НОЧЬ в ЗАБРОШЕННОЙ БОЛЬНИЦЕ С ПРИЗРАКАМИ! Такого я не ОЖИДАЛ!

Спустя две недели весь отснятый материал был пересмотрен несколько раз, нарезан и смонтирован заново. Потребовалось ещё некоторое время, чтобы наложить такую музыку, что подходила бы под атмосферу каждого отдельного кадра, и при этом не была забанена из-за авторских прав. Накануне ночью Годжо, удовлетворённый полученным результатам, поставил видео на загрузку и лёг спать. Уже к утру на его детище будут сотни тысяч просмотров и столько же лайков — он не имел в этом ни малейшего сомнения. На следующий день, едва открыв глаза, Сатору первым же делом открывает свой канал на Ютубе. И осознаёт, как грубо ошибся в своём предположении: для первых часов просмотров и лайков набирается предостаточно, но больше, всё же, было комментариев. Постойте, чего? Комментариев?.. Прямо на глазах их количество стремительно увеличивалось — в чём же дело? Лишь стоит Сатору раскрыть первую ветку, как перед глазами начинают маячить однотипные, похожие друг на друга, сообщения:

«Вы это тоже видели? Мне же не одному показалось?»

«Да, да! На 20 минуте 31 секунде!»

«Я тоже хотел отметить этот момент! Это же призрак? Там точно призрак?!»

«20:31, чекайте»

Призрак! Призрак на минуте 20:31!

Ладони Сатору мгновенно становятся влажными, и он открывает видео, не до конца разлепив сонные глаза. Не может такого быть, чтобы он, Итадори или Мегуми упустили какую-то фейковую деталь. Неужели где-то засветилась макушка Итадори? Или Мегуми не успел убрать ногу до того, как Сатору направил камеру в сторону коридора? — Погодите-ка, а это разве не практически конец видео?.. Он доматывает до двадцатой минуты и видит самого себя, только-только поставившего камеру на пол и вернувшегося на место, чтобы попозировать в халате для лучшего кадра на превью. Но ни на тридцать первой, ни на последующих секундах Сатору не замечает ничего сверхъестественного. И только лишь позже, зайдя в свой личный паблик в соцсети, он случайно наталкивается на обсуждаемый всеми скриншот. То был скриншот, очевидно, сделанный на моменте 20 минуты 31 секунды. Кто-то затейливый подкрутил фильтры и ползунки, высветлив картинку практически до самого максимума. Волоски на спине Сатору становятся дыбом от увиденного. Прямо за своей спиной он замечает крупный, нечёткий мужской силуэт. Даже в настолько плохом качестве Годжо способен различить длинные, распущенные волосы. Он вдруг осознаёт, что догадывается, нет-нет, он знает, кому принадлежит данный призрак. Но кто же он? И кем был на самом деле? Неужели эта неупокоенная душа причастна к разыгравшемуся перфомансу? «Об этом человеке сто процентов должна быть информация в архиве», — проскальзывает в голове навязчивая мысль. — Да как это вообще может быть по-настоящему?.. — Годжо откидывается на спинку стула, но расслабиться не позволяют одеревеневшие мышцы. Пожалуй, то был первый раз за всю карьеру, когда он был готов согласиться со своими хейтарами — несомненно, этот «призрак» был фейком! Означало ли это, что он обязан вернуться в проклятую больницу и убедиться в этом на месте?.. Да кто вообще в здравом уме рискнёт спуститься туда, где полы и стены окрашены кровью, снова?.. Дыхание Годжо урежается при одном лишь воспоминании взгляда того замученного мужчины. Хладнокровного, проникающего в самую душу, в глубине слезящихся глаз таилась чёрная ненависть к нему — точнее сказать, к его лечащему доктору. И, кажется, что-то ещё, некое неисполнимое желание, что поддерживала в терзаемом теле огонь жизни. «Когда-нибудь я сожру тебя заживо». «Да ну бред, я не возвращаюсь в одно место дважды. Что, по стране страшных мест мало?» — но Годжо приходится передумать, когда за два часа после выхода видео набирает более миллиона просмотров. Сотни обсуждений, тысячи тысяч комментариев и лайков… В конце концов, как истинный блогер и ютубер, Годжо был слишком падок на такую бешеную активность. Когда тебя обсуждают в интернете, когда из уст случайного прохожего вдруг можно услышать своё имя… Жажда популярности перебивает сомнение — невозможно получить желаемое без соответствующего риска. «Проду! Проду! На самом интересном остановились, нечестно!» — разве можно расстраивать преданных зрителей, таких же бесспорных охотников за призраками и другой нечистью, каким был и он сам? Идея для требуемой «проды» приходит незамедлительно. Уже через пару суток и столько же практически бессонных ночей грузовой фургончик снова останавливается возле бетонных стен молчаливой больницы. Выйдя из машины, первым делом Годжо осматривает снег и с облегчением выдыхает, не заметив никаких новых следов — следов чужого присутствия. В своём видео Годжо не упоминал точные координаты этой заброшки, но они наверняка уже были найдены его пытливыми фанатами. Последнее, чего хотелось бы сейчас — это наткнуться внутри на живых людей. Что же касается неживых… — Я пойду один, — Годжо раздаёт мальчишкам указания, поочерёдно направляя на каждого рацией. — Будьте на связи и следите, чтобы никаких других машин здесь не было. — Да в такую глушь ни один нормальный человек не сунется, — справедливое замечание Мегуми прерывается резким взмахом руки. — Оборудование проверили? Звук, свет? — Всё работает. И да… Вы действительно думаете, что призрак ответит вам, или нам уже запускать фотошоп? Этот скептический вопрос вызывает у Сатору ухмылку. Он поднимает с земли увесистый кейс и стряхивает с серебристых ручек нападавший снег. В его голосе ощущается непоколебимая уверенность. — У него просто нету выбора. К этой поездке и к этим съёмкам, что станут настоящей сенсацией, Годжо Сатору подготовился основательно. В его удобном кейсе было собрано всё оборудование, от любительского до профессионального, необходимое для обнаружения и фиксации паранормальных активностей. Камера с ночным видением, два термометра для выявления перепада температур, два датчика движения, что он оставит на входе в больницу и на нулевом этаже, несколько маленьких зеркал, свечи и, самое главное, диктофон для записи посторонних звуков, что обязаны проявиться при повторном прослушивании. Этот набор путешествовал с Годжо не по одной заброшке, но все эти замудрённые вещицы были не более, чем красивыми и атмосферными элементами его мистического шоу. Однако в этот раз всё будет иначе. В этот раз Годжо Сатору, скептик до мозга костей, не сомневается в исправности работы этих приборов. «План будет таким», — по дороге в больницу проговаривал он вслух для команды. — «Сперва пройдусь по архиву и поищу… Медицинскую карту этого призрака. Кто знает, ха-ха, может, и правда найду её среди всего беспорядка? Но много времени терять не буду, сразу же спущусь на подземный этаж. И там…» Голос Годжо, бодрый и громкий, предательски вздрогнул. Он спрятал свои сомнения за напускным смехом и кашлем. «А уже там я вступлю с нашей целью в паранормальный контакт». В тот момент Итадори и Мегуми незаметно переглянулись. Они не разделяли воодушевлённости Годжо, они просто не могли предполагать… Что видел и с чем столкнулся тот в прошлый раз. — Чего не сделаешь… Чего только не сделаешь ради подписчиков, — на подходе к больнице Сатору бессвязно бормочет себе под нос. Губы искажает кривая улыбка, он поводит плечами, сбрасывая напряжение. Годжо старается убедить себя в искренности говоримых слов. Не может признать, что есть и другая причина его повторного визита. Его собственное и личное, совсем чуточку нездоровое любопытство. На пороге главного входа и выхода в едином лице Годжо оставляет один из двух датчиков движения. Он записывает на камеру каждый свой шаг, любое совершённое действие. — Раз-раз, как слышно, приём, — Годжо зажимает кнопку, и спустя несколько секунд ожидания и шипения