Угол падения

Мир не рухнул в тот день. Но для Лайта Ягами он перевернулся на девяносто градусов, а потом с грохотом встал обратно — кривым, неудобным, полным внезапной боли. Выстрел прозвучал сухо, почти буднично. Как хлопок двери в старом доме. Лайт не сразу понял, что произошло. Сначала было жжение — странное, горячее, растекающееся по левому плечу. Потом влажность: рубашка под пиджаком внезапно намокла, прилипла к коже. И только потом, когда ноги подкосились и он начал оседать на пол, до сознания дошёл звук. Мацуда стоял в трёх метрах. С пистолетом. Трясущимися руками и белыми, как мел, глазами. — Л-Лайт-кун… — выдохнул он. — Прости. Прости, я не мог… Ты убиваешь их, я знаю… — Мацуда-сан, — Лайт услышал собственный голос со стороны — ровный, спокойный, даже сейчас. — Я не Кира. Мацуда выронил оружие. Оно глухо стукнуло об пол, и в тишине кабинета этот звук показался громче выстрела. Когда дверь распахнулась и вбежал отец — Соитиро Ягами с лицом, мгновенно потерявшим все краски, — Лайт уже сидел, прислонившись спиной к стене. Кровь текла между пальцами, которыми он зажимал рану. Капала на светлый пол. Рисовала алые иероглифы. — Папа, — сказал Лайт. — Всё нормально. Вызовите врачей. Соитиро замер только на секунду. Потом его лицо стало жёстким — таким Лайт не видел его даже на дежурстве. Начальник полиции Японии взял себя в руки быстрее, чем кто-либо из присутствующих. — Мацуда, — голос отца был стальным, — стой на месте. Лучше сядь. И не двигайся. Мацуда всхлипнул. Сел прямо на пол в лужу собственного страха. А потом в дверях появился L. Как всегда босиком, в джинсах и белой рубашке. Ссутуленный. С бездонными глазами, которые в этот раз смотрели не на улику и не на зацепку, а прямо на Лайта. Он опустился перед ним на корточки. Осторожно отодвинул чужую ладонь, осмотрел рану. — Пулевое, — сказал тихо. — Счастливый случай: кость не задета. Но срочно в больницу. — Вы за меня волнуетесь, Рюга-сан? — Лайт попытался улыбнуться, но вышло криво — от боли и начинающегося шока. L посмотрел на него долгим взглядом. В чёрных глазах не было обычной холодной оценки. Было что-то другое. Что-то, чему Лайт не мог подобрать названия. — Очень, — сказал L просто. И поднялся. — Я вызову машину. — Постойте, — Лайт сделал движение здоровой рукой. — Вы… вы ведь тоже думали, что это я. Что я Кира. В комнате повисла тишина. Соитиро замер у стены, сжимая телефон. Мацуда перестал всхлипывать. L наклонил голову набок. В этом жесте было всё то же привычное, отстранённое любопытство, но под ним — что-то тёплое, почти человеческое. — Думал, — признал он. — Каждый день последних месяцев. Но если бы я думал так же сильно, как Мацуда-сан, я бы не стрелял. Я бы просто нашёл способ доказать вашу вину. Или невиновность. — И нашли? — Лайт чувствовал, как сознание начинает уплывать. Кровопотеря делала своё дело. L наклонился ближе. Шепнул так, чтобы никто больше не услышал: — Я бы не стоял сейчас здесь, если бы вы были Кирой, Лайт-кун. И вам бы в плечо стрелял не Мацуда, а я. У Лайта не осталось сил отвечать. Только слабо дёрнулись уголки губ. Скорая приехала через семь минут. L настоял, что поедет вместе с ним. Больница встретила Лайта белым светом, запахом антисептика и чужими лицами в масках. Его увезли в операционную — пулю вынуть оказалось не просто, но вполне реально. Два часа под местным наркозом, и вот он уже лежит в палате, перевязанный, обессиленный, но живой. Соитиро заходил три раза. Первый — чтобы убедиться, что сын дышит. Второй — чтобы сообщить, что Мацуда под следствием, но он, Ягами-старший, лично проследит, чтобы того не уволили с позором («Ошибся, как человек. Уволят — сломается, а он хороший полицейский»). Третий — чтобы принести апельсины и сказать, что мать плакала всю ночь, но сейчас успокоилась, и Саю спрашивала, когда брат вернётся домой. А потом пришёл L. Он появился уже вечером. В той же белой рубашке, но без обуви — видимо, сбросил