В твоей (мудацкой) фантазии

—А насколько далеко может зайти твоя фантазия? Юнхо в своих иллюзиях, несомненно, хорош. Даже спустя год отношений с ангелом, Минги продолжает трястись от страха, когда за очередную оплошность хранитель наказывает его мороком. Перешёл дорогу на красный свет? Белые полосы под ногами путаются, голову ведёт, равновесие отключается, заставляя падать на зернистый асфальт раз за разом, сбивать ладони в кровь и беспомощно наблюдать на несущимся навстречу автомобилем. Оставил на кухне кипящую кастрюлю и ушёл в другую комнату? Получай пожар, пылающий оранжевым дым по квартире и удушающий газ, до слëз горький и зернистый. Единственное, что Юнхо сдает с потрохами — вездесущий аромат свеч. Ангел мог любые картинки придумывать и рисовать, да хоть часами Минги мучить, но тот знал наверняка — пока знакомый, родной запах переливается по лëгким, всё хорошо, он в безопасности. Чувство странное и противоречивое, приближающее парня опасно к грани мазохизма. Но это и интригует. Юнхо же не только в нравоучительных целях может свои иллюзии использовать? Когда твоё любимое существо по совместительству твой главный мучитель, фантазия разыгрывается невольно, а терпение кончается быстро. Но не у Юнхо. На вопрос Минги он лишь улыбается, не поднимая взгляда от скетчбука. Щекочет за лодыжку, приставленную к его ляжке, и мягко отодвигает от себя: —Я художник. У меня богатое воображение. Но для удовлетворения твоего любопытства я морок использовать не буду. —Почему? — Минги дует губки и спускается вниз по кровати, комкая подушку. Ноги протестующе закидывает обратно на коленки ангела, а тот, невозмутимый, как штиль, опирает скетчбук уже на парня и продолжает шуршать карандашом: —Потому что иначе ты совсем распоясаешься. В чем смысл моих иллюзий, если ты от них кайф ловить начнёшь? —Что, совсем-совсем никак не поэкспериментируем? —А что ты хочешь? —Ну... не знаю, — Минги чувствует, как заливается тëмно-розовым румянцем, а к члену только от одних мыслей кровь приливает. Когда его вот так, напрямую, спрашивают о чем-то смущающем, он тушуется, как невинная принцесса, и ангел этим бесстыдно пользуется, сводя подобные диалоги на нет. Благо, у Минги ещё все время жизни впереди, чтобы попытаться его на что-нибудь эдакое уломать. Они беззаботно целуются, когда Минги невзначай упоминает, что было бы забавно попробовать вот так пообниматься в настоящей невесомости. И не сложно для Юнхо, и звучит безобидно, правда ведь? Тот закатывает глаза. Нега от только-только выпущенного возбуждения ещё дергает за бедра, когда горячая вода душа пробегает между их тел. «А что если мы сейчас были бы в океане?» — закидывает Минги голову на плечо Юнхо и получает особенно сильно трение мочалки об свежий след укуса, жалобно всхлипывая. Очередной подвальный концерт со студенческой группой заводит клуб — от молодого артиста никто не ожидал такой энергии и хорошей музыки, толпа приятно ошеломлена и требует ещё, даже когда Минги уже исчерпал весь свой репертуар. Юнхо, с гордой улыбкой, невидимо для обычных людей обнимает его за плечи сзади. —А с иллюзией ты бы мог сделать со мной что-нибудь прямо здесь. Взгляд ангела темнеет, и ему приходится контролировать возмущенный вдох.

