Серебро пепла

Это случилось не в субботу. В обычный четверг, после семинара по истории магических цивилизаций, когда Авалон задержался в аудитории дольше остальных и переписывал что-то с доски, потому что не успел за лекцией. Профессор Марен уже ушла, студенты разошлись, он собирал вещи в пустом классе, когда понял, что оставил конспект по философии в читальном зале библиотеки ещё утром. Пошёл обратно. Библиотека в четверг после пяти была почти пустой. Густ обыденно дремал за стойкой – или делал вид, что дремал, Авалон никогда не мог понять точно. Конспект лежал там, где он его оставил – на столе у окна, придавленный томом Эллариана. Он забрал его и уже собирался уходить, но услышал голоса. Негромкие и приглушённые, из-за двери в дальнем конце зала. Той самой тяжёлой дубовой двери, за которой был запасник. Авалон раньше не обращал на неё внимания – просто дверь, просто часть интерьера. Но сейчас она была приоткрыта, и оттуда падала полоска тёплого света. Он не собирался подходить. Ноги сами понесли его туда. За дверью разговаривали двое. Густ – Авалон узнал сразу по низкому и медленному голосу, как скрип старого дерева. И кто-то ещё. Женский голос, незнакомый. – ...Всё равно нужно решить, куда их вешать, – говорила женщина. – Ремонт на парадной лестнице закончен, место есть. – Директор не разрешит, – отвечал Густ. – Директор не обязан знать заранее, это университетское имущество, не его личное. – Ты не знаешь его, – сказал Густ с интонацией человека, который понимает всё лучше всех. Авалон остановился у двери. Заглянул в щель. Густ стоял у стеллажа, рядом с ним невысокая женщина в рабочем халате с папкой под мышкой – реставратор, судя по всему. Они оба смотрели на что-то у стены. Авалон проследил за их взглядами. И увидел картину. Ткань была снята – видимо, реставратор осматривала работу. Картина стояла прислонённой к стене, в полный рост, в тяжёлой раме потемневшего дерева. Авалон смотрел на неё и не понимал, что происходит с его телом. Руки стали холодными. Сердце сделало что-то странное – не остановилось, но как будто споткнулось. Дыхание вышло неровным, и он не сразу смог вдохнуть снова. Потому что с картины на него смотрел он сам. Не похожий человек. Не отдалённое сходство, которое можно объяснить совпадением. Это было его лицо – точно его, до мельчайшей черты. Тёмные волосы, только длинные и собраны в тугую косу. Серебряные глаза, с тем же открытым взглядом, немного серьёзным, с живым огнём внутри, линия скул, форма рта. Даже то, как голова была чуть наклонена – он сам так делал, когда думал о чём-то важном, и не знал об этом, пока не увидел это на чужом – своём – лице. Одежда была другой. Эпоха была другой. Но человек был он. Реставратор что-то говорила Густу о кракелюрах и грунтовке, и её слова доходили до Авалона как сквозь воду – далёкие, бессмысленные. Он смотрел на картину и не мог отвести взгляд. Потом увидел табличку и не сразу смог её прочесть. Буквы были старые – витиеватые, с завитками, которые превращали простые слова в орнамент. Некоторые стёрлись. Но он разбирал их медленно, по одной, и каждая следующая была тяжелее предыдущей. «Авалон, паладин, профессор Алфеи. Палладиуму, в память о том, что было». Авалон прочёл это. И ещё раз. И ещё. И медленно опустился на пол прямо там, где стоял – в дверном проёме, на холодном каменном полу, с конспектом в руках, который он так и не выпустил. Густ заметил его не сразу. Реставратор заметила первой – обернулась, увидела, тихо охнула. Густ повернулся, посмотрел на Авалона, посмотрел на картину, снова на Авалона. – А, – произнёс тихо. Так же, как сказал бы: «Я этого ожидал». Реставратор смотрела то на картину, то на живого человека в дверях, и в её глазах было потрясение, которое она не успела спрятать. – Боги, – сказала она шёпотом. – Это же... – Да, – сказал Густ. – Иди, Лира. Я разберусь. Реставратор ушла быстро – не из равнодушия, а из деликатности. Густ подождал, пока её шаги затихнут, потом подошёл к Авалону и опустился рядом на старый деревянный ящик. Они оба смотрели на картину. – Сколько ей лет? – спросил Авалон наконец. Голос вышел ровным – он сам удивился. – Чуть меньше ста, – сказал Густ. – Плюс-минус год. Точную дату написания не установили. – Сто. – Да. Молчание. – Он жил здесь? – спросил Авалон. – Тот Авалон. – Нет, – Густ помолчал. – Он и директор вместе работали в школе для фей, Алфее. Та, что в измерении Магикс. Я пришёл пятьдесят лет назад, но помню, что рассказывали прошлые выпускники. – Что рассказывали? Густ долго молчал. Смотрел на картину с выражением человека, который взвешивает, говорить или нет. – Что они были очень разными, – сказал он наконец. – Тот мужчина – живой, упрямый, вёл магфилософию. Директор – не такой, как сейчас. Открытый, лёгкий, иногда строгий. – Пауза. – Говорили, что Авалон добивался его несколько лет, что директор сопротивлялся, но в конце концов сдался, и они были счастливы. Авалон смотрел на своё лицо на картине. – А потом? – Потом нагрянула беда. – Голос Густа стал тише. – Его ранили... – Он умер. – Да. – Молодым? – Пятьдесят восемь лет. Авалон закрыл глаза на секунду. – А директор? Густ посмотрел на него – долго, внимательно. – Директор убрал картину из коридора тридцать лет назад, – сказал он. – До этого она висела у него над столом. Тридцать лет он смотрел на неё каждый день. Потом однажды утром принёс сюда, попросил убрать подальше. – Пауза. – Я не спрашивал почему, но я думаю, что понял. – Почему? – Потому что ты поступил в университет, – просто сказал Густ. Авалон медленно обернулся к нему. Старый библиотекарь смотрел на него спокойно – без сенсации, без жалости, просто с пониманием человека, который видел много и давно перестал удивляться тому, как устроен мир. – Он увидел тебя на первой лекции, – сказал Густ. – И убрал картину, потому что не мог смотреть на неё и на тебя одновременно. Авалон сидел на полу ещё долго после того, как Густ ушёл. Он смотрел на картину и думал. Не о судьбе – он не был склонен к пафосу, даже сейчас. Не о мистике совпадений и не о том, что это значит в каком-то высшем смысле. Он думал о конкретном человеке. О Палладиуме. О том, каково это – увидеть лицо, которое ты помнишь каждый день, потому что для тебя прошлое — не прошлое, а параллельное настоящее. Увидеть его живым, молодым, с теми же глазами – и знать, что это другой человек. Это не он, что это просто жестокое совпадение природы или что-то ещё, чему нет имени. И всё равно не мочь смотреть. Авалон вспомнил первую лекцию, как Палладиум вошёл в аудиторию и остановился – на долю секунды, почти незаметно – когда увидел его на втором ряду. Как что-то прошло по его лицу – быстро, как тень от облака. Авалон тогда не понял, решил, что показалось. Теперь понял. Вспомнил, как профессор избегал его первые недели – мастерски, системно, как человек, у которого есть веская причина. Авалон думал, что это принципы, что это осторожность, что это нежелание связываться со студентом. Теперь понял и это. Вспомнил вечер у лестницы – «Неправда» – и сад, и молчание рядом на скамейке. Вспомнил три слова на листке бумаги: «Я не помню». Вспомнил, как это было сказано – не как ответ на вопрос, а как что-то, что вырвалось помимо воли. «Я не помню, был ли счастлив». Потому что счастье и потеря слились в одно, и теперь невозможно вспомнить одно без другого. Авалон встал с пола, колени затекли – он просидел дольше, чем думал. Подошёл к картине вплотную. Смотрел на своё чужое лицо. – Ты любил его, – тихо сказал Авалон. – И он любил тебя, ты умер, а он остался. Это было сто с чем-то лет назад, и для него это вчера. Лицо на картине смотрело на него с живым выражением, детально точно пойманным художником. Авалон узнавал эти эмоции, он видел их в зеркале каждое утро. – Я не ты, – сказал он тихо. – Я знаю это, и он знает. Но я понимаю тебя, думаю, что понимаю. Он постоял ещё секунду. Потом осторожно поправил ткань – накрыл картину обратно, аккуратно, как нечто спящее. Вышел из запасника, прикрыл дубовую дверь. В тот вечер он пошёл не к Палладиуму, а в общежитие. Это было бы неправильно – прийти к нему сразу, с этим знанием, ещё горячим и неудобным, и выложить его как аргумент. Как будто он нашёл что-то, что даёт ему право. Это было бы жестоко, даже если не намеренно. Сосед – добродушный парень с факультета целительства по имени Рик – что-то говорил ему за ужином, Авалон отвечал, кивал, улыбался в нужных местах. Рик ничего не заметил – или заметил, но не стал спрашивать, за что Авалон был ему благодарен. Потом Рик ушёл куда-то, и Авалон остался один. Он сел на кровать, достал тетрадь. Долго смотрел на чистую страницу. Потом начал писать – не письмо, не конспект, просто мысли вслух – на бумагу. «Его звали Авалон, ему было пятьдесят восемь лет, когда он умер. Он работал с вами, любил вас. Палладиум помнит его каждый день, не как прошлое – как параллельное настоящее, это значит, что тот Авалон всегда здесь. Всегда рядом. Сто с чем-то лет. А теперь здесь я. С тем же лицом и именем. Я не знаю, случайность это или что-то ещё, не знаю, важно ли это вообще. Но я знаю, что чувствует Палладиум, когда смотрит на меня. Он видит двоих сразу. Того, кого потерял. И того, кого боится потерять снова. Вот почему он не подпускает. Не потому, что не чувствует, а потому, что чувствует слишком хорошо. И знает, чем это заканчивается. Смертные умирают. Это всё, что сказал Густ. И это правда. Я умру, рано или поздно – умру. По меркам эльфа – скоро, это не изменится. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что делать с тем временем, которое есть». Он остановился. Перечитал. Написал ниже: «Я думаю, что он уже знает ответ. Просто боится его признать». Сто лет. Неизвестно сколько рядом с Палладиумом, потом – смерть, и картина в запаснике, которую до этого профессор тридцать лет держал у себя в кабинете, но пришлось попросить убрать. Потому что не мог смотреть. Или потому что не мог перестать. Воскресенье он провёл тихо. Не ходил в библиотеку, не писал записок, не оставлял кофе. Просто жил свой обычный день: завтрак, прогулка, книга, ужин. Разговаривал с соседом о какой-то ерунде, смотрел в окно на дождь. Думал. Авалон думал о том, что узнал, и пытался понять, как это меняет то, что он чувствует. Ответ был – никак. Он любил Палладиума не потому, что был реинкарнацией кого-то, кто любил его сто