Серебро пепла

Декабрь в городе отличался от декабря в университете. В университете снег лежал аккуратно – дворники чистили дорожки с утра, старые деревья в саду стояли в белых шапках. Фонари освещали старый камень мягким жёлтым светом, и всё это создавало ощущение чего-то устойчивого и вечного, и выглядело почти как на открытке. Город жил иначе. Здесь снег быстро становился серым, смешивался с грязью на мостовых, таял у входов в магазины и снова замерзал к ночи, превращаясь в наледь, на которой скользили прохожие, фонари мигали или не горели вовсе. Университет закрывался на зимние каникулы постепенно – как большой механизм, который не останавливается резко, а замедляется, скрипит, затихает. Студенты разъезжались, коридоры пустели, библиотека закрывалась на час раньше обычного. Берта повесила на дверь кофейни табличку «Закрыто до января» и уехала к дочери в южный город. Авалон никуда не уехал. Ему некуда было особенно торопиться – родители жили далеко, отношения с ними были ровными, но не тёплыми. Он остался в общежитии, в своей комнате с одним окном и стопкой книг на подоконнике, и читал, и думал, и иногда выходил гулять по почти пустому городу. Он думал о листке, который нашёл на кафедре после экзамена. «Весной – в саду. Если фонтан починят». Авалон доставал его иногда – не часто, просто иногда хотелось – и смотрел на эти несколько слов. Без подписи, без обращения, просто обещание, брошенное в пространство между ними, маленькое и осторожное. Университет в каникулы жил другой жизнью. Административный корпус работал – бумаги не знали праздников, и Палладиум приходил каждый день, хотя мог бы и не делать этого. Авалон знал это, потому что видел свет в окне кабинета директора по вечерам – тёплый, жёлтый, неподвижный. Профессор сидел там часами. Авалон не приходил в университет в каникулы, и это было сознательным решением – он думал об этом долго и решил, что пространство важно. Что нельзя быть везде и всегда, нельзя заполнять собой каждую щель в жизни другого человека. Можно любить и при этом давать воздух. Он писал записки, но не каждый день – через два-три дня. Короткие, без давления, о книгах, которые читал, о том, что видел на прогулке. Однажды написал, что нашёл в городской библиотеке старый атлас с картами Магикса, которым было лет триста, и на одной из карт был обозначен город, больше не существующего. «Интересно, помните ли Вы, каким он был». Ответ пришёл через день. «Да. Там был хороший рынок по субботам. И очень плохой мост через реку – его снесло паводком в год, который ты не застал». Авалон прочёл это и улыбнулся – долго, в темноте своей комнаты, глядя в потолок. Небула появилась в его жизни неожиданно. Парень знал её по должности – вторая заместительница директора, фея Земли, невысокая женщина с фиолетовыми глазами и манерой говорить быстро и много. Она вела один семинар на первом семестре, который Авалон посещал, и запомнилась ему как человек, умеющий объяснять сложное через смешное. Они столкнулись в коридоре административного корпуса – Авалон пришёл подписать какую-то бумагу по поводу общежития, Небула выходила из своего кабинета с горой папок и явно куда-то торопилась. – Ты Авалон? – спросила она, остановившись, и поглядела на него с любопытством, которое показалось ему чуть более острым, чем требовала ситуация. – Да. – Тот самый Авалон? С первого курса? – Других Авалонов на курсе нет, – сказал он осторожно. Небула смотрела на него несколько секунд – как смотрят на что-то, что узнали, но не ожидали увидеть. Потом тряхнула головой и улыбнулась – широко, немного виновато. – Извини. Просто... ты очень похож на одного человека. – Остановившись, она вновь окинула его взглядом. – Ты остался на каникулы? – Да. – Хорошо, – сказала она непонятно и пошла дальше. Авалон смотрел ей вслед и думал, что «тот самый Авалон» – это интересная формулировка. Значит, Палладиум говорил