🕯

Минги становится всё смелее. Буквально пилит мозг своими навязчивыми идеями минимум три раза в неделю. Но Юнхо подозрительно спокоен. Никакой реакции: ни напускного раздражения, ни снисходительного взгляда, ничего. Парень уже начинает думать, что пора бы перестать провоцировать ангела, раз «мягкая сила» не работает, но решает предпринять последнюю попытку. Холодный декабрьский вечер. Юнхо нежится в постели, наблюдая, как вернувшийся из магазина Минги ворчливо стягивает с себя три слоя одежды. Но переодеваться в тëплую, длинную пижаму не спешит — оставляя вещи скопом на спинке стула, залазит прямо на ангела, в одних боксерах. Ледяные ладони скользят под бока, зарываются между простыней и спиной. Юнхо утыкает не менее замëрзший нос парня себе за ухо и ближе тянет за талию, призывая притереться, согреться об сонный уют. Ладони ерошат отросшие тëмные волосы, трут покусанные морозом щеки и оглаживают спину. Минги жалобно канючит, задевая губами венки на шее ангела: —Вот бы сейчас оказаться где-то, где очень-очень горячо... Ладони Юнхо заскользили вниз по пояснице. Короткие ноготки игриво царапают резинку боксеров, задевая кожу, проминают ложбинку у копчика. —Ты точно этого хочешь, принцесса? Голос ангела задвоился в голове. Журчащая вибрация прокатилась от макушки до глотки, радужки задрожали от удовольствия. Сквозь поток ласки прорвался вопрос: —Принцесса? Что это еще за новое прозвище такое? —Сейчас узнаешь. Заодно и согреешься. Юнхо медленно выпрямляется, отчего Минги приходится сесть на колени, и нежно, почти лениво прислоняется к пухлым губам своими, утягивая в поцелуй. Глаза закрыты. Сильные руки, порывавшиеся обнять, он заводит за спину парня, мягко удерживая вместе за запястья. Минги расстроенно сопит и дальше толкается, требуя к себе больше прикосновений и тепла, которые получает. Чувствует, как по нëбу чужой язык проводит, только больше свежестью от мятной пасты холодя, но не сопротивляется — отвечает, потому что это его ангел, его любимый Юнхо его целует, а Минги уже и вовсе позабыл, как и зачем это начал. До тех пор, пока нос не ударяет с новой силой запах свеч. Голова вмиг тяжелеет и начинает кружиться, но Юнхо не отпускает — второй рукой сгребает волосы на затылке, губами теперь впиваясь резче и сильнее. Минги чувствует, что на ангеле снова привычный строгий костюм и кожаный плащ, манжет которого липнет к сцепленным сзади запястьям. Воздуха вдруг становится мало, а тот, что есть, густой и жаркий, неподвижный. Поцелуй его забирает жадно из лëгких, заставляет ещё сильнее зажмуриться и глухо застонать. Юнхо в ответ нижнюю губу кусает, и глаза всё же распахиваются от переизбытка ощущений. Ангел отстраняется. Каблуки отстукивают по деревянному полу несколько шагов назад, и Минги может рассмотреть новую иллюзию. Бревенчатые стены покрыты копотью. По периметру небольшой комнатушки нагромождены сотни белëсых, горящих свечей, подтëками залезающих друг на друга, стелющихся по полу. Потолка нет — стены уходят в бесконечную чëрную высоту, с которой вниз течет тонкая струйка прохладного воздуха. Единственная в этой духоте, она не дотягивается до носа и лишь щекочет голые ляжки, тревожа между ними... Стоп, что? —Юнхо, какого хуя? —Никакого. Действительно. Сказал как отрезал. Видимо, фантазия у ангела была достаточно богатой, чтобы представить у Минги между ног вульву, а не член. А плотные серые боксеры заменить на полупрозрачные кружевные трусики, едва ли скрывающие все прелести открывшегося вида. Первая эмоция — шок. Парень свёл колени, чуть не упав назад — руки оказались связаны кожаным поясом (и когда только этот мудак успел?). Захотелось прикрыться инстинктивно, но это оказалось не так-то просто — чем крепче сжаты бëдра, тем