лет назад. Он любил его потому, что любил – этого конкретного эльфа, с его усталостью и его острым умом, с его стаканами кофе в углу и тремя словами на листке бумаги, с его голосом на лекциях и тем, как он сидел рядом в саду и смотрел на фонтан, который не работал. Но теперь он понимал кое-что ещё. Палладиум не просто избегал его из осторожности или из принципа. Палладиум боялся по-настоящему, глубоко, так, как боятся только те, кто уже падал с большой высоты и знает, как это больно. И это меняло не чувство, это меняло подход. Нельзя было давить, нельзя было торопить, нельзя было требовать – даже молча, даже взглядом. Нужно было просто быть, терпеливо, тихо, без условий. Быть тем, кто не уходит. Кто не умирает раньше времени – хотя это, конечно, не в его власти. Но кто хотя бы не уходит по собственной воле. Следующее утро было пасмурным. Авалон встал рано, как обычно, принял душ, расчесал волосы – медленнее обычного, глядя в зеркало дольше, чем всегда. Рассматривал лицо и думал о другом – таком же, на старом холсте, в тяжёлой раме. Потом оделся и вышел. Привычно зашёл к Берте, взял кофе, без лишних слов. Она посмотрела на него внимательнее обычного, но ничего не спросила. Поднялся на третий этаж, поставил стакан у двери, постоял. Достал из сумки листок – он написал его ещё ночью, несколько раз переписывал, в конце концов оставил самый короткий вариант. Положил рядом со стаканом. «Профессор. Я был в запаснике, видел картину. Я не пишу это как аргумент, я не пишу это, чтобы надавить или напугать. Я пишу это, потому что думаю – вы должны знать, что я знаю. И потому что хочу сказать вам кое-что важное: я не он. Я понимаю это. Вы тоже понимаете. Но я здесь. Сейчас. И это настоящее – не параллельное, не прошлое. Просто настоящее. Авалон». Палладиум нашёл листок в восемь утра. Он поднялся по лестнице, думая о чём-то постороннем: о письме из Академического совета, которое нужно было наконец написать, о том, что в северном крыле опять барахлит отопление. Обычные мысли обычного утра. Увидел стакан. Записку рядом. Поднял. Прочёл. Стоял в пустом коридоре и не двигался. «Я видел картину». Палладиум закрыл глаза. За сто пять лет он научился многому. Научился жить с памятью, которая не тускнеет. Научился носить потерю внутри – тихо, аккуратно, не позволяя ей разливаться. Научился не смотреть на картину – поэтому и убрал её, когда увидел этого мальчика на лекции и понял, что не сможет держать их в одном пространстве. Он думал, что справляется, думал, что держит всё под контролем. «Я не он. Я понимаю это. Вы тоже понимаете». Палладиум открыл глаза, вновь посмотрел на листок в руках. На аккуратный почерк – живой, немного торопливый, совсем не похожий на тот, другой, который он помнил так же ясно, как помнил всё остальное. Другой почерк. Другой человек. «Но я здесь. Сейчас. И это настоящее». Он долго стоял в коридоре. Потом вошёл в кабинет, сел за стол. Посмотрел на угол, где стояли стаканы, их было уже двадцать один – ровный белый ряд, маленькая армия чужой упрямой нежности. Достал чистый лист бумаги. Написал – медленно, как будто каждое слово нужно было сначала поднять с большой глубины: «Авалон. Я знаю, что ты видел. Я знаю, что ты понял. Я убрал картину тридцать лет назад – в тот день, когда увидел тебя на лекции. Ты сидел в аудитории, и я не мог дышать несколько секунд. Ты не заметил. Ты смотрел на меня так, как будто видел впервые. Для тебя это было впервые. Для меня – нет. Я не знаю, что делать с этим. Я не знаю, что делать с тобой. Я не знаю, как объяснить тебе, что значит любить кого-то и потерять – и потом увидеть снова, живым, с теми же глазами, и знать, что это другой человек, и всё равно не мочь смотреть спокойно. Ты говоришь – настоящее. Я понимаю это слово умом. Но я живу в двух временах сразу. И в одном из них ты уже умер. Иногда, когда ты смотришь на меня – я не знаю, в каком времени нахожусь». Он остановился. Перечитал. Долго сидел неподвижно. Потом дописал – совсем тихо, как будто для себя, как будто не собирался этого говорить: «И всё равно я не выбросил ни одного стакана». Сложил листок. Положил в карман, не решаясь передать ответ сейчас. За окном над крышами восточного корпуса плыли низкие серые облака, и где-то в запаснике библиотеки стояла картина под тканью, и во втором ряду аудитории через час сядет живой человек с серебряными глазами и открытым лицом. Палладиум смотрел в окно и думал о том, что сто пять лет – это очень долго, чтобы бояться. Листок исчез с кафедры. Авалон заметил это между парами – проходил мимо, скользнул взглядом и остановился. Пустая кафедра, никакого листка, он стоял несколько секунд, потом пошёл дальше. Это уже что-то значило. Палладиум взял его, прочёл, не выбросил в коридоре – иначе Авалон нашёл бы его на полу или в урне у лестницы. Значит, унёс с собой, значит, листок сейчас где-то в кабинете или в кармане. Авалон шёл на лекцию и думал об этом с тихой, осторожной надеждой, которую он старался не тревожить лишний раз, как не тревожат больное место. Ответ он нашёл на следующее утро. Стакан с кофе он поставил как обычно – в половине восьмого, когда коридор был пустым. Развернулся уходить и