у входа. Замер на пороге, глядя на Лайта своими огромными глазами. — Я не помешаю? — Вы уже здесь, — пожал здоровым плечом Лайт. Голос хрипел, в горле пересохло. — Да и потом, кто выгонит из палаты того, кто раскрыл похищение Сэйнт-Терезы? L вошёл. Сел на стул у кровати — не так, как сидят нормальные люди, а скрестив ноги по-турецки и подобрав колени к подбородку. — Как ваше плечо? — спросил он. — Болит. — Лайт усмехнулся. — Заживёт. Не в первый раз, знаете ли. — В первый, — тихо поправил L. — Вы никогда раньше не были под пулями. По крайней мере, по нашим данным. Они помолчали. В окно бился фонарный свет, разрезанный жалюзи на полосы. — Рюга-сан, — сказал Лайт неожиданно для самого себя. — А вы… вы ведь и правда за мной пришли. Не расследовать. Ухаживать. L медленно моргнул. Ни подтвердил, ни опроверг. — Вам трудно переодеваться, есть — вместо ответа сказал он. — Я посмотрел расписание процедур. У вас капельницы до обеда, после — физиотерапия. Я буду приходить по вечерам. — Я не инвалид. — Вы не Кира, — отозвался L, и в голосе его вдруг проступила странная, непривычная мягкость. — И это для меня гораздо важнее, чем вы думаете. Лайт отвернулся к окну. В глазах защипало — от слабости, от усталости, от чего-то ещё, чему он боялся подобрать название. Они были врагами. Потенциально. В другой реальности — Лайт знал это кожей, костями, каждой клеткой — в другой реальности они бы стояли по разные стороны закона. Он бы убивал, L бы искал. И никогда бы этот сутулый, нелепый гений не пришёл к его больничной койке смотреть, как тот пьёт воду с трудом, потому что болит плечо. Но в этой реальности Лайт Ягами был невиновен. И L держал его за руку, пока в палату входила медсестра с градусником. — Молодой человек, — сказала она сурово. — Вы не родственник. И не муж. Приходите завтра в часы приёма. L поднял на неё взгляд. Тот самый взгляд — бесконечно глубокий, пугающий и одновременно смешной из-за растопыренных пальцев. — Я его детектив, — сказал он. — И пока не доказана невиновность всех подозреваемых, я обязан находиться рядом с каждым из них. Это протокол. Сёстрам в отделении не платили за споры с гениями. L остался. Он ухаживал так, как умел только он: неловко, странно, но с невероятной сосредоточенностью. Поправлял подушку дрожащими пальцами. Резал апельсины кривыми ломтикамм, больше похожими на абстракцию. Читал вслух сводки по делу Киры — и Лайт слушал, и впервые за долгое время ему было просто интересно, без лихорадочного блеска в глазах. Мацуда приходил извиняться на третий день. L впустил его в палату только после того, как лично обыскал на предмет оружия. — Мацуда-сан, — сказал Лайт, глядя на убитого горем коллегу отца. — Я вас не виню. — Но я же в вас стрелял, Лайт-кун! — Да. И промахнулись на два сантиметра влево от жизненно важной артерии. — Лайт невесело усмехнулся. — Для первого раза неплохо. В следующий берите прицел. Мацуда расплакался. L молча протянул ему салфетку — единственную, после чего уткнулся обратно в ноутбук. Соитиро, когда узнал об этой сцене, только покачал головой и сказал: — Странная у тебя команда, Рюзаки. — Самая лучшая, — ответил L, не поднимая глаз. Лайт лежал на больничной койке, смотрел в потолок и впервые за много лет чувствовал себя… просто человеком. Не идеальным сыном, не лучшим учеником, не тем, кто однажды изменит мир. Просто Лайтом. Которого защищает от всего мира сутулый детектив в джинсах и белой рубашке. Который до сих пор официально подозревает его в массовых убийствах, но каждое утро приносит с собой кофе из той самой кофейни, что у штаба, — чёрный, два куска сахара, без молока. — Откуда вы знаете, как я пью кофе? — спросил Лайт однажды. L посмотрел на него долгим взглядом. Улыбнулся — впервые за всё время. Коротко, почти незаметно, но Лайт запомнил это на всю жизнь. — Я же детектив, Лайт-кун. Я всё знаю. И в этой вселенной — мирной, неправильной, непохожей на канон — этого было достаточно.