сильнее расплывалась по животу странная, непривычная волна жара. —Ну ты же хотел прочувствовать моё воображение, — голос у Юнхо негромкий, заискивающий, подрагивает от сдерживаемого смешка. Он возвращается к Минги со свечой в руках и оставляет её куда-то в сторону, вне поля его зрения. — Вот я и решил побыть креативным. —Если мужик с вагиной это верх твоей креативности, то у мне кажется у тебя проблемы-ы, — последний звук сбился на сдавленный стон, потому что пальцы ангела, опустившегося на колени за спиной, нырнули под колючее кружево и проехались сразу по пылающей ложбинке, с нажимом. Волна усилилась, забилась на грани болезненного удовольствия, и Минги не сдержал вопроса, — почему там, блять, всё такое чувствительное? —Не знаю. Но постарайся сосредоточиться на приятном, а не на ругани. Плохие словечки тебе сейчас не к лицу, принцесса. Чистое безумие. Всё, что происходит. Ох, Минги пожалеет о том, что так долго и упорно провоцировал Юнхо. Но какой бы абсурдной не была ситуация, тело и разум постепенно сдаются другой эмоции — возбуждению. Ангел с силой раздвинул его колени обратно в стороны, давая себе больше пространства. Сам вжался плотнее со спины — связанные запястья парня упираются в низ живота, а затылок очень удобно расположился на плече. Тело у Минги всё ещё не прогрелось, надоедливый холодок с потолка вообще не помогает, и теплая, мягкая ладонь Юнхо между ног — единственное, за что сознание может уцепиться. Ткань белья прижимает еë ещё ближе, но затрудняет движения, поэтому очень скоро Минги сдаëтся и увеличивает амплитуду сам, толкаясь бёдрами в поисках самого удачного угла. Дыхания не хватает. Все ощущения заперты внутри, как печатью, подвластной лишь ангелу — его рука, обвивающая талию, его пальцы внизу, вокруг которых всё пульсирует в такт сердцебиению, его сухие губы, щипающие за мочку уха, линию челюсти, тонкую кожу шеи. Этого так много, что слишком много — хочется выпустить, выплеснуть одним длинным и ярким оргазмом. Минги не знает, как он должен ощущаться, но чувствует, что уже спасительно близко — тело немеет, напряжённое до предела, а Юнхо ускоряется в такт просящему скулежу, который не получается сдерживать, когда влажные подушечки проходятся по точке, где удовольствие особенно остро. Он поворачивает голову, тянется отчаянно за поцелуем, чувствуя что на грани, но вдруг... Ангел останавливается. —Ты думал всё будет настолько просто? — Минги не видит, но слышит, что улыбка на лице Юнхо абсолютно садистская. Рука выскользнула из-под кружева, оставив влажную дорожку на животе. — Конечно же нет. У меня бесконечное количество способов сделать тебе приятно, так почему же я должен остановиться на одном? —Я же уже почти... —Знаю, знаю, — ангел поднялся, зашуршав полами длинной одежды, и наклонился перед парнем, вновь со свечой в руках. Минги увидел, как в бездне его радужек, не отражавших бликами даже солнечных лучей, играет язычок пламени. — Но ты же хотел чего-то нового. Капелька полупрозрачного белого воска стекает по стержню вниз, застывая практически у пальцев. Минги сглатывает, дергая кадыком. Меньше от настороженности — больше от предвкушения. И его голодный взгляд Юнхо не оставил без внимания: —Ты всегда можешь остановить меня, помнишь об этом? —Да. —Отлично, — рука ангела легла поверх глаз Минги, оставляя лишь небольшую щель так, чтобы держать зрительный контакт, — но, надеюсь, тебе не придется. Наслаждайся моей фантазией, принцесса. Воск крупной каплей стукнулся о бедро. Минги шумно втянул в себя дымный воздух. Ощущение похоже на то, когда тебя ужалили — небольшой участок кожи ярко жжëтся, но длится это лишь мгновение. Лëгкая боль быстро остывает, напоминая о себе лишь стянутостью и коркой поверх, до тех пор, пока