из рации раздаётся чёткий голос Итадори. — Слышно хорошо, а нас? Вы уже осматривали архив, приём? — Направляюсь в сторону архива. Посторонних не вижу, всё спокойно. Конец связи. Годжо убирает рацию и долго, протяжно выдыхает. С момента его последнего визита в регистрационном зале ничего не изменилось, разве что порог был припорошён наметённым снегом. И хотя внутри нет снегопада, гуляющий по коридорам ветер усиливает пронизывающий холод. Шкала термометра показывает стабильные «-7» градусов, но тёплая одежда и постоянное движение не позволят Сатору замёрзнуть. Единственное, чего не учёл он, было состояние психики. Волнение и предвкушение, непредсказуемость и нервное ожидание мистики не дают крови согреть ледяные, влажные ладони. — …И вот мы отправляемся в архив, — что и говорить, в рамках своего паранормального шоу Годжо был хорошим актёром. Его образ самоуверенного, бесстрашного охотника на призраков не мог не привлекать внимание менее храбрых обывателей. Людям нравилось сидеть дома и получать адреналин в безопасности, всего лишь глядя на сумасброда, в одиночку разгуливающего по криповым заброшкам. Народная любовь к подобному контенту приносила Сатору хороший доход. Однако популярность эта стоила определённую цену, даже если цена эта — риск собственной жизнью. — Посмотрите, а вот и архив, прямо здесь, за регистрационной стойкой. Годжо направляет камеру на себя, так, чтобы за его плечом можно было разглядеть ничем не примечательную дверь. Не переставая улыбаться, не с первой попытки он переступает гору хлама и мусора, кладёт ладонь на дверную ручку… — А-а? В смысле, закрыто? Растерянное, полное недопонимания личико Годжо наверняка стало бы прекрасным референсом для его молодых подписчиц-художниц. Он ставит запись на паузу, опускает камеру и делает в голове заметку: не забыть обрезать этот момент на монтаже. Разочарованию и досаде его не было предела, каким бы сочным получился кадр, открой он эту трухлявую дверцу! Сатору готов поспорить: за ней скрывается тьма коридора, в которой можно было бы разглядеть очертания нескольких деревянных полок. Полок, на которых хранились медицинские карты здешних пациентов. — Я нашёл архив, но дверь закрыта. Как открою, подсниму пару планов, и пойду на нижний этаж, приём. — Вас поняли, приём! — Конец связи. Годжо ставит камеру на регистрационную стойку, так что от удара взмывает вверх плотный пласт пыли. После чего поправляет её, чтобы луч закреплённого на камере фонарика светил точно на ручку. За время настройки высокочувствительные наушники не улавливают ни единого постороннего шума. Годжо убеждён: в кромешной темноте за его спиной никого нет, разве что где-то может наблюдать чёрный кот… — Открыть архив, осмотреть, что-то интересное заснять можно сразу… Потом закрыть, подснять снова, будто открываю впервые… — в попытке справиться с дверной ручкой он не перестаёт бормотать себе под нос. Странно, но это оказывается сложнее, чем казалось на первый взгляд — дверь просто-напросто заклинило. — Да не может быть, чтобы у меня не хватило сил открыть… эту… дверь! На очередном рывке дверь с грохотом распахивается, вынуждая Сатору по инерции отступить на несколько шагов. Он ударяется поясницей о край стойки, так что от боли чернеет перед глазами. Ещё не видя ничего перед собой, уже тогда Годжо чувствует что-то неладное. Ни затхлого запаха, ни шелеста падающих медкарт — ничего, что должно сопровождать настолько грубое открытие двери. В следующий раз, когда Годжо моргает и возвращает глазам привычную чёткость, он ни находит и слова, чтобы описать своё замешательство. Дверь в архив открыта, но проём, сам дверной проём оказывается заложен кирпичами. — Да не может… не может такого быть, — в неверии Годжо подходит к стене и стучит костяшками об кирпичи. Промежутки между ними заполнены цементом, и ровность выложенной конструкции подсказывает: эту постройку возвели не на скорую руку и вполне с определёнными намерениями. Кто знает, быть может, за этой стеной скрывается ещё, и ещё одна такая же? Приходится признать: архив замурован, и только снос всего здания, возможно, обнажит прячущиеся за цементом секреты. Годжо чувствует неприятный зуд внизу живота, его руки понемногу теплеют и покалывают. Наверно, именно так чувствуют себя хищники, когда их жертва ускользает за мгновение до смыкания челюстей. Столько контента, столько возможных обсуждений — чьё-то решение в прошлом ныне лишило его всего! — Погодите-ка, — на Годжо неожиданно снисходит озарение. Он оглядывается, после чего смотрит себе под ноги, кончиком носка принимаясь разгребать наваленный мусор. Не отыскав необходимого, он выходит из-за регистрационной стойки и берёт с камеры фонарик. — Да где же… Где же она была, где-то вот здесь… В стрессовой атмосфере мозг Сатору начинает работать на максимум. Он вспоминает: при первом визите где-то здесь, у лестницы, ведущей на второй этаж, были разбросаны какие-то бумаги. И именно тогда он поднял с пола чью-то медицинскую карту. Во время поисков голову Годжо занимает один мучительный вопрос: если архив давным-давно замурован, откуда же тогда взялась здесь, на полу, та медкарта? — Я же точно оставил её там, откуда взял, — посреди хлама он так и не находит желаемое. — Я же могу… Ну конечно! — лёгкий удар по щеке приводит в чувства. — Сатору, почему ты не додумался сразу? Мобильная связь переставала работать ещё при въезде в окраины бывшего военного города, но она и не нужна: видео про эту больницу было сохранено у Сатору в «загрузках». Он достаёт телефон и сразу мотает до нужной минуты — за время монтажа видео было просмотрено сотни раз. Вот он подходит к лестнице, вот наклоняется и подбирает карту… Рука Сатору вздрагивает, скованные судорогой пальцы впиваются в телефон до побеления костяшек. Под несколькими слоями одежды тело покрывается крупными мурашками, он прикладывает ладонь ко рту, в неверии, снова и снова перематывая на один и тот же отрывок. Да, он пересматривал видео десятки раз, но никогда, за неимением времени и сил, не всматривался в детали. Дыхание урежается и больше не вырывается из рта белёсым облачком. Годжо ставит на паузу и медленно, пиксель за пикселем приближает изображение на экране. В тот раз он заснял на камеру медицинскую карту настоящего психа. Пожелтевшую бумагу с расплывшимся от влажности текстом, в уголке которой была прикреплена чёрно-белая фотография. Знакомые, безжизненные глаза с хитрым прищуром смотрели на Годжо через экран телефона. Это было лицо того подопытного — 24-12. — Годжо, как слышно? Всё хорошо, приём? Знакомые голоса выводят Сатору из состояния оцепенения. Он попадает по кнопке рации не с первого раза. — Планы изменились, архив оказался замурован. Снять… снять ничего не получится, — Годжо хрипит и откашливается, тут же жалуясь на витающую в воздухе пыль. — Перехожу ко второму этапу. Выйду на связь, как спущусь на подземный этаж. Конец связи. «Я должен поискать эту карту. Куда она могла деться?» — злая решимость помогает не обращать внимание на жутковатость сгустившейся атмосферы. Сатору мыслит логически: карта слишком тяжёлая, чтобы гуляющий ветер мог сдуть или затолкать ту под какую-нибудь щель. Ни один живой человек не приходил сюда после него, значит, что и карту забрать никто не мог чисто физически. Тогда вопрос остаётся открытым. Куда могла деться эта медицинская карта? — Я найду тебя, — Сатору опускается на колени и принимается аккуратно приподнимать трухлявые доски. Мелкие камешки рассыпаются по сторонам с дробным стуком, нарушая мертвенную тишину. Белый фонарный луч подобен ищейке, что рыщет среди завалов в попытке отыскать пропавшего без вести. Годжо так увлекается поисками, что перестаёт замечать что-либо вокруг себя. Потому