НОЧЬ в ЗАБРОШЕННОЙ БОЛЬНИЦЕ С ПРИЗРАКАМИ! Такого я не ОЖИДАЛ!

— А-ха!.. Ха!.. Удушающий кашель сдавливает глотку Годжо, каждое сокращение груди отдаётся резкой болью под рёбрами. Не в силах отдышаться и всё продолжая задыхаться, он делает несколько шагов вперёд и упирается руками в секционный стол. Обжигающий холод металла позволяет ему частично вернуть рассудок. Фантомное ощущение кислоты, попавшей в нос и залившейся в рот, вызывает стойкое чувство тошноты. Он облокачивается на стол всей массой своего тела. Под одеждой, под белым халатом руки, ноги и живот до сих пор, кажется, трогают гладкие скользкие слизистые. Годжо чувствует пульсацию между ног, где вся область паха и ягодиц мокрая от затёкшей слюны. Он больше не способен отличить паранормальное от реального. В глубине широко распахнутых глаз покадрово отражаются события-призраки прошлого. В стенах этой проклятой больницы он осознаёт себя бывшим главным врачом слишком поздно. — С⬛⬛⬛ру. Тело Годжо заходится мелкой мышечной дрожью, когда приходит осознание: всё это время кто-то стоял за его спиной. Чья-то рука хватает его за волосы и давит на затылок, припечатывая голову к металлической поверхности. Годжо наклоняют и прижимают к секционному столу, но даже в этом, не самом удобном положении он находит возможность обернуться. После того, как Гето Сугуру исполнил своё обещание сожрать его заживо, лицо призрака утратило свои пугающие, искажённые черты. Это было знакомое лицо, лицо человека в период «лечения» и нескончаемых пыток. Только слабый свет уроненного фонарика разрезал темноту секционного зала, потому глубокие тени залегали на лице Гето под скулами, подбородком и веками глаз. Его чёрных, распущенных волос практически не было видно, только несколько прядей свисали вперёд и лезли в глаза. Их было недостаточно, чтобы сокрыть прямой, угнетающий взгляд. Гето Сугуру перемещает ладонь с затылка Годжо за заднюю сторону шеи. Его взгляд направлен сверху вниз, в изгибе прищуренных глаз читается открытое… довольство всем происходящим. «Почему он ощущается таким… материальным?» — тяжесть чужой руки на шее настоящая, и пальцы, играючи поглаживающие кожу, не предвещают ему чего-либо хорошего. Картинки коридора и больничных палат, образы больницы не перестают мелькать перед глазами. Годжо так и не понимает, что он видит: свои собственные воспоминания из прошлой жизни, или же просто галлюцинации? — Гето… что ты делаешь? Разве ты… уже не съел меня? «Это не мой голос!» — Годжо вздрагивает от звука голоса, что исходит из его рта и звучит так похоже на его собственный. На какое-то мгновение он вдруг осознаёт себя другим человеком. Судя по тому, как пальцы на шее усиливают хват, Гето Сугуру тоже видел в нём кого-то другого. В тёмных фиолетовых радужках отражается самодовольное выражение лица. Вызывающее и провоцирующее, взгляд голубых глаз обдаёт Гето презрительным холодом. Даже будучи нагнутым над столом, даже с рукой на шее, что может сломать позвонки за долю секунды, Годжо показывает языком расслабленного тела: он здесь главный. — Съел? — от глухой усмешки над собой Годжо пробирает дрожь. Он чувствует вторую руку, что скользит по спине вдоль халата и ненавязчиво затрагивает поясницу. — Только попробовал. Ладонь с шеи плавно перетекает к лицу, задевая висок и дужку очков. Гето шлёпает Сатору по щеке дважды, практически не применяя физическую силу. Он пользуется замешательством своего непобедимого доктора и засовывает пальцы ему в рот. Терпит боль — призрак способен чувствовать боль? — от рефлекторно сомкнувшихся зубов и принимается играться со старающимся увильнуть языком. — Из тебя никогда не вышел бы хороший врач, ⬛⬛⬛⬛ру. Глядя на тебя, каждый раз, когда ты заходил в палату, мне всегда становилось любопытно… Гето наклоняется