о нём, или не говорил, но Небула знала – каким-то другим способом. Он не стал думать об этом слишком долго. Пятница перед Новым годом выдалась странной. Авалон с утра чувствовал что-то неопределённое – не тревогу, не предчувствие, просто какое-то внутреннее беспокойство, мешающее сосредоточиться на книге. Он несколько раз вставал, подходил к окну, смотрел на улицу. Снег шёл крупными хлопьями, город был тихим и белым. После обеда он вышел погулять, просто так – без маршрута, без цели. Шёл по узким улицам старого квартала, мимо закрытых лавок и освещённых витрин, мимо людей с пакетами и детей. Бар назывался «Серебряная игла» и располагался на окраине – не в том районе, куда обычно ходили преподаватели университета. Небольшое помещение с низким потолком, тёмными деревянными панелями и достаточно тусклым освещением, чтобы не видеть лиц соседей, но достаточно ярким, чтобы не натыкаться на мебель. Пахло пивом, жареным луком и чем-то смолистым от камина в углу. Палладиум бывал здесь раньше. Давно – лет тридцать назад, когда ещё позволял себе иногда выходить в город просто так, без цели. Потом перестал. Сегодня он пришёл сюда, потому что Небула позвонила ему в шесть вечера и сказала: «Ты идёшь со мной. Не спорь» – и он не стал спорить, потому что слишком устал, чтобы придумывать отговорки. Небула была второй заместительницей директора. Эту должность создали пятнадцать лет назад, когда феи Земли окончательно интегрировались в структуру университета – после долгих переговоров, нескольких скандалов в Академическом совете и одного инцидента с цветочными заклинаниями, который предпочитали не вспоминать вслух. Небула получила должность не потому что была самой дипломатичной из фей – она была далеко не самой дипломатичной – а потому что была самой умной и при этом единственной, кто мог разговаривать с Валтором без того, чтобы через пятнадцать минут кто-нибудь из них не вышел из кабинета в ярости. Они работали вместе уже пятнадцать лет, но знали друг друга уже слишком давно. Верховная фея на удивление до сих пор оставалась молодой, и Палладиум соврал бы, если ответил что ни разу не задумывался из-за чего это произошло. За всё время Небула стала чем-то средним между знакомой, коллегой, подчинённой и человеком, который говорил Палладиуму то, что другие боялись говорить. Он ценил это, хотя редко признавал вслух. Сегодня она уже приняла на грудь достаточно, чтобы её голос стал громче обычного и потерял ту профессиональную сдержанность, которую она поддерживала в рабочее время. – Ты вообще себя не бережёшь! – воскликнула она, тыкая пальцем в эльфа с точностью, которая говорила о том, что она пила не первый час. – Сто лет! СТО ЛЕТ, Палладиум! Ты заслужил хотя бы попытаться быть счастливым! Палладиум молча допил виски, сделал знак бармену повторить. Он не пил обычно, совсем – или почти совсем. Может быть бокал вина на официальных ужинах, которые требовали присутствия директора, и иногда – в такие вечера, как этот, когда воспоминания становились слишком громкими и единственным способом приглушить их был алкоголь. Сегодня был именно такой вечер. Он не мог бы объяснить почему. Ничего особенного не случилось – обычный день, лекции, бумаги, короткий разговор с Марен в преподавательской. Но иногда это приходило без причины – просто накатывало, как волна, и он снова оказывался в том декабре двести лет назад, в пространстве с запахом ужаса, гари и пепла, и держал тело, осыпавшееся в пыль в считанные мгновения. Параллельное настоящее. Он ненавидел это в себе, ненавидел, что не может просто – забыть. Что каждое воспоминание живёт в нём с той же яркостью, что и в момент, когда случилось. Что сто лет – это не срок, который что-то стирает, это просто годы боли, которая не тупеет. – Ты меня слышишь? – Небула стукнула ладонью по столу. – Я говорю о том мальчике. Об Авалоне. – Я слышу тебя, – сказал Палладиум