сердце его едва не останавливается, когда больничное спокойствие разрывает трель телефонного звонка. Резкий, механический звук усиливается наушниками тысячекратно: Сатору морщится и скорее снимает с себя технику, едва умудряясь сохранить равновесие. Замерев, так и оставшись сидеть на коленях, он глупо пялится на дребезжащую деревянную стойку. Регистрационную стойку, на которой стоял стационарный телефон. Тот самый телефон, провода которого были обрезаны. Состояние ступора не позволяет Сатору сдвинуться с места, он может лишь смотреть, только слушать, как телефонный звонок нарушает покой и пробуждает из теней тех, кто в них прячется. Осознание, что звук способен спровоцировать чьё-нибудь нежелательное появление, побуждает Годжо сорваться с места. Он подходит к стойке на нетвёрдых ногах, при виде стационарного телефона сердце его начинает стучать где-то под глоткой. Минутами ранее он поставил камеру на эту проклятую стойку. Мог ли удар спровоцировать запуск заржавелых механизмов?.. В глубине души Годжо знал ответ на этот наивный вопрос. Непрекращающийся звонок начинает действовать на нервы, нужно что-то сделать, что-то предпринять, чтобы вернуть этому месту законную тишину. В глазах Годжо, где за шириной зрачков не увидать радужек, отражается злосчастная трубка. Он кладёт ладонь поверх неё и чувствует, как мертвенный холод проникает под кожу. Сжимает пальцы и поднимает трубку, не прилагая усилий. В конце концов, и её пружинный провод был кем-то обрезан. — Алло?.. — Годжо вслушивается в монотонное шипение динамика. — Алло? Он сосредотачивается на белом шуме всем своим существом. Болезненная резь скручивает кишечник, когда из динамика раздаётся чёткая и бодрая речь. — Доктор? Док⬛⬛р Г⬛⬛ж⬛, добрый день! Годжо делает шаг назад, не выпуская из руки трубку. Открывает рот, но пересохшая глотка и онемевшие губы не позволяют вымолвить ни слова. Он узнаёт этот голос — голос молодой медсестры, что случайно столкнулась с ним плечом в коридоре нулевого этажа. — Добрый… день, — Годжо впивается в трубку обеими ладонями. Из-за силы сжатия трескается и осыпается краска. — Доктор… слушает. Ответа не последовало. Доносящийся из динамика раздражающий, трещащий шум напоминает помехи из рации. Спустя несколько мгновений медсестра снова выходит на связь. — Д⬛кто⬛? Доктор ⬛од⬛⬛! — её голос становится на тон выше, словно ей приходится кричать откуда-то издалека. — Ах, д⬛ктор, мы всем коллективом выражаем соболезнования вашей утрате! Ваш пациент ожидает вас в м⬛рге. Вы просили напомнить: не забудьте заполнить его м⬛⬛ицинскую карту! Сатору вздрагивает от её последних слов. Нет, это не может быть правдой, да что… Что вообще здесь происходит? Эта вещь, что должна быть за кирпичной стеной архива, или же где-то здесь, среди обломков и мусора… Почему она находится на том этаже? — А где… Где именно находится его медицинская карта? За шипящим шумом становится невозможно различить бодрый голосок медсестры. Единственное слово, повторяемое ею из раза в раз, побуждает Сатору скорее положить трубку. — М⬛⬛ицинская карта? Она в м⬛рге. В м⬛рге. В м⬛рге. В м⬛рге. В м⬛рге. В м⬛рге. Телефон больше не звонил. Если бы не крошки облезшей краски на влажных ладонях, Годжо посчитал бы, что всё произошедшее ему только почудилось. «Камера!» — он скорее подходит к камере, что всё это время стояла на стойке. Он заснял разговор с настоящим призраком — это сенсация, самый настоящий повод, чтобы войти в инфополе и быть обсуждаемым не одну неделю, а сразу несколько месяцев! — Н-нет!.. Нет, да как же так? Красный огонёк на камере, говорящий о беспрерывной записи, был сер и безжизнен. Годжо осматривает камеру со всех сторон, но не находит и намёка на повреждение. Не может такого быть, чтобы она выключилась при установке её на регистрационную стойку. Волна мурашек проходит по взмокшей спине. Выход техники из строя… Разве это не один из главных признаков паранормальной активности? Для восстановления крупиц утерянного рассудка Годжо связывается с командой. Свою задержку в регистрационном зале он объясняет подсъёмкой дополнительных кадров. Не даёт и намёка на случившийся контакт с призраком — не видит смысла будоражить психику мальчишек без… должных доказательств. — …Конец связи, — Годжо убирает палец с кнопки и переводит взгляд, долго и пристально всматриваясь в затёртый циферблат телефона. Страх перед неизвестностью и скептицизм борются в душе, и ни одна из сторон не одерживает победу. То, что видел он в прошлый раз, этот странный телефонный звонок — что это? Отголоски прошлого? Галлюцинации? Почему эта медсестра, его «ассистент» и «пациент» видели в нём одного и того же человека? Доктора?.. — Я должен понять, — за всё время съёмок ни в одном заброшенном здании Годжо не чувствовал себя настолько взбудораженным. Кто-либо другой при виде лестницы, ведущей на второй этаж, прислушался бы к вопящему инстинкту самосохранения: «Не ходи, не суйся туда в одиночку!». Он поднимает камеру, прикрепляет фонарик и поправляет съехавшие с головы наушники. Дурная улыбка искажает его бледное лицо. Ему хочется понять причину происходящего, в конце концов, он ведь не шарлатан и мошенник! Как сможет он продолжать называть себя «Охотником за призраками», если струсит и отступит, даже не попробовав сунуться в их логово? Его подписчики, десятки тысяч любимых зрителей жаждут увидеть похождения своего бесстрашного кумира. …После чего, конечно, они не один раз кликнут на манящую, ярко-красную кнопку «донат» под видео. «А, может, меня сейчас снимает скрытая камера? Может, это розыгрыш от Мегуми и Итадори?» — то была слабая теория, но и её нельзя было отметать без опровержений. Да и, откровенно говоря, бояться не было ни одной объективной причины. Он мог пугаться звонков с того света, реалистичных видений и таинственных звуков, но ничто из этого не было материальным, а значит, ничто физически не способно угрожать его здоровью и жизни… ведь так? — Ладно, доктор Годжо уже идёт к вам, — на слепом адреналине самоназванный «доктор» поднимается на второй этаж. По мере продвижения вглубь блока его энтузиазм немного затухает. Из головы никак не выходят слова медсестры. Как же так вышло, что его «пациент»… «Его» пациент очутился в морге? — Доктор называл того мужчину… То есть, «я» называл того мужчину идеальным подопытным, — живой звук голоса и беседа с самим собой помогает Годжо унять неровно бьющееся сердце. Он припоминает: ценность пленника заключалась в отсутствии рвотного рефлекса и «драгоценном рте» — что бы это ни значило. Тогда что привело к его смерти?.. Несчастный случай, передозировка, или же то было… Намеренное избавление от отработанного материала? «Ответ должен быть в его карте», — с этого момента Годжо ведёт перманентную съёмку. Обычно, во время перехода из локации в локацию, он выключал камеру для экономии заряда. Но только не сейчас, только не здесь, потому как… Что угодно могло случиться в любое мгновение. В любую секунду. После разговора с призраком — как бы абсурдно то ни звучало, — тело Годжо становится подобно пружине. Напряжённый до спазмов в нижней челюсти, на своём пути он освещает фонариком каждую стену, любой подозрительный угол. Наверно, именно так выглядят полицейские, что ищут прячущихся преступников. Не исключено, что и 24-12 был военным преступником. Не исключено, что его озлобленная душа наблюдает за Сатору в эту минуту. До кабинета главного врача и потайной лестницы, ведущей на нулевой этаж, Годжо добирается без происшествий. Во время спуска грудь сковывает кашель, лицо искажается в отвращении — он успел позабыть о царящем здесь смраде. — И всё же жаль, что камера не передаёт аромат, — Годжо начинает казаться, что в сырости и холоде неприятные