увидел, что на кафедре уже лежит листок. Значит, Палладиум пришёл раньше него, значит, специально. Он взял листок и прочёл. Прочёл ещё раз. Потом сел прямо на пол в пустом коридоре, прислонившись спиной к стене, и держал бумагу в руках, пока не почувствовал, что может дышать нормально. «Иногда, когда ты смотришь на меня – я не знаю, в каком времени нахожусь». Он убрал листок в тетрадь, к остальным. Встал. Поправил сумку на плече, пошёл на лекцию. Лекция была по истории магических цивилизаций – профессор Марен, не Палладиум. Авалон сидел на своём обычном месте и слушал вполуха, потому что большая часть его внимания была занята другим. Он думал о картине. О лице на полотне – своём и не своём одновременно. О табличке в нижнем углу рамы. О том, что художник, писавший портрет сто лет назад, поймал в серых глазах что-то живое – и это живое смотрело на Авалона из прошлого так знакомо, что было почти больно. Возлюбленный Палладиума. Он написал это слово в тетради. Смотрел на него. Потом написал рядом: «Я». Зачеркнул. Написал снова. Зачеркнул опять. Марен что-то говорила о Третьей эпохе, о войнах между расами, о договорах, которые держались веками. Авалон слушал и не слышал, думал о том, каково это – любить кого-то, а потом смотреть, как он умирает. И продолжать жить, нести это в себе не как воспоминание, а как параллельную реальность, которая никуда не уходит. Сто лет. Он не мог представить ста лет, его собственная жизнь казалась ему длинной – двадцать один год, полных событий, книг и мыслей. Сто лет были за пределами воображения. А Палладиум нёс это всё время. После лекции он не пошёл сразу в общежитие. Он вернулся в библиотеку – не в запасник, просто в основной зал. Попросил у Густа один конкретный том: «История Магикса, пятый том». Густ посмотрел на него долго, потом молча принёс книгу. Авалон нашёл нужную страницу быстро – он уже примерно знал, где искать. История Магикса, три великие школы и всё, что происходило с планетой. Ему были интересны преподаватели школы, что была упомянута на портрете. И он нашёл, в самом конце раздела – короткая заметка, почти сноска: «Авалон, преподаватель когнитивного анализа и магфилософии. Ранее преподавал в академии Малакой. Известен рядом работ по природе времени в восприятии долгоживущих рас. Его работы хранятся в архиве Университета Высших Искусств». Авалон закрыл книгу. Его работы хранятся в архиве. Он посмотрел на Густа. Архивариус – молчаливая женщина-полукровка – нашла папку через двадцать минут поисков. Положила на стол перед Авалоном без комментариев и ушла обратно к своим стеллажам. Папка была старой: кожаный переплёт, потемневший от времени, завязки из выцветшей тесьмы. На обложке – имя, написанное чётким, уверенным почерком. Авалон долго смотрел на эту надпись, потом развязал тесьму и открыл. Рукописи, несколько десятков страниц, написанных от руки – убористо, аккуратно, с пометками на полях. Чернила потускнели, но читать было можно. Он начал читать первую страницу и остановился почти сразу, потому что почерк был незнакомым – конечно, это был не его почерк. Но стиль, способ строить мысль. Манера задавать вопрос и тут же разворачивать его с другой стороны. Привычка делать пометки на полях – маленькие, острые, иногда спорящие с основным текстом. Это было похоже на то, как он сам думал, не одинаково, но похоже – как похожи два разных исполнения одной и той же мелодии. На полях одной страницы он нашёл пометку, сделанную другим почерком – более острым и сдержанным. Знакомым. «Неверно. Но интересно. Обсудить». Палладиум читал эти рукописи, делал пометки, спорил с автором прямо на полях. Авалон закрыл папку. Сидел неподвижно несколько минут. Потом попросил архивариуса сделать копию первых десяти страниц. Прошла неделя. Авалон не говорил Палладиуму о том, что нашёл рукописи. Не потому, что скрывал – просто чувствовал, что сейчас не время. Что-то изменилось после обмена записками, стало чуть тоньше и чуть более хрупким, и он не хотел неосторожным движением нарушить это равновесие. Он продолжал оставлять кофе, продолжал писать записки – но теперь они были немного другими. Меньше о себе, больше о книгах и идеях, он писал о том, что прочёл в рукописях – осторожно, не называя их напрямую. Просто развивал мысли, которые там были, добавлял своё, спрашивал. Палладиум отвечал. Не каждый раз – через раз, иногда реже, но отвечал, коротко, точно, иногда с той самой пометкой: «Неверно. Но интересно». Авалон узнавал этот стиль и каждый раз чувствовал что-то странное – как будто разговаривал с человеком через время. На лекциях Палладиум по-прежнему не смотрел на него дольше необходимого. Но иногда, отвечая на чей-то вопрос, делал паузу – совсем короткую – и Авалон чувствовал, что пауза предназначена ему, что профессор думает о том, что написал в последней записке, и формулирует ответ не для аудитории, а для него. Это было негромко. Почти незаметно. Но это было. Валтора он начал замечать чаще примерно в то же время. Сначала это казалось случайным – тёмный маг появлялся в университете время от времени, это было нормально. Но постепенно Авалон стал замечать закономерность. Вторник и четверг. Почти всегда