не... —Тс! — от новой капли совсем рядом с предыдущей в уголках глаз проступают слëзы. Взгляд у Юнхо напротив внимательный и томный. Остального лица не видно, но Минги отчётливо может представить, как сосредоточен сейчас его ангел на их игре. Возбуждение, что, заброшенное у пика, успело откатиться, снова начало нарастать. Не столько от щипающей пытки воска, сколько от предвкушения каждого нового его жала. Как долго ждать новой раскалëнной капли? Будет ли она горячее и щадящее предыдущей? Польëтся ли по прессу ломанной из-за дëргающихся мышц дорожкой или скатится по бедру, почти пачкая бельë? Минги облизывал губы, взбудораженный, и снова ощущал эти пульсирующие волны внизу живота, которые требовали большего. Ему хотелось большего. —Юнхо, — протянул парень медленно, вглядываясь в своего мучителя замыленными глазами. —М-м? —Я хочу посмотреть. Рука ангела медленно сместилась на скулу. Юнхо сцеловал с виска Минги слëзку, в тот же момент оставив новый подтëк воска на груди, совсем близко к соску. Только когда собственный длинный высокий стон окончательно лишил Минги стыда, тот опустил взгляд. Белые следы на гладкой коже ляжек и живота выглядели потрясающе. Красноватые метки под сдвинувшимися от движения дорожками зудели и расцветали розоватым, даже более скромным, чем отпечатки засосов. Это не было грязно, это было интимно. Не про какое-то извращенное удовольствие, а про безоговорочное доверие и страсть, которые царили здесь, сплетались с сизыми витками дыма. Минги трëтся щекой об руку ангела в порыве нежности, и стены того на секунду рушатся. Он отставляет свечу, улыбается, садится и, складывая руки лодочкой, подставляет их к губам парня: —Попей и мы продолжим. Нетрудно наколдовать воду, когда ты — хозяин этого измерения. Глотки жадные, потому что здесь душно, и даже когда Минги не чувствует больше жажды, Юнхо заставляет выпить ещё больше. Но каждая передышка подходит к концу. Новая капля приходится резкой и неожиданно крупной прямо посреди грудной клетки. Ангел проводит по ней, ещё не остывшей, пальцем, собирая на подушечку корку и делая след тоньше, продавливая жар в кожу. Глаза закатываются от удовольствия — колено Юнхо оказывается между бëдер, и об него, невзирая на кружево трусов и ткань брюк, можно спасительно потереться, чтобы хоть как-то догнать тягу к разрядке. Ангел не останавливает, лишь продолжает свою сладкую пытку: размазывает крошечный ожог по бедру, плечу, прессу и совсем у кромки белья, нажимая на живот. Несколько особенно чутких раз проходится по аккуратным, тëмным соскам, чередуя ласку с неостывших от свечи пальцев с прохладой сквозняка — грудь покрывается крупными мурашками, в вечном напряжении от перепада температур. Минги нравится давление, но он с досадой ощущает, что это теперь не кожа рук Юнхо касается его, а тонкий слой воска, гладкий, но не такой родной к телу. Он пытается двинуться навстречу поглаживаниям, чтобы освободить от этого плена, но ангел точно знает, что делает — дразнится, не дает так просто вернуть желаемое. Терпения у Минги становится всё меньше, и он оставляет попытки, сосредотачиваясь только на себе. Возбуждение настолько велико, что простой стимуляции будет достаточно до звёзд в глазах. Он вновь невероятно близко — ноги уже сводит приятным напряжением, радужки закатываются за веки, а Юнхо... А Юнхо предательски встаёт, вновь лишая шанса на оргазм. —Тебе просто нравится меня мучить. —Ты только что это понял? Минги обезоруженно утыкается лбом в ногу ангела. Он уже весь прогрелся, настолько, что лëгкий дым вокруг кажется ему паром, от себя исходящим. Оставленная без внимания промежность ноет и снова остывает от ткани, покрытой густой мокрой вязью. Живот изнутри плотно распирает. Ещё немного, и