запахи прошли своеобразный процесс консервации. От резкого металлического привкуса на языке во рту скапливается неприятно густая слюна. Годжо задерживает дыхание, насколько позволяют болящие изнутри лёгкие. Он направляет фонарик на тёмные, смазанные отпечатки — так выглядит запёкшаяся кровь, навечно въевшаяся в стены и лестницу. Как и в прошлый раз, нулевой подземный этаж восточного крыла больницы «Декабрь» встречает Годжо Сатору тотальной темнотой. В абсолютной тишине слышится звук перекатывающегося стекла — Годжо вздрагивает и едва не роняет камеру. — Это всего лишь сквозняк. Тебя, что, напугал ветер? — белый фонарный луч освещает длинный коридор, вот только мощности явно недостаточно. Он рассеивается, так и не дотягиваясь до самого конца. До противоположного конца коридора, где располагается морг. — Здесь кто-нибудь есть? Годжо достаёт диктофон и подносит его близко ко рту, чтобы минимизировать шум свистящего ветра. Выждав ещё пару секунд, он завершает запись и переслушивает ту несколько раз. При повторном проматывании не слышится ничего, кроме звука собственного голоса. Годжо не может решить, хорошо это, или же плохо. «Ладно, тогда поступим по-другому». — Мегуми? Мегуми, Итадори… Приём? Приём?.. — Да чтоб тебя, — Годжо удерживает кнопку рации ещё несколько секунд, но шипящие помехи так и не преобразуются в человеческий голос. — …оджо? …ас пло…о слыш… …ём?.. риём? — Итадори? — Годжо наскоро вытирает капли пота со лба. Он чувствует нездоровый жар, кусающий онемевшие щёки. «Уходи», — слабо стонет истощённый разум. «Мы перешагнём отметку в двадцать миллионов подписчиков меньше, чем за сутки», — говорит… другая часть его разума. — Ладно, — он выключает рацию и убирает ту насовсем. Ещё ведь до спуска предполагал, что связь здесь ловить попросту не будет: слишком глубоко, слишком далеко… Да и стены больницы, наверно, тоже не из простого кирпича, уж слишком хорошо глушился сигнал. «Холодно», — в руке Сатору термометр показывает стабильные «-13» градусов. Незначительный перепад от «-7» ощущается острее из-за подвальной сырости и непрекращающегося ощущения чужого, потустороннего присутствия. — Ха-ха, — Годжо проводит раскрытой ладонью по волосам, его смех эхом отражается от навсегда опустевших кабинетов. Он не двигается с места — да это же просто смешно. Вот чего, чего только он боится? Снаружи его команда следит за входом в больницу, значит, других людей здесь быть попросту не может. Темноту рассекает фонарик, из-за ветра и сквозняка шуршит тряпьё и перекатываются по полу разбитые флаконы и шприцы… Да сколько раз он был в подобных заброшках? А сколько раз настоящие призраки выходили с ним на связь?.. — Чем быстрее всё засниму, тем скорее уйду… И начну монтировать, да, — в какой-то момент Годжо испытывает к самому себе необъяснимую злость. «Прекрати. Да как тебе вообще не стыдно так жалко скулить?» — как же хорошо, что его мальчишки не видят своего лидера в таком компрометирующем виде. Куда исчезла его абсолютная самоуверенность? Да разве он не самый популярный блогер на всём Ютубе, что своим бесстрашием задаёт недосягаемую планку для подражателей? Годжо прикрывает глаза и долго вдыхает морозный воздух. Также медленно выдыхает, с несколько секунд наблюдая за растворяющимся в воздухе белёсым облачком. Последняя попытка выйти на связь оказалась тщетной, потому он перекладывает камеру с плеча на плечо, поправляет наушники и делает первый твёрдый шаг вглубь коридора. Не проходит и минуты, как он доходит до места, где впервые остановился, чтобы заснять для ролика то шикарное превью. Знакомый белый халат висит на стене — кажется, перед отъездом Годжо повесил его туда же, откуда и взял. Ведомый необъяснимым порывом, он ставит камеру на пол, как и в прошлый раз надевая халат поверх фирменной одежды. Не застёгивается, только проводит рукой по не разглаживающимся складкам. — А? — в кармане халата он случайно нащупывает что-то твёрдое. Годжо практически не удивляется, когда достаёт на свет тонкую, изящную оправу очков. По прошествии времени в них не осталось линз, а, может, здесь и вовсе никогда и не было стёкол. Главный врач больницы «Декабрь» Годжо Сатору надевает очки и поправляет сбившийся белый воротник. Отходит немного назад, чтобы снять себя в новом образе для очередного превью. Он не может не знать, насколько привлекательным выглядит сейчас со стороны, ему определённо идёт больничная тематика и образ всемогущего, в рамках этого заведения, человека. «Не заигрывайся», — напоминает он сам себе, поправляя очки на переносице. Проходит достаточно времени, но никакие галлюцинации и ведения прошлого так и не тревожат его разум. После внутреннего диалога, полного самокритики, Годжо больше не обращает внимание на странные завывающие звуки. Привыкает к темноте, что подтверждает успокоившееся сердце внутри расслабленной грудной клетки. — Здесь кто-нибудь есть? — живой и громкий, нахальный голос нарушает тишину и вынуждает тени зашевелиться. Термометр не фиксирует изменение температуры. Годжо достаёт диктофон и повторяет свой вопрос с ещё большей агрессией. — Если здесь кто-нибудь есть, дайте знак! Ответа не последовало. При повторном прослушивании записи диктофона Годжо снова не слышит ничего, помимо собственного голоса и белого шума. — И что, даже никакая медсестра мне не ответит? — его провокационное, вызывающее поведение безостановочно фиксирует камера. Он явно переигрывает, но именно таких эмоций и ждёт от него миллионная аудитория. Никто из зрителей не посмел бы играться с духами погибших или убитых, потому для этого существует он — неустрашимый, непревзойдённый охотник из одноимённой рубрики. «Надо идти», — подсъёмами с различных ракурсов он растягивает время и откладывает неизбежное. Так и не став свидетелем никакой паранормальной активности, Годжо проходит вперёд и останавливается напротив металлических дверей морга. Минутой ранее, не заходя вовнутрь, он осветил внутренности того кабинета, где во время видения содержался его личный пациент. Он не подметил ничего необычного: деревянное массивное кресло с распорками для рук и ног, металлические заржавевшие столики, сломанные стойки для капельниц и прочий мусор, что был и в других кабинетах. — Здесь кто-нибудь есть? Вы… Ты здесь, 24-12? Годжо переслушивает диктофон, но не разбирает в шумящей записи ни единого паранормального звука. Как бы то ни было, даже если 24-12 и провёл последние минуты жизни в этом кабинете, он был явно не из тех призраков, что по первому зову выходит на контакт. Этот факт даже немного расстраивает Сатору — как вообще кто-либо способен игнорировать его? От постоянного переноса камеры ноющей болью тянет плечи, наушники давят на виски — все неудобства просто обязаны окупиться. Немного поразмыслив, Годжо припоминает ту странную манеру речи, с которой обращался тот доктор к своему пациенту. — 24-12, открой рот и ответь своему… Э-э, своему любимому доктору. «Бл№ть!» — пробирающий до костей замогильный холод обдувает лицо Сатору, до крупных мурашек облизывая шею. — «Бывают же совпадения…» — Может, диктофон не работает? — но если на перемотке он слышит себя, значит и голоса призраков обязан услышать. Очередная сумасбродная идея приходит в голову: он может лишь предполагать, но что, если призрак 24-12 отзовётся на собственное имя? И это имя… Оно точно должно быть в его медицинской карте. — Ладно, тогда… Перед тем, как не без труда распахнуть тяжёлые, скрипящие на всю больницу двери морга, Годжо оставляет у порога второй датчик движения. Он заходит внутрь помещения и плотно задвигает за собой с трудом поддающиеся дверцы. Каждая из них в верхней трети имела стеклянную вставку, грязную и потускневшую. Но даже несмотря на мутность, по