НОЧЬ в ЗАБРОШЕННОЙ БОЛЬНИЦЕ С ПРИЗРАКАМИ! Такого я не ОЖИДАЛ!

Годжо чувствует, как подушечки пальцев нескромно растирают внутренние стороны его бёдер. Будет достаточно одного нажатия, чтобы переломить тазовые кости, но что-то подсказывает: Гето Сугуру не намерен причинять ему намеренной боли. Он просто проглотит его целиком, как привык проглатывать всё до этого момента. Темнота окутывает Годжо с головой, и он тут же перестаёт чувствовать невыносимый холод. Пальцы отпускают тело и совершают лёгкий толчок: не в силах удержать равновесие, Годжо соскальзывает с края ладони. Свободное падение длится недолго — он приземляется на колени и мгновенно ощущает под ладонями обжигающее тепло. — Эй… — Годжо становится не по себе от обдающего тело влажного жара. В кромешном мраке, двигаясь наощупь, он случайно натыкается на что-то упругое, гладкое и достаточно крупное. На что-то еще, слегка поменьше, ещё и ещё. Догадка простреливает тело насквозь, когда «пол» под ногами снова приходит в движение. То были вкусовые сосочки, нездорово увеличенные из-за раннего беспрерывного раздражения. — Эй, ты знаешь, что кукинг-контент сейчас не в тренде?.. Годжо медленно шагает назад, не переставая звонко, прерывисто смеяться. Он не особо разбирался в анатомии человека, но точно знал: там, где заканчиваются вкусовые сосочки, начинается глотка — не очень-то, по правде говоря, хотелось бы случайно упасть в эту пропасть. «Я правда нахожусь внутри рта?..» — сама эта фраза могла прозвучать абсурдно, но только не в его… не в его случае. — Что ты?!.. Годжо не успевает договорить, как нечто сильное сбивает его с ног, вышибая воздух из лёгких. Его отбрасывает во что-то мягкое и влажное — всё здесь, что «пол», что «потолок» и «стены», всё было влажным. Густая слюна постепенно прибывает, затапливает ротовую полость, — судя по всему, Годжо Сатору вызывает у Гето излишне сильный аппетит. Он вязнет в слюне по колено. В безнадёжной, беспросветной тьме его слух обостряется в десятки раз. В следующий раз, уловив колебание воздуха, Годжо успевает сгруппироваться и шагнуть в сторону от нападающего. Его попытки бороться изначально обречены на провал. Это маленькое, ничем не защищённое тело не способно противостоять мощи языка. В ловушке ротовой полости у Годжо нет и шанса против упругого, мышечного органа. Язык Гето играется с ним как с какой-нибудь карамелькой, настолько вкусной, что хочется перекатывать её во рту снова и снова. Потеря координации в пространстве вызывает лёгкую панику, постыдное чувство беззащитности разжигает в груди огонёк злобы. Годжо барахтается на кончике языка, секунду спустя оказываясь прижатым к зубам. «Когда… он успел сомкнуть челюсти?..» — в этом аномальном пространстве нет ни единого пути отступления. Годжо пытается оттолкнуть язык, но маленькие ладони только слегка продавливают его слизистую. Эта мышца кажется разумным, имеющим свою волю существом. Более грубый, шершавый кончик прижимается к быстро вздымающейся грудной клетке. Скользит по бокам, пачкает слюной плечи, эти точечные, стремительные прикосновения вызывают прилив жара к щекам и вискам. «Жарко», — не ведающий стыда язык лижет Годжо между раздвинутых ног. Снова, снова и снова повторяет одно монотонное движение, эта настойчивая ласка не может не вызывать естественную реакцию тела. Годжо вылизывают с головы до ног, обдавая и покрывая слюной так обильно, что становится тяжело дышать. Он вырывается из плена языка, цепляется за верхушки зубов и нетвёрдо шагает по краю дёсен. Неудачно соскальзывает, от падения его спасает язык, что с силой вдавливает в гладкую слизистую щеки. Невозможно ни за что зацепиться — в непрекращающейся борьбе, всё кажущейся откровенным ночным кошмаром, Годжо настигает осознание. «Я не более, чем пищевой комок», — слова пульсируют в раскалывающейся, слабо соображающей голове с каждым бешеным ударом сердца. Его не просто облизывают — его готовят к процессу пищеварения, что берёт начало… как раз в ротовой полости. «Это не последний раз, когда я пробую тебя», — в неожиданном голосе, голосе Гето Сугуру, что раздаётся одновременно везде и нигде, чувствуется лёгкая, удовлетворённая улыбка. Движения языка, волнообразные и скоординированные, подталкивают Годжо к самому корню. Он случайно наступает на вкусовые сосочки, в борьбе за жизнь