всё это станет неприятным, но Юнхо нежно отодвигает его голову от себя и сминает пальцами губы: —Постарайся ещё совсем немного, принцесса, хорошо? И получишь всё, чего желаешь. Но Минги хочет всего сейчас. Он впивается губами в покрытые воском подушечки и, не без помощи острой кромки зубов, одну за другой срывает застывшие капли. Когда средний и безымянный пальцы от лишнего освобождаются, жадно втягивает их в рот, прикусывая и языком внутри играясь в новом приливе сил. Пухлые зацелованные губы поочерёдно обхватывают костяшки, ласкают с таким упорством, будто это единственное, для чего они созданы. Вторая рука ангела вниз безвольно опущена, свеча стекает всё в одну и ту же точку, слишком плотным слоем воска покрытую, чтобы о себе напоминать, но Минги это уже не важно — он видит, как Юнхо перед его желанием крошится и, в итоге, капитулирует. Свечка окончательно отброшена к своим сородичам у стены. Кожаный ремень с запястий, судорожно развязанный, отправляется туда же. Юнхо помогает Минги стянуть треклятое кружево, за что тот ему безумно благодарен. Ангел нависает над парнем, лежащим на спине с согнутыми коленями, и желание весь мир положить к ногам своего прекрасного, разбитого, нуждающегося и любимого Минги высказывает трепетным, чувственным поцелуем. Крепкие объятия на плечах сменяются нетерпеливым похлопыванием, и Юнхо, на считанные миллиметры от лица Минги оторвавшись, возвращает свою руку вниз. Темп сразу задает интенсивный, ритмичный, даже резкий. Мерно и часто ладонью вбивается, потому что меньшего доведенное до предела тело под ним просто не выдержит. В таком напряжении оно находится, что даже мысли не возникает о попытке проникнуть внутрь — это было бы слишком болезненно, а просьба расслабиться сойдёт лишь за плохую шутку. Поэтому ангел слезы с висков сцеловывает, всего себя отдаёт, задушенные всхлипы кожей ощущая. —Юнхо, я больше не могу... —Не бойся. Просто поддайся этому. И Минги поддаётся. Шторм от сверхстимуляции оканчивается одним долгим мгновением, разливается между ног, подстëгиваемый ленивыми толчками Юнхо. Жар растекается повсюду, капает с пальцев ангела, впитываясь в деревянный пол. Давление снимает волной. Теперь повсюду — и в животе, и в мыслях — пусто, как будто там и не было ничего никогда. Ни досады от упущенных оргазмов, ни предвкушения капель воска, ни навязчивых эротических фантазий об иллюзиях ангела. Только звенящее «ничего» и благодарность Юнхо, который новую дозу мучений Минги предоставил безукоризненно. Жаловаться не на что. В себя Минги пришел уже в кровати, в своей комнате. Укутанный в пушистый серый халат, ангел бессовестно эксплуатировал подаренные ему на день рождения пряные масляные духи, чтобы легче оттереть последствия бурной ночи с тела парня — воск трескался под массирующими движениями белыми перышками, ссыпаясь на мокрые полотенца, которыми Юнхо уже прибрал весь беспорядок внизу. Минги глянул себе между ног. Выдохнул с облегчением — все достоинства на месте. —Член вернул, а воск почему не убрал так же? —Захотелось за тобой поухаживать, принцесса, — гласные тянулись то ли от умиления, то ли от издëвки. —Слышь, принцесса, в следующий раз это я тебя нагну так, что и без вагины себя девкой почувствуешь. —Мне перестать тебя так называть? Милое ведь прозвище. —Да я про секс в иллюзиях... Было круто, конечно, но мне одного раза хватило, пожалуй. Пора бы привыкнуть, что мой хранитель — больной на голову. —Значит, я добился своего, и больше ты у меня такое клянчить не будешь. Ну а то, что для тебя этот лëгкий петтинг уже оказался целым испытанием, в очередной раз доказывает, что ты — моя нежная принцесса, — сухие губы ангела оставляют поцелуй на коленке Минги. А насчёт прозвища он и не возражает.