ту сторону стекла можно было без труда разглядеть зелёную, периодически моргающую лампочку датчика. То факт, что вся имеющаяся под рукой техника работает исправно, вселяет в Годжо уверенность. Он остаётся непоколебимым в своём желании контакта с призраком 24-12. Годжо привык получать всё, чего бы ни захотел, и он не покинет эти стены без удовлетворения столь эгоистичного желания. — Ну и жутко же здесь… — в его голосе не слышится страх, скорее, наоборот, азарт сумасбродного исследователя. Он усмехается и бегло освещает всё помещение морга. То был достаточно просторный секционный зал, где стены и полы, согласно нормам, были выложены кафельной плиткой. Когда-то она была чистой и белоснежной, но теперь, по прошествии времени, множество мелких, уродливых трещин исказило её лик. — Давненько здесь не проводили санитарного дня… В центре зала располагался массивный секционный стол. Луч света падает на сухую поверхность, погребённой под толщами пыли. Несмотря на сырость, непокрытые пылью участки блестели как новенькие — спасибо нержавеющей, устойчивой к коррозии, стали. В центре секционного стола, как и полагается, располагалось сливное отверстие. Годжо передёргивает от отвращения, когда он замечает в отверстиях слива чьи-то тёмные, длинные волосы. Вся поверхность стола оказывается покрыта выцветшими, где-то более жёлтыми, а где-то более коричневыми пятнами. Это кровь, или же другие биологические жидкости?.. Сейчас это совсем не важно. Осмотр стола занимает не больше минуты, когда всем его вниманием овладевает толстая тетрадь, лежащая у края одного из бортиков. Годжо светит на разбухшие, волнистые листы — вот оно, доказательство реальности происходящего. Несомненно, то была медицинская карта 24-12. Та самая, что каким-то загадочным образом пропала с первого этажа и очутилась здесь. Но перед тем, как взять карту в руки и начать читать, Годжо тратит ещё несколько минут, чтобы зажечь и расставить полукругом десяток свечей. Их тёплый, тусклый свет немного разряжает напряжённую атмосферу. Лишь только тогда, когда ещё несколько дополнительных источников света появляются в зале, Годжо замечает на противоположной от входа стене какие-то странные ручки. От осознания увиденного замедляется дыхание. То было множество ячеек-камер для хранения трупов. — Но там ведь не может никого быть, не так ли? — он задаёт этот риторический вопрос своим подписчикам. Прошло уже столько лет, что все тела — если он там есть, — должны были истлеть или мумифицироваться. — Знаете, у меня определённо нет желания тревожить покойников. Эти слова прозвучали несколько лицемерно с его стороны. Однако Годжо был «Охотником за призраками», а не за их прижизненными телами, так что… — Итадори? Мегуми? Как слышно, приём? Создаётся впечатление, что в этом месте усиливается раздражающее шипение белого шума. Годжо окончательно убеждается в бесполезности рации, а значит, никто не станет свидетелем его контакта с паранормальным. Медленным, осторожным шагом он подходит к секционному столу и берёт карту в руки, практически не дыша. Он ставит камеру на бортик и направляет объектив на себя, чтобы с первого дубля запечатлеть свои живые эмоции от первого чтения. «Настоящая», — не сон и не видение, материальная медицинская карта в его руках некогда принадлежала здешнему пациенту. Мелкая мышечная дрожь, порождённая волнением и предвкушением, охватывает тело Сатору. Глядя прямиком в камеру, он неторопливо открывает тетрадь на самой первой страницы. — А-а? — не сдержавшись, он разом пролистывает всю медкарту от начала до конца, и обратно. Не может поверить, не может спрятать от лика публики своё разочарование. Было глупо предполагать, что «волнистость» страниц никак не отразится и на их содержании. Во времена работы больницы все карты пациентов велись от руки, и большая часть чернил ныне расплылась синими и чёрными пятнами. Но что-то было не так — Годжо нутром это чувствовал. Он открепляет фонарик от камеры и берёт тот в руку, направляя яркий свет на жёлтые листы. Сердце пропускает удар, когда он обнаруживает практически не тронутую фотографию больного. Мужчина со знакомым, спокойным лицом и глазами, полными презрения, смотрел прямо на него. То была фотокарточка, какую делают на какой-нибудь паспорт, но и её небольших размеров хватало, чтобы ощутить тяжесть негативной энергетики этого человека. Годжо продолжает читать, практически сразу же в его глазах вспыхивают искры. Он находит то, что искал, но не торопится прочитать написанное вслух. Годжо догадывается, что слова эти могут тут же призвать нематериального гостя. Под чёрно-белой фотографией шли строки с характеристикой пациента. Среди них было и фамилия, и имя. «Сугуру Гето». Рядом был приписан уже знакомый Сатору кодовый номер, однако далее большинство строк подверглись воздействию времени. Разобраться в расплывшихся рукописных буквах практически невозможно, вот только упрямству Годжо было не занимать. После информации о дате рождения и группе крови пациенту давалась подробно расписанная характеристика. Та причина, по всей видимости, из-за которой человек… обречён встретить свой конец в этих подземных стенах. «…Сугуро Гето, командир… подразделения… при выполнении наземной операции в… совершил военное преступление… идеологическое… преступление против своего подразделения… предательство своих людей», — во время прочтения Годжо старается уловить общую суть написанного. — «112 человек состава были зверски… уничтожены после конфликта на фоне… спасены… две девочки возрастом…» — Да кто это вообще писал? Можно было попонятнее? — на основании крупиц информации Годжо пытается собрать картину воедино. Он предполагает, что Сугуро Гето был выходцем из этого военного городка, ныне заброшенного. Был, судя по комплекции и тяжести взгляда, далеко не последним человеком среди себе подобных. Был военным особого назначения, потому как… За совершённые преступления простых людей сажают за решётку. Что же касается людей особых… «Военные хранят тайны, их нельзя держать в общих тюрьмах», — быть может, Сугуру и правда отправили сюда на принудительное лечение? Могло ли совершённое злодеяние стать следствием некого психического расстройства? По какой-то причине Годжо слабо верится в эту теорию. Он встречался с фиолетовыми глазами всего однажды. Для человека, что находился в его ситуации, взгляд Сугуру был слишком спокоен. Слишком рационален, словно все пытки и опыты, которым он подвергался, совершались с его негласного позволения. Годжо увлекается расшифровкой символов настолько, что не замечает слабое колебание огоньков свечей. Не обращает внимание, снова и снова потирает кончик носа, ставший вдруг слишком холодным по непонятной причине. «Заключённому… Подопытному 24-12 присваивается опасность… уровень чрезвычайный. Показатели силы, ловкости… Требуется дополнительная фиксация и седация для физического контроля». «Подождите… Здесь почерки различаются», — в неосознанной попытке согреться Годжо переступает с ноги на ногу. Он перелистывает страницу взад-вперёд и делает вывод: до этого момента медицинская карта заполнялась медсестрой. Далее же, если судить по неформальному содержанию написанного, этот документ вёлся совсем другим человеком. «…Было глупо предполагать, что заключение физической оболочки сломит дух такого убеждённого человека… Необходимо брать под свою опеку», — по мере чтения аккуратный, практически печатный почерк медсестры сменяется на более небрежный и размашистый. Глядя на завитки и необычные наклоны, Сатору, кажется, видит улыбчивое лицо главного врача практически наяву. — «…Своим… голосом… словами, убеждениями, что выходят из чересчур… широкого рта… довёл до суицида три единицы обслуживающего