ниже, продавливает напряжённую поясницу и вжимается пахом меж спрятанных за халатом ягодиц. — Не этим ли способом ты добился своей высокой должности? Годжо закашливается, когда пальцы Гето дотрагиваются корня языка. Очевидно, он не собирается выслушивать ответ на этот риторический вопрос. В его словах, в каждом навязчивом поглаживании ощущается нездоровая одержимость своим любимым, до сих пор не доступным доктором. — Что ты чувствовал, когда вот так игрался с моим языком? — голос Гето монотонен и низок, его глубокое звучание проникает под самую кожу. Он испытывает яркий, неизвестный до сей поры спектр эмоций при виде распростёртого, недвижимого тела. Однако действия его лишены суеты. Гето ощущает совершенный контроль над ситуацией и догадывается, насколько сильно потеря власти злит всесильного врача. — Тебе нравилось толкаться пальцами мне в глотку, да поглубже. За весь период лечения ты никогда… не упускал этой возможности. — Гх!.. гх-х!.. — из глаз Сатору по ноющим, избитым щекам текут рефлекторные слёзы. Подбородок, губы и весь рот — всё перепачкано в вязкой, загустевшей слезе. Каждый раз, когда пальцы Гето дотрагиваются нёбного язычка, неприятный спазм охватывает грудь в попытке подавить рвотный рефлекс. Влажные, хлюпающие звуки раздаются на весь секционный зал. Годжо пытается ползти вперёд, но его притягивают обратно единым сильным движением. — Г⬛⬛жо, ты не забыл? Не забыл, как наступал, как давил своим коленом на мой крепнущий член? Как уходил из палаты и оставлял меня в этом состоянии? — Он всегда твердел при виде тебя. Каждый раз, каждый блядский раз, — голос Гето, до сих пор спокойный и отстранённый, срывается на хриплое рычание. Он задирает халат, ладонью прикасаясь к тёплому, живому боку. За чувственными поглаживаниями бёдер Годжо с запозданием понимает: он не способен свести вместе широко расставленные ноги. Где-то там, внизу, в темноте фантомные распорки крепко держат его голени. Гето Сугуру был прикован чем-то подобным на протяжении долгих месяцев, он готов пойти на всё, чтобы заставить доктора почувствовать себя в своей шкуре. — Так, а в чём здесь моя вина? — далеко не с первой попытки Сатору удаётся вытолкнуть пальцы из рта. Несмотря на безвыходность положения, он даёт ответ незамедлительно и не пытается «сгладить углы». — Ты не можешь называть меня плохим врачом, ты не можешь судить о моих профессиональных навыках, потому что я ни разу не ставил тебе катетеры. Не делал уколы, и даже привязывал ремнями к стулу тебя не я — ассистенты же, а что с них взять? Ладонь, пальцы которой были так безжалостно выплюнуты изо рта, ложится Сатору под глотку. Его задорная речь откровенно не приходится Гето по вкусу, но пока что… пока что он был готов выслушать позицию любимого доктора до самого конца. — Я лишь только забрал у них обязанность… дачи препаратов per os, — лицо Годжо искажает миловидная улыбка. Гето сжимает ладонь под глоткой немного сильнее и чувствует, как под пальцами бешено пульсируют сонные артерии. — И в каких-таких учреждениях ты вообще видел, чтобы главный врач самолично занимался лечением? Другое дело — контроль обстановки. Ну кто знает, на что пойдут сумасброды снаружи, чтобы достать своего лидера отсюда? — Я всего лишь… всего лишь… — тело Сатору выгибается, когда ладонь Гето скользит на внутреннюю сторону бедра. Монотонные поглаживания ненавязчивы, но их достаточно, чтобы вызывать путаницу в речи. — Всего лишь проверял, не передал ли тебе кто оружие. Ты же военный, и было бы опасно оставлять у тебя такую… штучку. — Хочешь сказать, что трогал мой член только из-за соображений безопасности? Ты сейчас хочешь убеждать от ответственности, Са⬛⬛⬛у? — Оу, вовсе нет. Я всего лишь хочу рассказать, где ты не прав. Эта идиотская самоуверенность перед