после шести вечера. Валтор приходил через боковой вход – Авалон заметил это случайно, когда задержался в библиотеке допоздна и выходил через тот же коридор. Тёмный маг шёл уверенно, не оглядываясь, как человек, который знает здесь каждый угол. Поднимался на третий этаж. Шёл к кабинету директора. Авалон не следил намеренно, просто замечал. И замечал другое – что по вторникам и четвергам Палладиум выглядел иначе. Немного более закрытым с утра, немного более усталым к вечеру. Как будто что-то в нём сжималось перед этими встречами и не полностью разжималось после. Авалон думал об этом и одновременно старался этого не делать. Это было не его дело, Палладиум имел право на что угодно. На любые отношения, на любое утешение, на любой способ справляться с тем, что носил в себе всё это время. Но было больно, тихо, без драмы – просто больно. Это случилось в четверг. Авалон задержался в университете позже обычного – он работал над эссе, которое никак не складывалось, и не заметил, как стемнело. Библиотека закрылась, он собрал вещи и пошёл к выходу через восточный корпус – привычным маршрутом, не думая. Третий этаж, коридор с кафедрой, кабинет директора в конце. Он шёл и думал об эссе, и не сразу понял, что что-то не так. Потом остановился. Дверь кабинета была прикрыта, но не закрыта на замок – тонкая полоска света падала в коридор. И заглушающее заклинание – Авалон чувствовал его краем магического восприятия – работало, но слабо. Либо поставили наспех, либо не посчитали нужным. Он должен был пройти мимо, но остановился у двери. Не потому, что хотел подглядывать. Просто ноги не шли дальше – как будто что-то держало его здесь, в этом коридоре, в этом конкретном месте. Через щель он видел немного: полосу света, край стола, часть кресла. Валтор стоял у окна – спиной к двери, но Авалон узнал его по силуэту. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами. Он говорил что-то тихо, Авалон не разбирал слов, и в его голосе было незнакомая интонация: не холодная острота и не скука – что-то более низкое и тёмное. Палладиум стоял перед ним. Авалон видел его профиль, запрокинутую голову, закрытые глаза, приоткрытые губы. Руки Валтора были на нём – одна в волосах, другая на бедре, держа обнажённую ногу, – и он говорил что-то заставляющее Палладиума дышать иначе, прерывисто, неровно. Валтор вёл. Это было очевидно – в каждом движении, в каждом жесте. Медленно, намеренно, как человек, который знает, что делает, и не торопится. Он что-то сказал – совсем тихо – и Палладиум ответил, и в его голосе было нечто незащищённое, чего студент ни разу не слышал ни на одной лекции. Авалон не мог оторвать взгляда. Это не было наблюдение из любопытства или даже из магического интереса. Это было как залипнуть на автокатастрофу, когда всем своим существом понимаешь, что нужно отвернуться, но не можешь. Он чувствовал, как тонкая ниточка спокойствия, хватающего даже толики, чтобы жить, истончается и, кажется, рвётся. Тёмный маг склонил голову, коснулся губами шеи Палладиума. Авалон видел, как дрогнули плечи последнего, как напряглись мышцы. Незнакомый звук, низкий, похожий на стон, но ещё более подавленный, вырвался из груди Палладиума. И Валтор, не отрывая губ, провёл ладонью по его спине вниз. Авалон почувствовал, как по коже побежали мурашки. Это было не от страха, не от отвращения. Это было что-то другое, новое, пугающее. Он понимал, но не хотел понимать. Его мозг отказывался принимать увиденное, категорически отвергал, но тело реагировало. Треск, и что-то упало с директорского стола, стоило Авалону на мгновение прикрыть глаза. А потом он увидел, как тёмный маг с остервенением целует эльфа. Рубашка Валтора висела на одном плече, а рука Палладиума, которой он вцепился в плечо мага, была напряжена. На эльфе уже не было другой одежды, Авалон понял это, когда в темноте мелькнула фарфоровая кожа бедра. Движения Валтора стали более напористыми, а дыхание Палладиума сбивчивым. Низкий, мурлыкающий звук, исходивший от него, прорвался сквозь заглушающее заклинание, и сердце Авалона забилось быстрее. Он чувствовал, как его собственное тело вибрирует в ответ на страсть, разворачивавшуюся перед ним, на эту необузданную, первобытную энергию. Это было что-то настолько чуждое магии, которую он знал, настолько иное, чему он не мог найти объяснения. Авалон знал, что должен уйти. Он должен был развернуться, забыть об этом, отбросить эту картину как неприятный сон. Но ноги его не слушались, прикованные к полу магией, хранящейся не в заклинании, а в самой сцене. Он был свидетелем чего-то сокровенного, интимного, чего-то, что было за гранью его понимания и ожиданий. Валтор отстранился, его дыхание было тяжёлым, а глаза, в которых отражался слабый свет от светильника, смотрели на эльфа с неприкрытым желанием. Палладиум, весь дрожащий, тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он открыл глаза, они были влажными и полными смешанных эмоций, которых Авалон не мог расшифровать. – Будешь медлить, то я сам тебя... – договорить Палладиуму не дали, Авалон успел отвернуться, прижимаясь спиной к стене. А потом услышал невнятное ругательство, прерываемое длинным, болезненным