персонала…» «…Поразительная выносливость… открытие… нет рвотного рефлекса…» — по мере заполнения персональная карта начинает напоминать личный дневник доктора. Всё более неразборчивый почерк давал ясно понять: никто, помимо автора записей, больше никогда не получит доступ к этой медкарте. Однако Годжо не составляет труда разобраться в написанном. В конце концов, в его собственном почерке и почерке главного врача находятся странные схожести. — «Перегрыз сухожилия указательного и среднего пальцев ассистенту, что должен был совершить дачу препарата… Пришлось провести скромный мастер-класс, небольшое обучение для младшего персонала. Главный принцип в добросовестной фиксации головы и использовании роторасширителя…» «24-12 перегрыз роторасширитель, повредив круговую мышца рта, и нанёс увечья двоим… С этого дня беру проведение лечебных манипуляций под свой контроль. Примечание: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не допускать травматизации губ, слизистых щёк и глотки». Щёки Годжо, до сих пор бледные от холода, покрываются едва заметным румянцем. Создаётся стойкое впечатление, что он и правда не должен — никто не должен, — быть свидетелем написанного в этой медицинской карте. С каждой страницей почерк главного врача становился всё более «игривым» и стремительным, словно мысленный поток выливался на бумагу под влиянием некого душевного порыва. «…Реакция тела стоит того, чтобы мучительно испытывать его терпение. Губы пересохли и растрескались, уголки кровоточат — не забыть нанести лубрикант. Он знает, что я способен войти в его глотку по запястье, но из раза в раз упрямо продолжает смыкать челюсти — до чего опасный капкан. Запросить больше экспериментальных лекарственных средств, чтобы чаще контактировать со ртом. Его горячая влажность, упругость напряжённого языка и гладкость, скользкость стенок глотки ни днём, ни ночью не покидают мысли…» «Он хочет меня сожрать, он хочет меня сожрать, он хочет меня сожрать, он хочет меня… В период проведения лечебных манипуляций очертания его membrum virile кажутся… более очевидными…» Годжо остаётся догадываться, что означает membrum virile, исходя из контекста написанного. Неожиданные откровения заставляют сердце биться быстрее, и даже кончики пальцев его на доли секунды возвращают утерянное тепло. В секционном зале замогильный холод пробирает до самых костей. Годжо понимает это тогда, когда перелистывает карту на последнюю страницу. Последнюю заполненную страницу, пестрящую жирно зачёркнутыми и перечёркнутыми словами. Эти хаотичные записи совсем не подходили доктору, контролирующему каждый вздох пациента. На жёлтой, иссохшей бумаге был вымещен гнев и самый откровенный, самый настоящий страх. «…Нижняя челюсть… челюсть… двусторонний невправимый вывих нижнечелюстного сустава…» Годжо захлопывает медкарту и морщится от фантомной, тянущей боли в нижней челюсти. Яркое, живое и подробное описание последних минут жизни Гето Сугуру оставляет на душе липкий след. Он видит глазами доктора, как по искажённому судорогой лицу безостановочно течёт слюна, как по щекам, где растянут каждый мускул, ползут нескончаемые слёзы. Лишённый возможности говорить, несчастный подопытный вынужден мычать и стонать — любая попытка вернуть челюсть на место, изуродованную и отвисшую, оканчивается беспрецедентным провалом. Остаётся только догадываться, какую острую, нестерпимую боль испытывал 24-12. Решение, принятое доктором, казалось жестоким, и в то же время милосердным. Болюс, невообразимо крупный чёрный шарик был помещён им глубоко в глотку Сугуру. Он убеждён, что полукольца трахеи обязательно уступят давлению инородного тела в пищеводе. Благодаря асфиксии и боли 24-12 потерял сознание практически мгновенно. От описания этой ужасной смерти волосы на макушке Сатору приходят в движение. Мурашки волнами проходятся по телу как при лихорадочном ознобе. Заключительная запись в медкарте содержала в себе пугающее послание. Оно было оставлено почерком, лишённым прежних весёлых «завитушек». Непоколебимая уверенность исходила от каждого медленно выведенного слова. Это были слова высокомерного, амбициозного человека, никогда не сомневающегося в собственной силе. Годжо окончательно убеждается в том, что главного врача больницы «Декабрь» и военного преступника без рвотного рефлекса связывали отношения непонятного рода. «Я переодел тебя в белую сорочку… крепко затянул узлы завязок…» «Я оставил твоё тело в камере номер "3"…» «Я запретил кремировать твоё тело…» «Я приду за тобой…» «Не смей умирать…» «Не смей умирать». — П-почему… да почему я так дрожу? Последние минуты тело Сатору колотило от ужасающего холода. Ему приходилось напрягать глаза, чтобы вчитываться в буквы, пляшущие из-за дрожи в руках. Только теперь, когда медкарта Гето Сугуру была отложена им в сторону, приходит осознание неестественности происходящего. С содроганием и откровенным недоверием он вдруг замечает несколько потухших свечей. В этом секционном зале откуда-то явно сквозило, да так, что ледяной ночной ветер выстудил помещение в считанные минуты. Годжо достаёт термометр и долго, долго всматривается в едва заметную красную шкалу, что опустилась ниже, чем минимальная отметка в «-50» градусов. Он встряхивает инструмент, но шкала упрямо отказывается ползти вверх. Между бровей Сатору залегает крупная морщинка. Невозможно было отрицать: в зале стало сильно холоднее. Но как термометр мог сломаться? И разве человек вообще способен выжить при такой… такой паранормальной… паранормальной температуре? Аномальный холод, несколько потухших свечей и содержание медкарты вынуждают Годжо испытывать волнение на грани с всепожирающим страхом. Он не позволяет себе паниковать перед безразличным оком камеры. Обещание настоящего контакта с призраком было дано на огромную аудиторию — отступи он сейчас, и тысячи тысяч дизлайков обрушатся на голову кумира — на его голову — от вчерашних преданных фанатов. Настроение публики изменчиво, обманчиво и непостоянно, а хейтеры и завистники только и ждут, как обвинить его в намеренной порче термометра и свечах, погасших «по таймеру». Перед тем, как совершить головокружительный и надругательский поступок, Годжо поправляет оправу очков и приводит в порядок сбившиеся рукава халата. То, что было написано в «личном дневнике доктора», поистине ужасающе, но он не может уйти, не проверив написанное вживую. Ни одному зрителю, ни одному блогеру никогда бы не хватило смелости просто подойти к холодильным камерам. Годжо обходит секционный стол и останавливается возле стены, усеянной десятками металлических ручек. Потяни одну, и за ней на свет покажется длинный стол с возлежащим покойником. Стук крови в ушах заглушает все звуки, улавливаемые наушниками. Нет никаких сомнений в том, что трупов в камерах быть просто не может — слишком много времени прошло с момента закрытия больницы. Возможно, там лежат кости, зубы, волосы… Но точно не разложившиеся, изуродованные тела. Годжо убеждает себя в этом настолько, что не замечает, как хватается за ручку третьей по счёту холодильной камеры. Тянет на себя, не без труда, с жутким скрипом вытаскивая наружу металлический стол. «Никого», — по какой-то причине гладкая, покрытая пылью поверхность не привносит в душу покоя. В секционном зале становится темнее ровно на одну свечу. Хаотичные мысли рождаются и тут же сталкиваются в разболевшейся голове. Если труп Гето Сугуру был оставлен здесь, если никто, кроме главного врача, не имел к нему доступ… Если существовал строгий запрет на кремацию, то куда же… Куда тогда делось тело? Глядя прямо перед собой, бездумно разглядывая чистый стол и стенки холодильной камеры, Годжо вдруг замечает едва заметное, то появляющееся, то исчезающее