ровно. – И что? – Ничего. – Палладиум. – Она наклонилась вперёд, и в её голосе под пьяной громкостью было что-то настоящее. – Я видела, как ты смотришь на его записки. Думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю. Я фея, у меня глаза на затылке. – У фей нет глаз на затылке. – Это метафора! – Она взмахнула рукой, едва не опрокинув бокал. – Не уходи от темы. Он любит тебя. По-настоящему. Я таких людей видела раз в жизни – которые любят вот так, без условий, без требований. Это редкость, Палладиум. Это очень большая редкость. – Он молодой, – сказал Палладиум. – Он не глупый. – Он не понимает, что берёт на себя. – Он понимает больше, чем ты думаешь. – Небула откинулась на спинку стула. – Он нашёл картину, и рукописи, и всё равно приходит каждое утро с кофе. Это не называется «не понимает». Палладиум не ответил. Бармен успел заполнить тишину, когда принёс новый бокал. Эльф бросил на него взгляд, но не взял сразу. – Я боюсь, – сказал он тихо, настолько тихо, что Небула, кажется, не ожидала этого и на секунду замолчала. – Я знаю, – тихо ответила фея. – Но страх – это не причина, это просто страх. Авалон сидел за соседним столиком уже больше часа. Он не планировал следить за профессором, это вышло случайно – он возвращался из города, где купил книги в букинистическом магазине на Северной улице, и увидел знакомую фигуру в тёмном пальто, которая шла в сторону, противоположную университету. Что-то в походке Палладиума было другим – не таким точным, как обычно. Чуть тяжелее, и Авалон пошёл следом. Не потому что хотел подглядывать – просто почувствовал что-то тревожное и не смог заставить себя уйти. Парень сел за столик у стены, заказал вино, которое не пил, и делал вид, что читает меню. На самом деле он смотрел на Палладиума и Небулу и слышал обрывки их разговора – не потому что подслушивал намеренно, а потому что Небула говорила достаточно громко. Он слышал своё имя, слышал, как Палладиум говорит «я боюсь» – тихо, почти неслышно, но Авалон умел читать по губам, этому его научила мать ещё в детстве, просто так, на всякий случай. Авалон продолжал смотреть на профессора и думал о том, что видит его сейчас иначе, чем на лекциях. Без пиджака – только рубашка, верхняя пуговица расстёгнута, манжеты закатаны до локтей. Волосы немного растрёпаны, а взгляд – тяжёлый, направленный в бокал. Усталый. По-настоящему усталый – не той усталостью, которую скрывают за профессиональной выдержкой, а той, которая остаётся, когда выдержка кончается. Авалон смотрел на него и чувствовал что-то острое и нежное одновременно. Трое мужчин появились около десяти. Они были пьяны – не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы потерять то небольшое количество здравого смысла, которым располагали в трезвом состоянии. Они шли через зал, задевая столики, и остановились у Небулы – потому что она была яркой, громкой, и потому что пьяные мужчины в барах часто принимают яркость за приглашение. – Эй, красавица, – сказал один из них, наклоняясь к фее. – Одна скучаешь? – Я не одна, – сказала Небула, не поворачивая головы. – Ну и что. – Он придвинулся ближе. – Мы веселее. Палладиум поднял голову, в его взгляде появилась та холодная острота, которую Авалон видел иногда на лекциях – когда кто-то говорил откровенную глупость и профессор давал себе секунду, прежде чем ответить. Он уже собирался встать. Авалон оказался рядом раньше, чем профессор успел бы среагировать. Он не торопился и не делал резких движений. Просто встал, подошёл и остановился между мужчинами и столиком. Ростом он был примерно одинаков с тем, который говорил – но что-то в том, как он стоял, было другим. Не угрожающим – просто абсолютно спокойным. – Отвалите, – сказал он ровно. – Дама не в настроении. – А ты кто такой, мальчик? – Мужчина шагнул вперёд. Авалон не отступил, он просто смотрел – прямо, без злобы, без страха. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, что мужчина остановился на полушаге. Несколько секунд тишины. Потом все трое ушли – не торопясь, сохраняя лицо, но ушли. Авалон обернулся к столику. Небула смотрела на него с выражением пьяного одобрения. Палладиум смотрел иначе – мутными, тяжёлыми глазами, в которых что-то медленно прояснялось. Он смотрел на Авалона, узнавая его – и вдруг улыбнулся. Не той улыбкой, которую Авалон видел иногда в коридорах – сдержанной, почти незаметной. Другой. Пьяной, расслабленной, печальной и настоящей одновременно. – Везде ты... – пробормотал он и уронил голову на стойку. Небула к тому моменту уже мирно посапывала, положив голову на сложенные руки. Авалон стоял между двумя спящими и думал, что жизнь иногда подкидывает ситуации, к которым невозможно подготовиться заранее. Он вздохнул. Подозвал бармена, расплатился за их столик – Небула оставила кошелёк открытым, деньги были видны – и аккуратно поднял профессора. Палладиум был лёгким – неожиданно лёгким для своего роста, как будто в нём было меньше веса, чем должно быть. Сухой лист, подумал Авалон. Красивый и лёгкий. Он перекинул вторую руку под локоть Небулы и повёл обоих к выходу. На улице было холодно. Мороз за вечер усилился, и дыхание выходило облачками пара. Под ногами поскрипывал снег. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на мостовую. Небула внезапно очнулась. Она икнула – громко, с достоинством – и в следующую секунду сверкнула. Буквально сверкнула – вспышка фиолетового света, запах весенней травы и озона, и рядом с Авалоном оказалась фея в полный рост, с крыльями, которые разворачивались медленно, как у бабочки после кокона. Авалон успел отступить на шаг, чтобы не получить крылом по лицу. – Ты зря стараешься, мальчик, – сказала Небула. Голос у неё стал другим – выше и одновременно тяжелее. – Ничего у тебя не выйдет. – Небула, – начал Авалон. – Молчи. Я говорю. – Она ткнула его пальцем в грудь – маленьким, но неожиданно твёрдым. – Через два месяца он сотрёт о тебе все воспоминания. Ритуал уже готов. Он давно готовит его. Ты думаешь, что достучался до него, а он уже решил – лучше забыть. Лучше стереть, чем снова терять. – Что? – Авалон замер, прижимая спящего эльфа ближе. – Ритуал стирания, – повторила Небула, и в её пьяном голосе было что-то похожее на жалость. – Он боится, боится снова полюбить и снова потерять. Так что лучше тебе забыть его, парень. Пока не поздно. Авалон стоял и чувствовал, как что-то холодное проходит сквозь него – не от мороза. – И вообще, – продолжала Небула, покачиваясь на крыльях, – ты какого демона вернулся? Ты Авалон? Тот самый? А где твои ангельские крылья, паладин? А?! Потерял по дороге? – Какие крылья? – тихо спросил он. Небула открыла рот – и в этот момент из темноты появилась Моргана. Авалон не знал её хорошо – видел несколько раз в университете, знал, что она работает в административном отделе и дружит с Небулой. Высокая, темноволосая, с вечно спокойным выражением лица, кажется, никогда не меняющееся, и привыкшее разбирать чужие беспорядки. Женщина посмотрела на Небулу, перевела взгляд на Авалона, и на Палладиума, который по-прежнему висел у Авалона на руке, не вполне осознавая происходящее. – Небула, ты пьяна, – сказала она. – Замолчи. – Но я говорю правду! – возмутилась фея. – Именно поэтому – замолчи. – Моргана взяла подругу под руку и повернулась к Авалону. Её взгляд был коротким, но внимательным. – Отнеси его домой, только осторожно. Она ушла, ведя спотыкающуюся Небулу, которая оглядывалась и что-то бормотала про крылья и ритуалы. Авалон стоял на морозе и держал на руках пьяного профессора. Ритуал стирания. Через два месяца. Он закрыл глаза на секунду, глубоко выдыхая. – Пойдёмте, профессор, – сказал он тихо. Палладиум что-то пробормотал в ответ – неразборчиво, на языке, который Авалон не знал. Может быть, на эльфийском, может быть, просто