лицом смертельной опасности способна вывести из себя кого угодно, но только не Сугуру. Он тихо усмехается себе под нос. Как опытный военный Гето действует неторопливо, но каждый шаг его точен и уверен. Не встречая сопротивления, он заводит руки Сатору за спину, и тут же фантомные ремни скрепляют скрещенные запястья намертво. — В отличие от тебя я против бессмысленной жестокости, — для Годжо слушать медлительную речь Сугуру, где каждое слово пропитано мрачной торжественностью, сродни физической пытки. — Потому я проявлю милосердие, если признаешь: если бы не персонал больницы, снующий и сующий свой нос в каждую щель, ты бы сам подставил мне задницу при первой же возможности. — Потому что я не безразличен тебе, не так ли, доктор Г⬛⬛⬛о? Дыхание Сатору практически незаметно. Ему хватает несколько мгновений, чтобы дать обдуманный, взвешенный ответ на столь провокационный вопрос. — Я небезразличен ко всем своим пациентам. Милосердие? От кого, от тебя-то? Оно мне не требуется. Для человека, скованного по рукам и ногам, для человека, бесцеремонно нагнутого над столом, Годжо проявляет удивительную стойкость. Создаётся впечатление, будто он до сих пор не воспринимает происходящее всерьёз, и даже навязчивый пациент — не более, чем игрушка. Где-то на подкорке, далеко-далеко в глубине сознания Годжо понимает: он ошибается, и ошибка эта будет дорого стоить. Потому он оборачивается через плечо, насколько позволяют сведённые лопатки, и смотрит Сугуру прямо в глаза. — Подумай хорошенько, прежде чем что-то делать своему доктору, — его улыбчивые глаза и миловидные ямочки на щеках никак не соотносятся с холодностью речи. — Навредишь мне, и больше никогда не покинешь стен этой больницы. Предупреждение из уст Сатору вызывает у Гето слабую улыбку. Он не может воспринимать всерьёз угрозу от человека, чьи волосы растрёпаны, а перекошенные очки еле держатся на кончике носа. На мгновение силуэт Сугуру теряется в темноте. Он наклоняется и смыкает челюсти на выставленной ягодице. Прикусывает с силой, чтобы одежда не помешала Сатору почувствовать боль. Не оставляя времени на реакцию, Гето тут же шлёпает по укушенному месту. Его тяжёлая, прямая ладонь вынуждает Сатору глухо замычать. Годжо переступает с ноги на ногу, но скованные голени не позволяют как-либо избежать очередного удара. За чередой непрекращающихся хлопков неожиданный, вкрадчивый шёпот у самого уха вызывает по телу мурашки. Ледяное дыхание обжигает кончик покрасневшей ушной раковины. — Тут больше никого нет. Для главного врача больницы эти слова — не что иное, как приговор. Годжо Сатору вдруг осознаёт: никого и правда не осталось в этих пустых коридорах и палатах, ни персонала, ни охраны — совсем никого. Это значит, что никто и ничто не помешает пациенту 24-12 провести с врачом сеанс индивидуальной терапии. Запертый в палате без окон наедине с собой, без доступа ко внешнему миру, у Гето Сугуру было достаточно времени, чтобы продумать план действий в мельчайших деталях. Он всегда знал, чтобы будет делать на свободе, и кто из военного руководства заплатит первым за перенесённые им пытки. Он всегда знал, что сделает с теми, кто отказался понять и принять его видение мира. Он всегда знал, как и в каких позициях будет брать своего любимого доктора. «Почему он замолчал?» — Гето нельзя было называть словоохотливым пациентом, но до этой минуты он, очевидно, был не против вести с Годжо этот колкий диалог. Годжо вздрагивает и сжимает бёдра, когда холодная ладонь касается основания его члена. Он выгибается и елозит по столу в попытке избежать лёгких поглаживаний длины. В мгновение ока призрачные пальцы больно сдавливают головку, так что перед глазами вспыхивают электрические искры. — Говоришь, ты был… небезразличен ко всем своим