зелёное свечение. Пульс подскакивает в мгновение ока: он оборачивается и видит, как за стеклом входных дверей неистово моргает датчик движения. Дальности фонарика не хватает, чтобы выхватить из темноты причину срабатывания сигнала за дверьми. Сказать точнее, никакого сигнала — звукового сигнала — не было. При обнаружении малейшего шевеления датчик движения обязан был громко запищать, да хотя бы единожды. Зрачки в глазах Годжо Сатору, неповторимого и неустрашимого «охотника за призраками», расширяются во всю радужку. Это могло означать только одно: на датчике движения кто-то намеренно выключил звук. И этот кто-то определённо знал своё дело, этот кто-то, будучи незамеченным, желал подкрасться к Годжо со спины. Этот человек… или же не человек, возможно, проходил специальную подготовку, не исключено, что подготовку военного рода… Годжо всматривается в темноту за дверьми до сухости и боли в воспалённых глазах. Вечный покой секционного зала разрывает оглушительный грохот: Годжо тут же снимает наушники и вертит головой в попытке отыскать источник внезапного звука. В замешательстве он выпускает из виду входную дверь морга. Ему приходится направить луч света на стену холодильных камер. Стол камеры «№3», который Сатору достал, потянув за ручку минутой ранее, был задвинут обратно вглубь холодильной ячейки. Слишком, слишком тяжёлый, со скрипящим задвижным механизмом, этот стол невозможно закатить внутрь без воздействия внешней силы. Голову Годжо будто обдают кипятком, он чувствует болезненное покалывание в замёрзших, онемевших губах. В издёвку, будто находясь под влиянием внешней энергетики, ручной фонарик моргает несколько раз. Ледяными, не слушающимися пальцами Годжо достаёт диктофон. Зажимает ногтем кнопку и задаёт единственный, напрашивающийся вопрос. — Здесь кто-нибудь есть? Белый свет фонарика смешивается с зелёной пульсацией датчика движения. Неприятный, ноющий спазм скручивает кишечник, неиллюзорное ощущение незримой угрозы вызывает слабое чувство тошноты. Годжо нетерпеливо перематывает запись и прислоняет диктофон к уху, прослушивая снова. Он погружается в монотонный белый шум всем своим существом. Слышит собственный вопрос, настырный, не раз прозвучавший в больничных стенах, где последнее слово теряется в дребезжащих помехах. Он до последнего отказывается верить, отказывается признавать существование шанса нарваться и всё же получить ответ. Годжо дёргает головой так резко, что едва не сбрасывает с лица крепко сидящую оправу. В белом, неясном шуме диктофона раздаётся надтреснутый голос. «П о з а д и т е б я». Годжо роняет диктофон прямиком на последние из горящих свечей. Рефлекторно тянется за пазуху, но так и не достаёт спрятанную перцовку. Мигание фонарика становится неистовым, он встряхивает ладонью и несколько раз с силой стучит по пластиковому корпусу. На удивление подобное неласковое обращение помогает выровнять свет, только вот яркость фонарика становится ниже на несколько тонов. Темнота секционного зала давит на плечи физически, сгущается так сильно, что её невозможно рассечь бледным лучом. Датчик движения перестаёт моргать, только статичный зелёный свет частично видится за стеклянными вставками. Частично, потому как некая тень закрывает собой несколько лампочек. За входной дверью морга Годжо видит отчётливый силуэт, силуэт с размытыми, но явно человеческими контурами. Он неосознанно задерживает дыхание и напрягает мышцы так сильно, что перестаёт дрожать от нестерпимого холода. Выдыхает белёсое облако и медленно направляет фонарь на мутное, грязное стекло. Он видит человеческое лицо. Мертвенно-бледное, со смутно знакомыми чертами, как если бы кто-то оживил чёрно-белую фотографию из одной конкретной медкарты. По вискам Сатору стекает пот, и горячая кровь стынет и сгущается в жилах. От лица из видения прошлого не остаётся ничего знакомого. Белые глаза, лишённые радужек и зрачков, запали вовнутрь округлых, неестественно широких орбит. По ним невозможно отследить траекторию взгляда, но Годжо чувствует — этот человек смотрит на него. Распущенные длинные волосы струились по плечам и сливались с коридорной темнотой — когда-то давно, во время пыток эти волосы скрывали за собой хитрый прищур фиолетовых глаз. У Годжо не остаётся сомнений в том, чей призрак ныне недвижимо стоит за дверью. Это был призрак Гето Сугуру, военного преступника и вечного пленника с ролью подопытной мыши. Отражение его предсмертных страданий выражалось не столько в закатившихся глазах-пустотах, сколько в аномально раскрытом рте. Оба сустава выпали из своих впадин, отчего отвисшая нижняя челюсть болталась безвольно и непроизвольно. В этом открытом и искажённом, вытянувшемся рте не было и намёка за зубы или язык — только чёрная пропасть, разверзнувшаяся вплоть до ключиц. Годжо вздрагивает от вида изуродованного лица, однако теперь, когда виновник паранормальной активности явился собственной персоной, внутреннее напряжение сменяется на нездоровое любопытство. Он убеждается окончательно, что призрак не способен причинить вреда, когда бесплотные руки проходят сквозь двери морга. «Н-да, значит и перцовка бесполезна», — каким только образом он вообще собирался воздействовать аэрозолем на нематериального духа? — Эй. Эй, привет, — дрожащей рукой — не от страха, от невыносимого холода, — Годжо тянется к камере, стоящей на секционном столе. Он не выпускает призрака из поля зрения фонарика, следит за каждым плавным движением. То ли от холода, то ли от сбоя внутренних систем корпус начинает дымиться. С хлопком, сопровождающимся звуком падающих осколков, лопается объектив камеры. Годжо обязательно переживёт встречу с призраком. Чего он точно не переживёт, так это потерю всего отснятого материала. Не выпуская ни фонарик, ни камеру из рук, Сатору делает шаг назад, когда всё тело Гето Сугуру материализуется в зале. Даже будучи мёртвым, этот человек производил устрашающее впечатление. Крупное, литое, пропорциональное тело выдавало в нём военного особого назначения, развитый мышечный корпус не могла скрыть даже мешковатая белая сорочка. Внутренние сгибы обеих мускулистых рук были истыканы множеством игл, несколько катетеров и систем, болтаясь, до сих пор были вставлены вовнутрь. — Привет, — голос Годжо тих, немного игрив и достаточно спокоен. Не стоит забывать, пациентом какого учреждения являлся этот человек — зачем провоцировать лишний раз? Тем не менее, он не торопится подойти к призраку ближе. Между ними находится секционный стол — единственное препятствие, что дарует мнимое чувство защищённости. — А ты… Не моргая и не отводя взгляда от призрака, Годжо медленно опускается на колени и наощупь находит уроненный диктофон. Выпрямляется и тут же подносит устройство ко рту. — А ты меня здорово напугал, ха-ха. Слушай, ты выглядишь слишком клишированным даже для призрака. Дыхание Годжо глубоко и размеренно, он прикладывает все усилия, чтобы сохранять внешнее спокойствие. С момента прохода через дверь Гето Сугуру больше не двигается. Его голова повёрнута в сторону Годжо, пустой взгляд и изломанный рот пугают страшнее любого кадра из фильма ужасов. Во время перематывания диктофонной записи Годжо слышит белый шум и собственный голос. Пульсация в висках усиливается, когда среди неясных помех слышится ещё один отчётливый голос. «Р⬛зве ты не пр⬛шёл за мн⬛й?» «Это по-настоящему, это всё по-настоящему!» — душевный восторг неблагоприятно сказывается на измученном темнотой сознании. В погоне за контентом и популярностью Годжо совершенно утрачивает ощущение страха. — Да-да, я пришёл именно за… Погодите-ка. От осознания того, что он неправильно понял вопрос, руки покрываются мурашками. Годжо Сатору, топ-1 Ютуба и просто самый лучший из всех