цепляется за нёбный язычок, и тут же вспоминает: у Гето Сугуру, пациента с «драгоценным ртом», нет рвотного рефлекса. Если Годжо проглотят, если он каким-то неведомым образом действительно окажется в желудке… он не сможет оттуда выбраться. Его переварят навсегда, как до этого переваривались все лекарственные болюсы. Годжо Сатору, всё его существо впервые за жизнь испытывает экзистенциальный ужас. Он вдруг осознаёт своё бессилие перед тем, что должно случиться с минуты на минуту. Факт предопределённости вызывает острое желание бороться за собственную жизнь. Надежда, что ещё теплилась в трепещущей груди, исчезает вместе ощущением «пола» под ногами. Годжо цепляется пальцами за корень языка, однако гладкая влажная слизистая не оставляет и шанса удержаться на месте. Дыхание прерывается, и тело рефлекторно становится напряжённым мышечным комом, но ожидаемого падения в пустоту так и не последовало. Годжо чувствует, как нечто тёплое и упругое засасывает его ноги, но попытка высвободить хотя бы одну из них только усугубляет положение. Годжо проваливается глубже, как зыбучие пески его медленно поглощает пищевод, эта мышечная трубка достаточно эластична, чтобы вобрать в себя всё его тело целиком. Он продолжает цепляться за жизнь даже тогда, когда мышечный сфинктер над его головой закрывается окончательно. В абсолютной темноте, зажатый со всех сторон, Годжо утрачивает последнюю надежду на спасение. Мягкие стенки пищевода, гладкие, скользкие, облепляют его тело второй кожей, сдавливают грудь и спину, сбивая прерывистое, судорожное дыхание. Эта пытка растягивается на долгие, мучительные минуты — никто не позволил бы Годжо провалиться в желудок и быстро принять смерть за все совершённые грехи. Он упирается ступнями в стенки, соскальзывает и чувствует слабую щекотку. Слизистая, слизистая повсюду, она липнет к ушам и облизывает раскрасневшиеся щёки. В этом положении, в ловушке пищевода, где невозможно согнуть ноги или поднять руку, Годжо невольно трётся членом о гладкие стенки. Волнообразные сокращения мышечного слоя проталкивают его ниже, он не способен избежать раздражающей, дразнящей стимуляции. На очередном сокращении скользкая слизистая «целует» обнажённый живот и соски, обхватывает таз и сжимает плотно сомкнутые бёдра. Остатки слюны между ног выступают своеобразной смазкой и только усиливают трение. Годжо чувствует лёгкое головокружение. В душном тёмном, замкнутом пространстве перед глазами его начинают плыть зелёные и фиолетовые пятна. Он ощущает слабую эйфорию от кислородного голодания и удушения, когда стенки пищевода, сокращаясь, особо сильно сдавливают его спину и грудную клетку. Каким бы аномально длинным ни был пищевод Гето Сугуру, даже он обязан был иметь логическое завершение. На долю секунды Годжо чувствует под ногами скопление плотных, упругих мышц. Нижний сфинктер на границе пищевода и желудка охотно раскрывается, чтобы пропустить и позволить упасть пищевому комку в настоящую пропасть. Тело Годжо больше не сжимают навязчивые стенки — откровенно говоря, внутри желудка всё также темно, но намного просторнее, чем в той же ротовой полости. Он пытается подняться на ноги, но «пол» неровен и словно находится под каким-то наклоном. Годжо цепляется за стенку руками и подтягивается, упираясь ногами в складки желудка — голодного, нерастянутого желудка. Что-то брызжет ему прямиком в лицо, пальцы соскальзывают, когда складки под ними покрываются слизистым секретом. Кожу рук и ног, живота и лица начинает покусывать боль — все те участки, что волей-неволей соприкасаются с прибывающими пищеварительными соками. На этом этапе акт пищеварения стремится к своему логическому завершению. Изматывающая битва с языком отняла у Годжо остатки что моральных, что физических сил. Чувствуя, как сердце стучит где-то под глоткой, Годжо Сатору медленно тонет в смеси кислоты и ферментов. Он до конца не верит в собственную погибель, не может принять поражение от человека, что некогда был под его и только под его контролем. Гето Сугуру, военный преступник и невольный заключённый больницы, сдерживает данное врачу обещание. Но было бы несправедливо, если бы сам врач позабыл о своей прямой обязанности. Пациент 24-12 был выписан давно, однако его медицинская карта… Его медицинская карта всё ещё не была заполнена до самого конца.