бессвязно. Авалон поднял его на руки, чтобы было удобнее, прижал голову к плечу и смотрел на это прекрасное лицо. Адреса профессора он не знал. Это была простая и неудобная проблема, он мог бы попробовать найти его в университетских документах, но сейчас был поздний вечер, архив закрыт, и Палладиум становился тяжелее с каждой минутой – не физически, но в том смысле, что держать человека на руках на морозе неудобно вне зависимости от его веса. Авалон принял решение быстро, он жил в студенческом общежитии – старом здании в десяти минутах ходьбы от бара, красном кирпичном, с высокими окнами и скрипучими лестницами. Комната у него была одиночная – небольшая привилегия окончания первого семестра и отличной успеваемости. Книги на всех горизонтальных поверхностях, стол у окна, небольшой диван у стены, кровать в углу. Он донёс Палладиума до третьего этажа, открыл дверь ключом – неудобно, одной рукой – и вошёл. Аккуратно уложил профессора на кровать, снял с него ботинки – тёмные, хорошей кожи, начищенные, как всегда, снял и пальто. Укрыл пледом – тёплым, шерстяным, от матери, отправившей его в начале зимы с запиской «чтобы не мёрз». Постоял рядом, глядя на спящего эльфа. Палладиум во сне выглядел иначе, без той профессиональной выдержки, которую носил как броню – просто человек. Усталый, немолодой в каком-то глубоком смысле, с тенями под глазами и чуть сведёнными бровями, как будто даже во сне что-то тревожило. Авалон тихо отошёл к дивану, и в этот момент Палладиум открыл глаза. Это было медленно – как бывает, когда просыпаешься в незнакомом месте и не сразу понимаешь, где находишься. Он смотрел в потолок, и только потом медленно повернул голову. Увидев Авалона, что-то в его взгляде изменилось. Авалон видел это – видел, как что-то в глубине этих глаз сдвигается, как граница между настоящим и прошлым, которую Палладиум держал так тщательно, размывается под действием алкоголя и усталости. Он смотрел на Авалона – и видел не студента. Видел кого-то другого. Кого не было уже двести лет. – Не уходи, – прошептал эльф. Он потянулся – быстро, резко, не так, как делал бы в трезвом состоянии – и рванул Авалона на себя, прижимая молодого человека к кровати и нависая сверху. Поцелуй был грубым, не жестоким – но требовательным, отчаянным, как будто за ним стояло что-то огромное и давно сдерживаемое. Палладиум целовал его так, как привык с Валтором – без нежности, без вопросов, просто брав. Руки двигались по привычке, по памяти тела, которое знало только один способ быть вблизи. – П-профессор... – выдохнул Авалон. – Погодите... я не... не так... Палладиум замер. Это слово – не так – прошло сквозь алкогольный туман и что-то остановило. Он смотрел на Авалона – и в его глазах медленно, как рассвет, проступало узнавание. Настоящее. Сегодняшнее. – Авалон? – спросил он тихо. – Настоящий? – Я... – Авалон смотрел на него. Сердце билось быстро, но голос был ровным. – Я не знаю, кто я. Но я здесь. И я хочу вас. Только – иначе. Палладиум отстранился, сел на кровати – медленно, дрожащими руками пригладил волосы. Смотрел на Авалона с выражением, в котором было столько всего сразу, что Авалон не мог до конца разобрать отдельные составляющие: стыд, боль, что-то похожее на облегчение от того, что его остановили. – Прости, – сказал он. – Я не должен был. Я... я больше не буду. – Нет, – сказал Авалон тихо. – Нет? – Палладиум переспросил, поднимая взгляд. – Нет, – повторил Авалон. Он взял руку профессора – осторожно, боясь нарушить хрупкое мгновение. – Пожалуйста, только медленно, нежно. Как будто я... как будто я тот, кто Вам снится каждую ночь. Что-то в лице Палладиума сломалось. Не громко – тихо, почти незаметно. Как трескается лёд весной – сначала маленькая трещина, потом ещё одна, и ещё, и вдруг понимаешь, что держаться больше не за что. Он всхлипнул – один раз, коротко, как будто сам не ожидал от себя этого звука. И