пациентам? — А-ах!.. — грубая подушечка пальца трёт дырочку уретры, и самые настоящие ногти царапают края, задевая слизистую. «Я небезразличен ко всем своим пациентам. Милосердие? Оно мне не требуется», — опрометчиво и глупо было говорить нечто подобное призраку, что столько лет ждал возвращение своего, и только своего врача в «родную» обитель. Гето Сугуру наваливается и придавливает Годжо к секционному столу, так что твёрдый бортик неприятно утыкается в низ живота. Тяжесть призрачного тела мешает полноценно вдохнуть — Годжо задыхается и хрипит, холод металлической поверхности обжигает висок и щёку. Дужка очков впивается в кожу и трещит от непосильного давления. Едва заметный свет фонарика, укатившегося куда-то к стене, меркнет под нависшим каскадом чёрных волос. Горячий, несвойственный мертвецу язык оставляет мокрый след под углом нижней челюсти. Годжо больше не может убедить себя, что контроль ситуации остаётся за ним. Липкое, щекочущее чувство беспокойства сковывает грудь и скручивает кишечник. Он пытается что-то съязвить, пытается храбриться, но пальцы, скользящие вдоль ануса, становятся поводом заткнуться. — Разве твой рот чем-то занят, С⬛⬛⬛ру? Продолжай говорить. — Продолжай говорить, к каким ещё пациентам ты был небезразличен, — голос Гето становится на тон ниже. Это был голос военного, приказы которого обязаны исполняться по первому же требованию. — Может, где-то в архиве есть отчёт о твоей работе? — Или мне спросить здесь? — два пальца скользят вдоль складок ануса, размазывая загустевшую слюну, что осталась здесь после «проглатывания». От настойчивого трения припухают мышцы, вызывая странное чувство жжения. — Тело должно помнить то же, что и помнит душа, не правда ли? Плеча Годжо невесомо касаются губы — ощущение того, как Гето целует кожу сквозь одежду, порождает стойкое ощущение тревоги. — Гето… Гето, подожди… — сознание Сатору мечется, но не находит из ловушки ни единого выхода. — Подожди, давай поговорим ещё, ещё об… Бесплотные пальцы проникают внутрь, растягивая мышцы ануса до тянущей, тупой боли. Годжо чувствует давление пальцев на внутренние стенки, от медленных толчков где-то внутри себя головку члена орошает первая липкая капля. Чтобы отвлечь Сатору от ощущений внизу, Гето прикусывает его за загривок. Формирует губами кожную складку и с чувством смыкает зубы — так ведут себя безмозглые, действующие на инстинктах, животные. Ощущение чужого дыхания на затылке вызывает прилив крови к паху, делая член немного твёрже. Гето чувствует реакцию Сатору в ответ на незаслуженную ласку. Возбуждение этого себялюбивого и высокомерного человека находится под его контролем, и осознание этого не может не льстить. «Тугой», — в гудящей голове Гето пульсирует единственное слово. Он раздвигает пальцы и тут же слышит болезненное мычание. Тело под ним напрягается и коротко, прерывисто дышит. Сугуру меняет тактику и сосредотачивается на одной внутренней стеночке. Оглаживает и давит на конкретное место — тело под ним снова елозит, однако теперь попытка высвободиться обусловлена совсем другими ощущениями. — Ты ведь никому не разрешал прикасаться к себе. Никому, кроме меня? — несмотря на провокации и недосказанности со стороны доктора, Сугуру знает ответ на собственный вопрос. Он выдерживает паузу, вслушиваясь в намеренно заглушаемые хрипы и стоны. А после убирает руку с члена Сатору, чтобы схватить за волосы и повернуть голову. В этой позиции тело Годжо выгибается дугой, и страшная боль тут же пронзает поясницу. Его глаза прищурены и влажны, но взгляд остаётся по-прежнему твёрд. Он смотрит Сугуру в глаза и демонстративно поджимает губы. Достаточно ещё одного пальца внутри, чтобы разрушить идеальное выражение лица. Годжо хмурится и прикрывает подрагивающие веки, он открывает глаза только