Невесть мирта

Весенний шелест убаюкивает - это Персефона вновь вернулась к матери; скорбь и горечь вмиг улетучились, тревога и уныние покинули её, уступив место вящему чувству радости, неповторимого восторга и небесного спокойствия. Ожила Деметра - ожила и природа. Богиня милосердно преподнесла всему сущему полотно, сотканное из множества звуков: томный клич зазывающего молодняка, первые шаги неокрепшего малыша косули, брачное воркование кольчатых горлиц... И этому потоку жизни нет конца. В яровую ткань вплетаются набухшие, словно спелые смоквы, почки миндаля, дополняют их смущённые цветки персиковых вех, а застенчивое Иудино дерево привносит краски в вешний всполох нежным амарантовым пеплосом. Всё живёт, искрит и дышит. А вместе с тем цветёт и радуется. В ласковую трель жаворонка, такую сладкую и мелодичную, вклинивается высокий дискант дрозда, напоминающий мальчишеский напев. Достаточно знакомый, осязаемый, который можно уловить всего лишь прикосновением кончиками пальцев к выступу на лебединой шее. - Патрокл! Опять цыплят считаешь? Из приятной неги вырвал гомон прибежавших мальчишек - больше не посозерцаешь великолепие трудов Деметры. Снующие, будто испуганная отара овец, толкающиеся, подобно нетерпеливым баранам, они наперегонки неслись к устью небольшой речушки, - день выдался знойным, хотелось искупаться. Но среди этого стада не было пастуха, того, кто вёл бы их на такой желанный привал. Ахилл. - Почему ты один? Я не сразу сообразил, что обращаются ко мне. Вскинувшись, я увидел бледно-лазоревый ореол над пышно украшенной золотыми кудрями голове; огненные лучи солнца оттеснялись от его тени, словно боялись коснуться чего-то благородного, божественного. Ахилл. Он смотрел на меня оценивающе - будто я спелый персик на прилавке утомившегося торговать купца. Я сглотнул, не в силах посмотреть на него вновь. Ахилл. - Патрокл, - он сделал осторожный шаг в мою сторону. - Тебя обижают? - Нет, - я нахмурился, мотнув головой. - Тогда почему ты не идёшь с остальными? Я исподлобья глянул на него, загорелого, стройного, с натруженными икрами - вокруг такого и вьются, - сверкнув огоньками опасливости. Я не желал говорить с ним и с кем-либо ещё. - А ты? - стараться ответить вопросом на вопрос было глупо. Ему такое не по нраву. Ахилл склонился надо мной. Между тонких выразительных бровей залегли складочки. - Без тебя я не пойду, - сказал он. Нот, юный и озорной, вьюжными потоками игрался с колечками волос цвета восхода солнца: он то трепал их, вздымая пугливыми космами ввысь, то спутывал небрежными колтунами, мягкость которых была соизмерима с пёрышками гусыни. Отчего-то хотелось пригладить их. - Эй, - будто подзывает растерянную лошадь, потерявшую всадника. - Посмотри на меня. Ахилл коснулся моего подбородка указательным пальцем. Я невольно устремил взор на него, в эти бездонно-золотистые глаза. - Если не хочешь - можем остаться здесь, - я ощущал его тёплое дыхание на своих устах. Я невольно припомнил застенчивую мальву, росшую в перистиле Пелея, - одинокую, красивую, с пунцовыми цветками. Одной из служанок до того нравилось наблюдать за ней, что она вилась, подобно плющу на стенах, вокруг неё: ухаживала, поливала, приглаживала. Даже цепляла медные серьги на ещё не раскрытые бутоны. Отчего-то я ощутил себя ею, этой мальвой. Только серёг на мне не было. - Они ждут тебя, - несмотря на жар, приливший к ланитам, я всё же смог придать голосу твёрдости. - Иди. Не трать своё время на меня. Ахилла передёрнуло. Он обезумевшей от ужаса овцой глядел на меня, словно я был чужд ему. Резкий толчок в грудь - и вот я впитываю спиной прохладу вешних цветов; спустя мгновение Ахилл седлает меня, оседая сверху. - Ты не посмеешь говорить мне такое, - прошипел он, вжавшись в мой лоб своим. - Я останусь с тобой. Ахилл был грациозен, изящ, но не настолько - одним ловким движением я сменил позиции, перевернув его. Я восседал на нём, чувствуя подступающий гнев. Теперь он был в моей власти. - Ты не можешь вечно быть рядом со мной! - А вот и могу! Смятые ирисы жалкими пурпурными лепестками грустно глядели на исполинские акации, оседавшие усталыми кисточками возле самой кромки земли, оставляя на той белёсый след из маленьких листочков, которые заботливо скрывали благочестивые лилии, возвышающиеся обломанными стебельками и свёрнутыми напомаж коричневатыми носиками над смущённым от всего этого представления вереском. Стоило Ахиллу всего лишь на мгновение отвлечься на зов мальчишек, как я тут же перехватил инициативу, вновь оседлав его. - Перестань! - огрызнулся он, но сразу смолк. - Пусти меня. - Нет. Его грудь тяжело вздымалась, а на оливкого цвета висках проступили капельки пота. Глаза Ахилла замерцали любопытством. - Пожалуйста, - прозвучало так ласково. Я отвёл взгляд в сторону, на дикую поросль терновника, - сизые, с жемчужной плёнкой, плоды