наклонился. Поцелуй был другим, медленным, осторожным – как будто он спрашивал разрешения на каждом сантиметре. Губы касались губ легко, почти невесомо, и Авалон чувствовал, как дрожат пальцы, которые касаются его щеки. Не от страсти – от чего-то другого, потому что это было страшно, потому что это было очень важно. Палладиум касался его так, как не касался, наверное, очень давно. Кончиками пальцев – по скулам, по линии челюсти, по ключицам. Медленно, как будто запоминал. Словно читал что-то на ощупь. Авалон не торопил. Он лежал рядом и позволял этому происходить – медленно, на условиях Палладиума, в его темпе. Каждое движение было вопросом, каждый ответный вздох – разрешением продолжать. Они разговаривали без слов, и этот разговор был честнее всего, что было между ними раньше. За окном падал снег. В комнате было тихо – только дыхание, только шорох ткани, только иногда – тихий звук, который Авалон не мог описать словами, но который запомнил навсегда. Палладиум плакал – почти беззвучно, и Авалон не знал, замечает ли он сам. Слёзы были не от боли – скорее не только из-за неё. От чего-то, что размораживалось медленно, как земля после долгой зимы. Авалон прижался губами к его виску. Хотелось многое сказать, но слова были бы лишними. Потом была тишина, долгая, тёплая, настоящая тишина – такая, которая бывает только когда рядом кто-то, с кем не нужно говорить, чтобы не быть одному. Палладиум лежал неподвижно. Дыхание выровнялось и Авалон чувствовал, как напряжение уходит из его тела – медленно, как вода из сжатой ладони. – Ты знаешь про ритуал, – сказал Палладиум тихо. Не вопрос. Авалон помолчал. – Небула сказала. – Небула пьяная болтушка. – Небула права? Долгое молчание. – Я думал об этом, – сказал Палладиум наконец. – Стереть. Забыть. Сделать так, чтобы тебя для меня не существовало. – Пауза. – Это казалось разумным. – Казалось, – повторил Авалон. – Казалось. Авалон смотрел в потолок. За окном снег продолжал падать – тихо, равномерно, засыпая город. – Не делайте этого, – сказал он. – Авалон... – Не делайте. – Голос был ровным, без надрыва. – Не потому что мне будет больно – хотя будет. А потому что вам не станет лучше. Вы думаете, что если забудете меня, то перестанете бояться. Но вы будете бояться всё равно. Просто не будете знать чего. Молчание. – Ты слишком умный для двадцати одного, – сказал Палладиум тихо. – Я читал ваши книги, – ответил Авалон. – Вы сами виноваты. Что-то в темноте – очень тихо – похожее на смех. Не полный, не настоящий, но что-то. Авалон лежал рядом и слушал, как дыхание профессора становится ровнее, глубже. Как уходит напряжение. Как наступает что-то похожее на покой. – Авалон, – сказал Палладиум совсем тихо, уже на границе сна. – Да? – Он тоже говорил, что не уйдёт. Пауза. – Я знаю, – сказал Авалон. – Он не врал, просто не смог. Молчание. – Я постараюсь смочь, – добавил он тихо. Палладиум не ответил, он уже уснул. Авалон лежал рядом и смотрел в потолок ещё долго. Думал о ритуале. О двух месяцах. О том, что Небула сказала что-то про крылья и назвала его паладином – и что это значит, он не понимал, но чувствовал, что это важно. Что за этим стоит что-то, чего он ещё не знает о себе и о том, кем был тот, другой Авалон. Думал о том, что сегодня произошло – медленно, бережно, как что-то, к чему он не был готов, но что оказалось правильным. Думал о том, что утром всё будет сложнее. Что Палладиум проснётся трезвым и, возможно, испугается произошедшего. Что между ними снова встанет стена – или попытается встать. Но сейчас – сейчас была тишина, тепло, и рядом спал человек, который впервые за сто лет уснул без кошмаров. Авалон знал это – чувствовал каким-то образом, который не умел объяснить. Просто чувствовал, он осторожно повернулся на бок. Посмотрел на спящего профессора – на его лицо, расслабленное и тихое, без привычной усталости и напряжения, и погрузился в сон.