стоном, а после и ритмичным шлепком тел, ударами деревянного стола о пол. Авалон рванул через пустые коридоры, не обращая внимания на темноту, на эхо своих шагов, на собственное сердце, что колотилось в горле. С каждым метром, отделявшим его от кабинета директора, интенсивность чужих эмоций ослабевала, но оставляла после себя неприятное послевкусие. Он влетел в главный холл, а после в прохладную ночную мглу. Воздух был густым, наполненным запахом сырой земли и мокрой листвы, а ещё тишиной. Не той тишиной, что бывает в пустом коридоре, а густой, наполненной, словно воздух вокруг был взвесью несказанных слов и невыплаканных слёз. Авалон стоял, дышал прерывисто, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по его телу. Он стоял на улице, смотрел на брусчатку и чувствовал, как что-то сжимается в груди – не злость, не ревность в обычном смысле. Сложное. Острая жалость, смешанная с чем-то похожим на понимание. Палладиум искал что-то в этих встречах. Не любовь – это было очевидно, что-то другое. Способ на время перестать думать, способ существовать только в настоящем, без параллельных времён и старых потерь. Валтор давал ему это – не нежно, не бережно, но давал. И это было больно понимать, не потому, что Авалон осуждал. А потому, что видел, насколько Палладиуму нужно было хоть что-то, хоть какое-то утешение – и это что-то было не он. На улице было холодно. Авалон шёл через двор, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. Листья под ногами были мокрыми, небо – тёмным, без звёзд. Фонтан не работал. Он сел на скамейку – ту самую, в саду, где они сидели с Палладиумом неделю назад. Достал тетрадь и сначала долго держал её в руках, не открывая. «Сегодня снова видел. Не специально – просто оказался рядом. Не буду описывать подробности, потому что это не моё. Но я думал потом – долго, пока шёл домой. И понял кое-что. Он позволяет Валтору вести. Позволяет кому-то другому принимать решения, хотя бы на время. Потому что сам устал решать. Потому что сто лет – это очень долго нести всё самому. Я не могу дать ему то, что даёт Валтор. Я не знаю, хочу ли. Но я могу дать ему другое. Я могу быть рядом без условий. Я могу не требовать ничего. Я могу просто – быть». Он закрыл тетрадь. Сидел в темноте и слушал, как ветер шевелит последние листья на деревьях. На следующий день он оставил кофе как обычно. И записку – короткую, без лишних слов: «Профессор. Вчера я снова оказался не там, где нужно, и увидел то, что не предназначалось мне. Простите. Я не осуждаю. Я просто хочу, чтобы вы знали – я всё равно здесь. Авалон». Палладиум нашёл записку в восемь утра. Прочёл. Долго стоял у кафедры, держа листок в руках. Потом вошёл в кабинет, сел за стол и посмотрел на угол, где стояли стаканы. Их было уже двадцать пять. Он думал о том, что сказал Валтор в прошлый раз – уходя, уже у двери, небрежно, как всегда: «Ты держишься за прошлое, потому что боишься настоящего. Это не верность. Это трусость». Жестоко. Но не неверно. Он достал чистый лист. Написал медленно, как будто каждое слово стоило усилий: «Авалон. Ты не должен прощать то, чего не просили прощать. Но я рад, что ты написал. Я не знаю, что происходит. Я не знаю, как это называть. Но я знаю, что твои записки – это первое, что я читаю каждое утро. И что стаканы в углу я так и не выбросил. Это, наверное, что-то значит». Он сложил листок, вышел в коридор, положил на кафедру. Вернулся в кабинет и долго смотрел в окно, где над крышами Восточного корпуса медленно опускалось зимнее солнце – бледное, почти белое, но настоящее. Настоящее. Не параллельное. Не прошлое. Просто – сейчас. Авалон нашёл записку в половине десятого. Он опоздал в то утро – впервые за несколько недель. Проспал, что случалось с ним редко, и бежал через двор почти бегом, придерживая сумку, и уже на лестнице вспомнил про кофе – но Берта закрывалась в девять, и он не успел. Впервые с начала учебного года у двери кабинета не было стакана. Он остановился у кафедры – расстроенный, немного запыхавшийся – и увидел листок. Поднял. Прочёл. Прочёл ещё раз. «Твои записки – это первое, что я читаю каждое утро». Авалон стоял в пустом коридоре и чувствовал, как что-то тёплое и очень тихое разливается в груди. Не эйфория – что-то глубже и спокойнее. Как когда долго идёшь на холоде и наконец заходишь в тёплое помещение. Не радость – облегчение. Он убрал листок в тетрадь. Достал из сумки термос с чаем – он всегда носил термос, это была старая привычка. Налил в крышку, поставил на кафедру вместо кофе. Подумал секунду и написал на маленьком клочке бумаги: «Кофе не успел. Это чай. Извините». Положил рядом с термосом и пошёл на лекцию. Палладиум нашёл чай в десять минут одиннадцатого. Остановившись, он посмотрел на него, читая записку. Что-то в его лице дрогнуло – совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он взял крышку, сделал осторожный глоток. Чай был хорошим – травяной, с чем-то тёплым и немного сладким. Не кофе, который он всё равно не пил, что-то другое. Он унёс чай в кабинет, поставил на стол – не в угол, а прямо перед собой, смотрел на него, пока пил. Потом заметил, что улыбается. Остановился. Провёл рукой по лицу. Улыбка