тогда, когда чувствует чужие губы на собственных. Сугуру прикусывает нижнюю губу Сатору и оттягивает её, оголяя нижний ряд зубов. Отпускает, чтобы Годжо прочувствовал пульсацию в прикушенной кожице. От приказа, неоспоримого, отданного сбивчивым шёпотом, ноет низ живота. — Открой рот и ответь, неприкасаемый. — Если я отвечу «нет», это потешит твоё эго? Тело Годжо Сатору, главного врача больницы «Декабрь», бьёт нескончаемая мелкая дрожь. Он чувствует, как желание Сугуру упирается в его ягодицу, скользит по коже и трётся головкой, но никак не касается ануса. То был закономерный итог их… отношений в рамках здешних стен, однако внутреннему достоинству претило нахождение в подобной позе. Годжо Сатору был не прочь… оседлать крепкие бёдра. Самостоятельно контролировать глубину и темп, и каждый раз останавливаться, когда Сугуру оказывался на грани оргазма. Он обязательно делал бы это, находясь спиной к своему пациенту. Чтобы тот видел изгиб его позвоночника и две аппетитные ямочки на пояснице. Чтобы тот мог только смотреть, как член исчезает внутри хорошо тянущихся, скользких мышц. Гето Сугуру обязан быть привязан хоть к креслу, хоть к больничной кровати. Без ограничений, если дать этому человеку хотя бы каплю свободы… Он сожрёт Сатору заживо. В прямом и переносном смысле. В противовес ожиданиям, пространство секционного зала заполняет мягкий, приглушённый смех. Гето смеётся беззлобно, как если бы он и Сатору всю прошлую жизнь были лучшими друзьями. — Если? Доктор Г⬛⬛⬛о, при всём уважении, но вы не могли ответить ничего иного. От этого недвусмысленного вывода кончики ушей Сатору пекут и покалывают. Он догадывается, почему Сугуру сделал именно такой вывод. Даже спустя столько времени четвёртый палец входит в него с определёнными трудностями. «Хотя, удивительно, что с таким блядским характером никто не нагнул тебя раньше». Голос Сугуру раздаётся изнутри черепной коробки. Годжо безрезультатно дёргает скованными запястьями и оборачивается через плечо, чтобы выдать в ответ очередную колкость. Он теряет боевой запал, когда все четыре пальца разом покидают его тело. Раздразнённые, припухшие мышцы пульсируют и непроизвольно подёргиваются. Гето тянет за резинку штанов, так, чтобы оголившиеся ягодицы прикрывал только краешек белого халата. На короткое мгновение вид дрожащих бёдер, покрытых испариной, заставляет Гето почувствовать себя живым. — Подожди, — Годжо оборачивается настолько, насколько позволяет ноющая, искусанная шея. В голубых глаза, широко распахнутых, читается неприкрытое недовольство — он не смог изловчиться, не смог поступить «по-своему». — Мне… будет больно. — Больно? Ты никогда не жаловался на боль, когда я прокусывал тебе пальцы до кости. Гето оглаживает изгиб поясницы, постепенно переходя на живот. Касается выпирающих косточек таза, потирает лобок и с чувством сдавливает основание позорно твёрдого члена. — Твоими стараниями мой рот раскрывался так широко. Хочешь сказать, благодаря моим ты не раскроешься также? «Я проглатывал твою ладонь вплоть до запястья. Не думаешь, что пришёл и твой черёд проглотить меня целиком?» В годы заточения лицо пациента 24-12 редко просыхало от рефлекторных слёз и обилия густых, вязких слюней. В те моменты, когда доктор игриво перекатывал между пальцами его язык, 24-12 не мог дождаться дня, когда хищник и жертва поменяются местами. Как бывшему военному ему ничего не стоило нанести доктору непоправимые увечья. Это так банально: добиваться слёз и криков за счёт физической боли. Но если заставить доктора потерять контроль, если обернуть и промариновать этого самоуверенного человека в чувстве бессилия и беспомощности… — И как только у тебя хватает наглости говорить… Голос Годжо обрывается на полуслове, и короткий стон непроизвольно вырывается