блогеров, действительно пришёл по душу Гето Сугуру, то есть, буквально по его душу… Вот только… Только… Кого сам Гето Сугуру имеет в виду, обращаясь к нему на «ты»?.. «Я выгляжу как он!» — за всей нереальностью происходящего Годжо совсем забывает о своём внешнем виде. Неудивительно, что призрак спутал его с главным врачом этой больницы — в конце концов, Годжо был подозрительно похож на человека с картины над его кабинетом. — А? Нет-нет, ты путаешь меня с… «Что за?..» — он дёргает рукава и пытается поддеть пуговицы, но белая, плотная ткань медицинского халата прилипает к нему второй кожей. При попытке снять очки лёгкая, тонкая оправа намертво приклеивается к лицу. Это злополучное место настойчиво навязывало ему определённую роль. — Понимаешь, я блогер, снимаю видео на ютуб и… Тебе вообще о чём-нибудь это говорит? Как и больница, как весь военный город, пришедший в упадок, Гето Сугуру был порождением прошлого столетия. Он так и остаётся недвижимо стоять, отсутствие дыхания и пульса делают из него криповую статичную картинку. Годжо поднимает камеру выше головы и поворачивает её на себя. Красный огонёк говорит о бесперебойной записи — беспокоиться не о чем. Ему становится немного жалко лопнувшей линзы объектива — с другой стороны, с дефектом изображения не потребуется накладывать поверх дополнительные фильтры. — Кто не верил в меня, кто называл обманщиком и любителем постановы — что скажите теперь? Годжо поворачивается спиной к призраку и направляет камеру так, чтобы оба действующих персонажа попадали в поле её зрения. Доктор и его мёртвый пациент в одном кадре — ну чем не шокирующее превью-байт? — Главный врач больницы «Декабрь» Годжо Сатору ведёт прямой репортаж с места событий, — в осколках линзы камеры можно заметить отражение двух маленьких фигур. — Мой личный пациент — вы все его видите, правда? — согласился дать небольшое интервью, касаемое местного лечения. Пожалуйста, оцените качество оказываемый услуг по шкале от одного десяти. После всего прочитанного и… увиденного в этой больнице слова Годжо кажутся неприкрытой издёвкой. Годжо решает рискнуть и спровоцировать призрака на активность. Если тот будет просто стоять в кадре… Не получится растянуть хронометраж, чтобы вставить один, а то и два рекламных ролика. «Тем более, они так и общались», — содержание медкарты оставило неоднозначное впечатление. Их контакт, практически каждый контакт сопровождался напряжением, недосказанностью и атмосферой, неподобающей даже при «экспериментальном» лечении. Но даже если в данную минуту сам Годжо выглядит как тот главный врач… Разве события прошлого имеют к нему какое-либо отношение? — Пациент Гето Сугуру под кодовым номером 24-12, поздоровайся с подписчиками, — лучезарная, натянутая улыбка искажает лицо Сатору. Он не моргал с того момента, как поднял камеру над головой. До рези в глазах всматривается в осколки объектива, в силуэт-отражение позади себя. — Гето, твой… твой рот не позволяет говорить? Если ты здесь живёшь, я могу прийти в другой раз — может, сделаем коллабу? «Да серьёзно, что ему ещё надо?» — Годжо выдыхает и прикрывает веки, забывшись, мгновенно распахивает глаза. Его дыхание урежается так сильно, что грудная клетка практически не колышется, как у мертвеца. В отражении камеры призрак Гето Сугуру стоит неподвижно, только вид его искажённой, распахнутой челюсти становится более отчётливым. Годжо опускает камеру и оборачивается со скоростью кошки. Он готов поклясться — этот призрак стал ровно на один шаг ближе. — Это была хорошая попытка скримера, но, эй, тебе лучше оставаться на месте. Диктофон в руке оживает по собственной воле. Секунды шипения сменяются замогильным, низким голосом. «Ты… б⬛л всегд⬛… таким. Прячешь уязвимость за кривой улыбкой. Больн⬛ца разрушена, утеряна сила, абсолютная власть… Моё прикова⬛ное тело, мои запястья и гол⬛ни, привязанные до онемения, позволяли тебе чувствовать т⬛тальный контроль… Неприкасаемый д⬛ктор, что вёл себя так легкомысленно передо мн⬛й, ни во что не ставя угрозу…» По какой-то неведомой причине Годжо больше не намерен шутить с призраком. На доли секунды в его сумасбродной голове мелькает мысль: «Если я выживу — это будет топ-1 видео на канале. А если не выживу… ну, наверно, это тоже будет хайп?..» Гето Сугуру делает шаг вперёд — настолько стремительный, что сердце не успевает пропустить удар. Его походка дёргана, движения хаотичны — Годжо делает несколько шагов назад и огибает секционный стол по кругу. Ему кажется странным, что Гето не проходит сквозь стол — намеренно играется, он ждал столько лет, когда хищник и жертва поменяются местами. Годжо вынужден принять тяжёлое решение завершить съёмку. Где-то на подкорке он осознаёт: призрак нематериален, и потому никак не способен причинить ему физические увечья. Намерения Сугуру, когда рот его не по своей воле раскрыт так широко, становятся слишком очевидны. За считанные секунды Годжо оказывается у дверей морга, только вот ни на одной из них не оказывается ручек. Он вжимается спиной в двери и поднимает фонарик, словно свет способен рассеять бесплотного озлобленного духа. «Что происходит?» — потеря контроля над происходящим становится для Годжо сущим кошмаром. Оправа на его лице не имела линз, но очки запотевают, как если бы он зашёл с улицы в тёплую комнату. Потеря зрения вынуждает замереть на месте. В следующий раз, когда мираж рассеивается, Годжо светит фонариком, но не видит ничего, кроме зияющей темноты. Раскрытый, голодный рот Гето Сугуру находится от него в полушаге. Брошенный диктофон трещит и шипит, медленно транслируя потустороннюю речь. «Я знал, что ты вернёшься, тело… другое, но душа… такая же. Вспоминай же, ты зн⬛ешь как никто ин⬛й — на меня можно положиться. Я человек слова, я ведь об⬛щал… что когда-нибудь с⬛жру тебя заживо?» Годжо не успевает ответить, как чувствует лёгких холодок в центре грудной клетки. Он опускает голову и видит, как призрачная рука проходит его грудь насквозь. В его помутневших, широко распахнутых глазах отражается позорный испуг. Он настолько убедил себя в своей же неприкосновенности, что откровенное вмешательство в тело вызывает неподдельную злость. Годжо чувствует шевеление пальцев там, где за рёбрами у живых людей размеренно бьётся сердце. Головокружительная слабость накатывает единой волной, в мгновение ока сменяясь ощущением невесомости. В следующий раз, когда Годжо открывает глаза, он чувствует себя необычайно свободным и лёгким. Колени подгибаются, он садится и чувствует холод всей поверхностью кожи. Не до конца придя в себя, Годжо вертит головой и вдруг видит собственное, нешевелящееся тело со стороны. — Почему я?!.. Из открытого рта не исходит ни единого членораздельного звука. Почему, почему его тело вдруг стало таким огромным? Он осознаёт происходящее только тогда, когда «пол» под его ногами приходит в движение. Годжо Сатору, непревзойдённый ютубер и блогер, бесстрашный «охотник за призраками» находит себя сидящим на ладони Гето Сугуру, будучи целиком обнажённым. Ни белого халата и даже очков — ничего не способно прикрыть его неожиданную наготу. «Вернуться! Вернуться в тело!» — душа Годжо, его сознание собственной персоной, что было изъято из груди хозяина таким грубым и бестактным способом, на инстинктивном уровне стремиться вернуться обратно. Годжо поднимается на ноги и делает уверенный шаг в сторону самого себя. Его ступни вязнут в складках кожи, и тут же несколько пальцев ловят его, придавливая к ладони как пытающееся сбежать насекомое. Раскрытый, неспособный сомкнуться рот Сугуру кажется чёрной дырой, всепоглощающей, всепожирающей пропастью. Прямо сейчас Годжо Сатору съедят точно так же, как некогда проглатывались один за другим болюсные шарики.