не ушла. Ноябрь перевалил за середину. Университет готовился к зимней сессии – в коридорах стало больше тревоги и меньше праздности, студенты засиживались в библиотеке допоздна, преподаватели выдавали финальные задания. Жизнь ускорилась, уплотнилась, стала более деловой. Авалон работал много, он всегда работал много – это было не из страха перед экзаменами, а из настоящего интереса. Философия давалась ему легко, история магических цивилизаций – тоже, теория заклинаний требовала больше усилий, но он не избегал трудного. По вечерам он читал рукописи. Архивариус разрешила ему брать копии домой – неохотно, с условием вернуть в целости. Авалон читал их медленно, делал пометки, иногда спорил с автором на полях – так же, как когда-то делал Палладиум. Это было странное занятие. Читать мысли человека, который умер сто лет назад и при этом думал почти так же, как ты сам. Иногда он ловил себя на том, что кивает, соглашаясь с каким-то тезисом, и тут же останавливался – потому что это был он сам, соглашающийся с собой через двести лет. Или не он. Он так и не решил. Однажды он написал об этом в записке Палладиуму. «Профессор. Я читаю его рукописи. Я нашёл их в архиве – надеюсь, вы не против. Там есть один тезис, с которым я не согласен. Он пишет, что время для смертных линейно, потому что они не способны воспринимать иначе – это ограничение восприятия, а не природы времени. Я думаю, что он ошибается. Смертные воспринимают время линейно не потому, что не могут иначе, а потому, что иначе невозможно жить. Это не ограничение – это выбор. Осознанный или нет. Авалон». Ответ пришёл на следующее утро. «Он спорил бы с тобой часами. Я знаю – мы спорили об этом. Он говорил то же самое, что ты, только другими словами. Я до сих пор не уверен, кто из нас был прав. Может быть, оба». Авалон прочёл это и долго сидел неподвижно. «Он говорил то же самое, что ты». Палладиум написал это просто, без надрыва – как факт. Но за этой простотой было что-то огромное, и Авалон чувствовал его краем, как чувствуют глубину воды, не видя дна. В конце ноября случилось кое-что неожиданное. Авалон столкнулся с Палладиумом в столовой. Не в коридоре, не у лестницы – в обычной студенческой столовой, куда профессор, судя по всему, зашёл случайно. Или не случайно – Авалон так и не понял. Палладиум стоял у стойки с подносом и смотрел на меню с выражением человека, который не уверен, зачем пришёл. Авалон взял поднос. Встал рядом. – Профессор. – Студент. – Пауза. – Ты здесь обедаешь? – Каждый день, – сказал Авалон. – Вы? – Первый раз за несколько месяцев, – признался Палладиум с интонацией, которую Авалон не сразу опознал. Потом опознал – это была самоирония. Тихая, почти незаметная. – Марен сказала, что я выгляжу так, будто не ем. – Профессор Марен права, – серьёзно сказал Авалон. Палладиум посмотрел на него, и в его взгляде было что-то другое – не такое закрытое, как обычно. Может быть, потому что это была столовая, а не коридор, может быть, потому что здесь не было официальной дистанции профессора и студента – просто два человека с подносами. – Ты всегда такой прямолинейный? – спросил он. – Только когда говорю правду, – ответил Авалон. Они взяли еду, Палладиум, кажется, собирался уйти – взять поднос и уйти в кабинет, как обычно делают люди, которые не привыкли есть в компании. Авалон сел за ближайший стол, посмотрел на Палладиума, эльф постоял секунду и сел напротив. Они ели молча несколько минут. Не неловко – просто тихо. Авалон не пытался заполнить тишину, и Палладиум, кажется, это заметил и оценил. Он ел медленно, смотрел в тарелку, иногда поднимал взгляд – и каждый раз, когда их глаза встречались, отводил первым. – Ты читал третью рукопись? – спросил Палладиум наконец. – Ещё нет, – сказал Авалон. – Я читаю медленно, хочу понять, а не просто прочесть. – Третья самая интересная. – Пауза. – Там он меняет позицию, то, о чём ты писал – про выбор. Он пришёл к похожему выводу, но с другой стороны. – Вы помните содержание? – удивился парень. – Я редактировал эти рукописи, – Палладиум посмотрел на него. – Мы работали над ними вместе. Последние два года, – тихо добавил он. Авалон кивнул, не стал говорить ничего лишнего – просто принял это. Как принимают что-то важное, что дают с трудом. – Тогда я прочту третью сегодня вечером, – сказал он. – И напишешь, что думаешь? – Вопрос был задан просто, почти небрежно. Но Авалон слышал в нём что-то другое – осторожное желание продолжить этот разговор. Не здесь, не сейчас – через записки, через привычный безопасный способ. – Напишу, – пообещал он. Они доели в тишине. Палладиум встал первым, взял поднос. – Спасибо за чай, – сказал он вдруг. – Тот, на прошлой неделе, он был хорошим. Авалон улыбнулся. – Я принесу ещё. Палладиум не ответил. Но и не сказал, что не нужно. Декабрь пришёл с первым снегом. Университет преобразился – старый серый камень под снегом стал другим, мягче, и даже вечно хмурый фасад восточного корпуса выглядел почти приветливо. Студенты ходили в шарфах и жаловались на холод, в библиотеке стало ещё теснее, в коридорах пахло мокрой одеждой и горячим чаем из автомата на первом этаже. Авалон купил новый термос – больше прежнего. Берта