из центра груди, когда крупная головка раскрывает мышцы ануса. Он старается непроизвольно уползти вперёд, но руки на талии притягивают его обратно. Сугуру усиливает давление и не перестаёт входить даже тогда, когда тугость внутренних стеночек причиняет ему слабую боль. Годжо никогда не ощущал себя настолько раскрытым и наполненным, он дышит открытым ртом, не прекращая облизывать губы. Вздрагивает, стонет прерывисто и стыдливо, стоит ладони погладить его внизу живота. Гето наклоняется и целует Годжо в спину, где каждый новый поцелуй предвещает короткий, неглубокий толчок. Ощущение наполненности отдаётся пульсацией в ноющих висках. Если бы только контроль ситуации принадлежал Сатору, он никогда не вобрал бы в себя так много за раз. Он бы позволил себе отдохнуть где-нибудь на середине, или вовсе бы слез, чтобы насадиться по-новому. Несмотря на мертвенный холод в секционном зале, распростёртое тело Годжо пышет лихорадочным жаром. С раскрытым, искажённым в стоне ртом, с сомкнутыми бровями и слезами в уголках глаз, Сатору всем своим видом напрашивается на похвалу. И Сугуру награждает его за терпеливость и уступчивость. От хлёсткого удара по ягодице Сатору сжимается вокруг растягивающего его члена. В какой-то момент Сатору понимает, что запястья его больше не сковывают невидимые путы. Он кладёт руки на поверхность стола и чувствует, как потоки крови заполняют онемевшие пальцы. Слабость из-за затёкших мышц не позволяет Годжо оттолкнуть придавливающее его тело. Он осознаёт, что не чувствует сердцебиение в грудной клетке Сугуру. Не успевает покрыться мурашками, как мочку уха прихватывают зубы. Гето прикусывает хрящики и входит глубже, слегка меняя угол проникновения. В низком голосе, в его снисходительном тоне слышится откровенная жалость к слабому существу. — Ты хорошо справляешься для того, кто впервые глотает большие вещи. — Заткни свой… рот, — Годжо роняет голову и скорее прикусывает большой палец, чтобы переключиться от ощущений в нижней половине тела. Он дышит слишком часто, до рези в растянутых лёгких, а после задерживает дыхание и напрягается до жара в ушах и щеках. Годжо старается не показывать, насколько болезненны ощущения в прогнутой пояснице. Никакие поглаживания и поцелуи не спасают от распирания изнутри, от непривычной и смущающей наполненности. То есть наказание за все свершённые им грехи в отношении своего несчастного пациента, настоящее искупление через страдание. Военная выдержка и дисциплинированность Сугуру, что выдрессировала из него особого бойца, не позволяет сорваться на быстрый и рваный темп. Он видит скованность плеч и зажатость бёдер — понимает как никто другой, насколько тяжело доктору принимать своего любимого пациента. В монотонных движениях каждый размеренный толчок непременно предвещает следующий. Гето чувствует предел растягивающихся мышц и вынимает член, оставляя внутри только головку. Заполняет Сатору медленно, чтобы тот смог ощутить внутренними стенками каждую крупную венку. — А-ах! — Сатору скользит взад-вперёд по столу, его тошнит от ощущения наполненности и вида слива, из которого торчат пучки чьих-то чёрных волос. Его препарируют, разделывают на секционном столе как какого-нибудь мертвеца. Гето Сугуру — военная машина, неумолимая и неутомимая. Он поддерживает выбранный темп мучительно долго. Годжо чувствует, как член внутри него пульсирует и истекает предсеменем. Кто бы мог подумать, что прославленного главного врача больницы «Декабрь» мог ждать подобный исход?.. Сатору находится на грани, чтобы не начать умолять Сугуру позволить ему свести ноги. Естественная смазка и слюна взбиваются в белёсую пенку, пачкая растянутые мышцы ануса. Мутноватые капли стекают по члену Годжо — Гето собирает их на кончики пальцев и размазывает по длине