свисали тяжёлыми гроздьями. Хотелось вкусить их, смять плотную кожицу губами и... - Прошу, - промурлыкал он, будто подо мной был не юноша, а необласканный кот. Я покрылся гусиной кожей - до того трогал его голос. Ахилл потёрся щекой о мои пальцы: я явственно ощутил мягкую, тонкую кожу. Я старательно гнал мысль, предельно ясную, прочь, - хотелось пощипать её, погладить, приласкать. - Патрокл, будь благосклонен ко мне, - ненасытен. Он так ненасытен. Я невольно провёл кончиками пальцев по его щеке. Я всё ещё старался не смотреть на него. - Мой «φιλτάτων», - проурчал он, состроив умоляющие глаза: с глубоким медным отливом, охровыми вкраплениями, а на их доньях плясали сатиры... Такие живые, настоящие. - Склони свой слух к моим словам... Я больше не мог сдерживаться: медленно склонил голову над Ахиллом и внимательно следил за ним, совсем упустив из виду то, с какими горящими глазами он смотрел на меня, какое желание пламенело в них. Ланиты нарумянились, залились карминовым. - И чего ты хоч- Я не успел договорить - Ахилл перевернул меня. Примятые анемоны безобразными мазками распластались под сдавленным шалфеем. Мгновение - и вот его губы, тёплые, мягкие, припадают к моим; тело сковало жаром, в груди затрепетало. Я невольно поддаюсь ему, этому доселе неизвестному ощущению: вжимаюсь в его лоб своим, хватаюсь за плечи напротив и аккурат обвиваю Ахиллову талию ногами. Он прижимает ладони к моим щекам, теснит к себе, не отпускает и не даёт вывернуться. Я и не пытался. Больше не мог. Неожиданно для себя я скользнул под его тунику: на разгоряченной спине образовались небольшие лужицы пота - мелкая дрожь прошила тело надо мной. Я успокаивающе пересчитывал позвонки, туго выступающие под кожей, плавно смигрировав к ложбинке в пояснице. Ахилл встрепенулся, вмиг отступив - больше он меня не целовал. Его тяжёлое дыхание приятным теплом оседало на моих скулах. Я хотел, чтобы он продолжил, но не озвучил мысль - лишь прижал свободную руку к его виску. Он зажмурился, по-кошачьи растянувшись в довольной улыбке. - Повёлся... - томно выдохнул он. Я непонимающе нахмурился, но стоило Ахиллу звонко засмеяться, будто чистейший звук быстрой горной речушки, как меня осенило. - Да ну тебя! - я смутился, неловко утирая уголок губ тыльной стороной ладони. Больше гладить его я не хотел. Ахилл залился хохотом, запрокинув голову - выступающий бугорок мерно подрагивал в такт его голосу. Я сглотнул. Только сейчас до меня дошло, в каком положении мы находимся: я, распластанный, под ним, а он - возвышается, сидя верхом. Голова пошла кругом, а шея залилась горячими пятнами. Из потока мыслей, сопоставимому руслу Стикса, вырвал Ахилл, свалившийся подле меня. Он продолжал бархатно смеяться, аж бледные следы слёз проступили в уголках глаз. Я поневоле улыбнулся, хоть и попытался сохранить обиженное лицо. - Ну прости-и... - заискивающе мурлычет Ахилл, утирая уже выхолаживающиеся пятнышки под глазами. Он примостил подбородок на моём плече. - Патрокл, - ласково позвал винящейся лисой. Я не подал виду, отвернувшись. - Патрокл... - Ахилл приподнялся, окутав стеной из восходящих солнцем волос, и ловко подцепил меня за подбородок. Только сейчас я решился взглянуть на него. - ...ты для меня как все богатства на Олимпе. - он очертил пальцем контуры моих губ. - Как всё, что только можно алкать, я... - Слышишь? Он нахмурился, но насторожил слух. - Что именно? - Жаворонок, - я приподнялся, вслушиваясь. - А сейчас голосит дрозд. Синий каменный, - я улыбнулся краешком губ. Я смежил веки - Ахилл забавно фыркнул, но ничего не сказал. Вот послышался раскат спрятавшегося в вереске соловья, вот зарянка повторяет мелодичную, спокойную трель соседки, а с гористого склона эхом разносится отрывистый свист варакушки. Рядом, почти над самым ухом, раздался терпеливый выдох. Соловей сменяет гнев на милость - теперь слышится смягчённая рулада; но переменчивым дискантом пыхтели под самым моим носом. Я нахмурился, стараясь сосредоточиться на ласковом журчании малиновки. - Патрокл... Слух уловил весёлый гомон горихвостки. - Ну посмотри же на меня! И вновь склонить слух к созвучию жизни не дал очередной заискивающий тон Ахилла, только вот в этом послышались мягкие, по-кошачьи слаженные, нотки. Его терпения хватило ненадолго. - Не сердись, - проурчал он, боднув меня в шею. - Мой «φιλτάτων». Я вновь покрылся нежными пятнами рдяного. За крепкими ветвями терна послышался гомон ребячьих голосов: возгласы сменялись возмущением, а от него быстро переходили к перебранке и ругательствам. Это питомцы Пелея, искупавшиеся вдоволь, бредут во дворец, попутно обсуждая пышные бёдра служанок. А где-то там, за склоном, поросшем диктамнусом и критским цикламеном, послышалось пронзительное блеяние - это ягнится в муках овца, готовая подарить новую жизнь этому миру. Дары Деметры поистине бесподобны...