смотрела на него с пониманием и больше не спрашивала про корицу. Записки продолжались. Они стали другими – длиннее, содержательнее, больше похожими на настоящий разговор. Авалон писал о рукописях, о тезисах, о вопросах, которые возникали по ходу чтения. Палладиум отвечал – иногда коротко, иногда на целую страницу, что случалось редко, но случалось. Однажды Палладиум написал что-то, что не было про философию. Просто так. В конце длинного ответа про природу памяти – несколько строк, почти сноска: «Сегодня шёл через сад. Фонтан засыпало снегом. Я помню, как он работал – давно. Летом там всегда сидели студенты. Сейчас никто не сидит. Не знаю, зачем пишу это». Авалон прочёл это и долго смотрел в окно. Потом написал в ответ: «Я сижу там иногда, даже сейчас, когда холодно. Мне нравится этот сад. В следующем году, если починят фонтан, там снова будут сидеть студенты. Я буду одним из них». Пауза. Потом добавил: «Может быть, вы тоже зайдёте». Ответа на эту часть не было. Но на следующее утро термос с чаем, который Авалон оставил у двери, стоял не у порога, а на кафедре – аккуратно, в центре. Как будто кто-то переставил его специально. Авалон смотрел на это и думал, что иногда ответы бывают без слов. Сессия началась в середине декабря. Авалон сдавал всё подряд – теорию заклинаний, историю, смежные дисциплины. Сдавал хорошо, без особых усилий, потому что учился весь семестр, а не в последние две недели. Преподаватели смотрели на него с одобрением, однокурсники просили объяснить то, что не успели выучить. Философию принимал Палладиум. Это был устный экзамен – один на один, в кабинете директора. Авалон ждал своей очереди в коридоре, слышал, как выходят другие студенты – кто с облегчением, кто с растерянностью. Палладиум был строгим экзаменатором, это все знали. Когда Авалон вошёл, профессор сидел за столом с закрытым журналом и смотрел на него с выражением, которое было совершенно нейтральным. Никакого намёка на записки, на чай, на сад. Просто профессор и студент. – Садись, – сказал Палладиум. Авалон послушался. – Билет не нужен, – сказал профессор. – Я читал твои эссе, знаю, что ты понимаешь программу. – Пауза. – Поэтому я задам другой вопрос. Авалон кивнул. – Ты писал о выборе, – сказал Палладиум. – О том, что линейное восприятие времени – это не ограничение, а выбор. Осознанный или нет. – Он смотрел на него ровно. – Обоснуй. Авалон думал несколько секунд. Потом начал говорить. Он говорил долго – дольше, чем обычно длится ответ на экзамене. О природе памяти и о том, как она формирует восприятие. О том, что смертные существа не просто не могут помнить всё – они активно выбирают, что помнить, потому что иначе невозможно двигаться вперёд. О том, что забывание – это не слабость, а механизм выживания. О том, что жить одновременно во всех временах – это не свобода, а особый вид несвободы. Он говорил и видел, как что-то меняется в лице Палладиума. Не на поверхности – глубже. Что-то тихое и очень внимательное. – И что же тогда делать тому, кто не может выбрать? – спросил Палладиум тихо. – Кто не может забыть, потому что это не в его природе? Авалон посмотрел на него. – Тогда, наверное, – сказал он медленно, – нужно научиться жить со всеми временами сразу, не бороться с этим. Просто – позволить прошлому быть прошлым, даже если оно всегда рядом. Не вытеснять его, но и не позволять ему занимать место настоящего. Долгое молчание. – Легко сказать, – произнёс Палладиум тихо. – Я знаю, – сказал Авалон. – Я не говорю, что это просто, я говорю, что это возможно. Палладиум смотрел на него долго. Потом открыл журнал. Написал оценку. – Отлично, – сказал он ровно. – Свободен. Авалон встал, поднимая сумку, и остановился у двери. – Профессор, – сказал он, не оборачиваясь. – Что? – Фонтан в саду починят весной. Я спросил у завхоза. Пауза. – Хорошо, – сказал Палладиум тихо. Авалон вышел, прислонился к стене в коридоре и закрыл глаза на секунду. Сердце билось быстрее обычного – не от волнения перед экзаменом. От другого. От того, как Палладиум сказал «легко сказать» – тихо, почти для себя, как будто забыл на секунду, что это экзамен, а не разговор. Он открыл глаза. Посмотрел на дверь кабинета. Потом достал тетрадь и написал прямо здесь, в коридоре, стоя у стены: «Сегодня на экзамене он спросил меня о том, что делать тому, кто не может забыть. Это был не вопрос по программе. Это был его вопрос. Настоящий. Я ответил как умел. Не знаю, правильно ли. Но он слушал. По-настоящему слушал – так, как слушают не ответ студента, а что-то важное для себя. Это был лучший экзамен в моей жизни». Он закрыл тетрадь, пошёл по коридору – мимо кафедры, мимо окна, за которым падал снег, мимо ряда закрытых дверей. На кафедре стоял термос, его термос – тот, что он оставил утром. Но рядом с ним лежал маленький листок, которого утром не было. Авалон взял его. «Весной – в саду. Если фонтан починят». Без подписи. Без обращения. Просто – обещание. Авалон стоял в пустом коридоре, держал листок в руках, за окном падал снег, где-то внизу хлопала дверь, и университет жил своей обычной жизнью вокруг него. Он улыбнулся, привычно убрал листок в тетрадь к остальным и пошёл в комнату.