для большего скольжения. Белый врачебный халат задирается и сбивается складками, жар и запах взмокшего тела побуждают толкаться быстрее и резче. — С-сугуру, сними… сними распорки. — М? — Гето входит настолько, насколько позволяют туго обтягивающие член стенки, а затем ещё на несколько едва ли терпимых миллиметров. Он прекращает какое-либо движение и поднимает голову, небрежным движением убирая волосы с глаз. — Назови причину, почему я должен их снять. «Потому что я так сказал», — впервые за долго время Годжо прикусывает язык, чтобы собственная речь в очередной раз не вышла ему боком. Он пытается свети колени, невольно напрягая бёдра и ягодицы, сжимается вокруг члена и слышит над собой утробный стон. От этого смущающего звука удушающая, горячая волна растекается по плечам и шее, сдавливает виски подобно тискам. — Мне неудобно, — эта жалоба была справедлива и правдива, от ударов и трения об металлический бортик саднила натёртая кожа. — Этого достаточно? — Хах, — тяжёлая, широкая ладонь зарывается в белые волосы. Гето наматывает пряди на пальцы и тянет до лёгкой боли. Смотрит Годжо прямо в глаза, практически ласково поправляет сбившиеся очки, возвращая их на переносицу. Его довольная, сытая ухмылка вызывает в душе сомнение. — Как скажете, док. Годжо упускает момент, когда его нижнее бельё и штаны, спущенные до самых голеней, безвозвратно исчезают в сгустившемся мраке. Больше не скованный невидимыми ремнями, Сатору не успевает обрадоваться обретённой свободе. Гето Сугуру, этот подлый и гнусный преступник, переворачивает его, не снимая с члена. Заталкивает подальше на стол, заставляя лечь на бок, и закидывает одну ногу себе на плечо. — Так вам лучше, док? — Гето сжимает пальцы на внутренней стороне бедра и тянет Годжо на себя, толкаясь внутрь. — Вы могли сказать раньше о желании шире развести ноги. И я бы послушался. Вы же стараетесь так только ради меня, не правда ли? Сугуру прикусывает кожицу икры на задранной вверх ножке и слышит в ответ судорожный выдох. Загнанный, уставший до изнеможения, в попытке приподняться Годжо с трудом опирается на предплечье. Он смотрит на Гето прямо, смотрит снизу вверх, исподлобья, его мутный, рассеянный взгляд порождает новую волну порочного желания. Сугуру кладёт ладонь на низ подрагивающего живота и давит, словно стараясь нащупать очертания своего члена сквозь тонкую, бледную кожу. На него давят, в него толкаются, его кусают и шлёпают — избыток ощущений вынуждает Годжо потеряться во времени и пространстве. Он так сильно концентрируется на ощущениях, что с запозданием распознаёт обращённую к нему речь. — Вы совсем расклеились, док, — Сугуру доставляет особое удовольствие обращаться к Сатору на подчёркнутое, издевательское «вы». — Однако, раз я выполнил обещание, то попрошу и вас взамен исполнить просьбу. Медицинская карта, эта злополучная тетрадь, падает на стол рядом с лицом Сатору. — Заполняй, — Гето обращается к Годжо со строгостью, с которой главные врачи отчитывали витающих в воздухе медсестёр. От холодности тона влажное, взопревшее тело покрывается мурашками. — До конца. Медкарта раскрывается на последней странице, между листами откуда-то возник обломок карандаша. — Давай же, — глубокие, лишённые ритма толчки побуждают Сатору сжать в ладони карандаш. Он стонет и пытается брыкаться, но несколько ударов по ягодице усмиряют ни к месту проявившийся характер. — Постарайся хотя бы раз сделать свою работу хорошо. «Что… что он от меня хочет? Что я… вообще должен написать?» — на вопросы, искрой промелькнувшие в сознании, в центре головы даются непрошенные ответы. «Доктор Го⬛⬛о, разве вы не должны запротоколировать сегодняшний метод терапии? Запишите подробно, отразите откровенно, насколько охотно ваша задница принимает мой член. Насколько вы узки, как вам больно, как вы до сих пор стесняетесь раскрыться. А ведь я так широко раскрывал свой рот для вас…» С трудом удерживаемый обломок карандаша падает за бортик секционного стола, навсегда растворяясь во мраке. Выбранный Сугуру темп становится нестерпимым, влажные, хлюпающие звуки вытесняют из головы любые мысли вместе с зачатками. Годжо чувствует прикосновения к члену, пальцы, что до сих пор лишь щипали и сжимали, с особой нежностью растирают набухшую, текущую головку. — Сатору. Его имя, сорвавшееся с губ Сугуру и вложенное в самый искренний стон, вынуждает Сатору кончить, ни разу к себе не прикоснувшись. Он выгибается и бьёт Гето ногой по плечу, за что получает удары по внутренним сторонам раскрытых бёдер. Разласканный и ничего не соображающий, Годжо не осознаёт, по какой причине ощущает себя настолько наполненным. После череды хаотичных толчков Сугуру вдавливает его в стол и замирает на несколько долгих, мучительных секунд. Годжо ощущает пульсацию члена внутри себя, но не успевает осознать произошедшее. Он жмурится и задерживает дыхание от прикосновения к губам, практически невесомого. Сугуру целуется до неприличия мягко, до трепетного замирания сердца в центре живой груди. Перед тем, как отстраниться, Гето с силой прикусывает Годжо нижнюю губу. В этот поцелуй были вложены все чувства: от ненависти и презрения до обожания и нездоровой преданности. В следующий раз, когда Годжо Сатору открывает глаза, он находит себя сидящим у основания секционного стола. Подрывается с места, как если бы проснулся после ночного кошмара, и долго, мучительно долго всматривается в окружающую его темноту. Никого не было. Слабый, призрачный зелёный свет датчика движения, оставленный за дверьми морга, равномерно падал на стены. Ни единого постороннего звука. Годжо осознаёт себя одетым как раньше, никакие путы не сковывают ни голени, ни запястья. Он подбирает уроненный фонарик и светит на стол. Его камера, которую он поставил сюда изначально, до сих пор стояла на бортике. Здесь же лежала и медицинская карта. Если бы не ноющая боль в нижней губе, если бы не влажное тепло между подрагивающих ног, если бы не… сперма, вытекающая из приоткрытого, пульсирующего ануса, Годжо принял бы себя за пациента этой проклятой больницы — за сумасшедшего. — Сугуру?.. Годжо выходит из морга и движется по коридору, тяжело опираясь на стены. Камера в руке становится тяжёлой ношей, его возвращение наверх, выход из стен этой больницы — всё кажется неправильным и противоестественным. Он зовёт Гето на каждом этаже, но ни в одной из палат не находит и намёка на призрачную тень. Годжо Сатору покидает больницу «Декабрь» на ватных ногах. Делает несколько шагов по снегу и оборачивается, как если бы чей-то назойливый взгляд всё это время жёг его спину. На границе, у самого входа и выхода в едином лице, Годжо видит нечёткий силуэт с безжизненными, белыми глазами. Там, где медицинская карта, спрятанная под одеждой, соприкасалась с кожей, возникает нестерпимое жжение. Ясное, необъяснимое влечение заставляет развернуться и сделать шаг навстречу темноте. — Годжо! Годжо оборачивается и видит озябших мальчишек, стоящих у белого, запорошенного снегом, фургончика. Он осознаёт, что с трудом припоминает их имена — как если бы и вовсе никогда и не был знаком с этими парнями. Натянутая улыбка не вызывает подозрений о произошедшем. Годжо Сатору, главный врач больницы «Декабрь», покидает свою смену, чтобы вернуться на приём к пациенту в следующий раз. В следующий раз на ютуб-канале выходит шокирующий информационный пост: «Годжо Сатору, многомилионный блогер, основатель и популярный ведущий рубрики «Охотники за призраками», после очередного посещения культовой, мистической больницы «Декабрь», признан пропавшим без вести».