Угол падения

После выписки Лайт вернулся в штаб-квартиру. Отец настоял: «Так безопаснее. Кира до сих пор не пойман, а ты — свидетель и жертва, Мацуда тебя подставил под удар». L просто кивнул и добавил: «Я подготовлю комнату. Рядом с моей». Лайт тогда подумал, что это звучит почти как «рядом с моим сердцем», но сразу отмёл эту мысль как идиотскую сентиментальность, достойную дешёвых романов. Плечо болело до сих пор. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью, особенно по ночам, когда Лайт забывал про рану и переворачивался на левый бок. Он просыпался с приглушённым стоном, закусывал подушку и лежал, считая до ста, пока боль не отступала. Проблема была в том, что L тоже просыпался. Стены в здании бывшего штаба были тонкими — рассчитанными на то, чтобы слышать подозреваемых, а не на то, чтобы обеспечить приватность. Поэтому каждый раз, когда Лайт тихо шипел сквозь зубы, из соседней комнаты доносился звук — шарканье босых ног по полу, тихий скрип двери, а потом на пороге появлялась сутулая фигура в белой футболке и мешковатых штанах. — Лайт-кун. — Голос L был сонным, но встревоженным. — Опять плечо? — Всё нормально. Идите спать. — Вы плохо врёте. L заходил в комнату без приглашения. Садился на край кровати — всегда на правую сторону, чтобы не задеть больное плечо. Брал руку Лайта в свои — холодные, длиннопалые, с искусанными ногтями. И просто держал. Не говорил утешительных слов. Не давал обезболивающих (это должны были делать медсёстры, и L педантично следил за графиком). Просто держал за руку, пока дыхание Лайта не выравнивалось, а боль не отступала на второй план — не исчезала, нет, но становилась терпимее. — Почему вы это делаете? — спросил Лайт как-то ночью. В третий раз за неделю. Голос прозвучал хрипло — то ли от недосыпа, то ли от чего-то более опасного. L склонил голову набок. В темноте его глаза казались ещё больше — два чёрных провала, в которых тонули отражения уличных фонарей. — Потому что вы страдаете, — сказал он так, будто это было самым очевидным объяснением в мире. — А я не люблю, когда страдают люди, которых я… Он запнулся. Лайт замер. — Которых вы — что? L молчал долго. Так долго, что Лайт уже решил: не ответит. Но потом детектив выдохнул — шумно, почти болезненно — и закончил: — Которых я, возможно, начал воспринимать иначе, чем простых подозреваемых. Сердце Лайта пропустило удар. Потом ещё один. — Рюга-сан… — начал он, но L резко поднялся, выпустил его руку и отступил к двери. — Вам нужно спать. Завтра утром допрос свидетеля из отдела Миса-сан. Я подготовлю вопросы. Он исчез в своей комнате раньше, чем Лайт успел сказать хоть что-то вразумительное. --- На следующее утро они делали вид, что ничего не произошло. L был привычно отрешённым, сгорбленным над ноутбуком, с пальцами, набивающими что-то на клавиатуре с неестественной скоростью. Лайт сидел напротив с чашкой кофе — чёрный, два куска сахара, без молока. L всё ещё приносил его каждое утро. — Сегодня у вас перевязка в поликлинике в три, — сказал L, не поднимая глаз. — Я отвезу. — Я сам доеду. — Вы не можете вести машину с травмированным плечом. Это медицинский факт. — Я могу взять такси. — А я могу отвезти. — L поднял наконец взгляд. В чёрных глазах горело что-то упрямое, почти детское. — Пожалуйста. Лайт сдался. Он вообще стал сдаваться чаще с тех пор, как L начал за ним ухаживать. Это пугало. Раньше Лайт Ягами никогда не сдавался — ни в учёбе, ни в споре, ни в теннисе. А теперь просто кивал и говорил: «Хорошо, Рюга-сан». В поликлинике L сидел в коридоре, пока медсестра меняла повязку. Когда Лайт вышел — бледный, с закушенной губой, потому что антисептик всё ещё щипал нещадно, — L вскочил со стула так резко, что тот опрокинулся. — Больно? — спросил он. — Терпимо. — Лжёте. — А вы не умеете лгать? — Лайт усмехнулся. — Рюга-сан, вы врёте на каждом допросе. Это ваша работа. — Я не умею лгать вам, — тихо сказал L. — Не с того момента, как понял, что вы не Кира. Они стояли в пустом больничном коридоре. Запах лекарств, стерильных бинтов и чего-то ещё — может быть, страха. Или надежды. Лайт сделал шаг вперёд. L не отступил. — Почему? — спросил Лайт. — Почему я так важен для вас? Только потому, что вы ошиблись во мне? Чувство вины? — Нет. — L мотнул головой. Растрёпанные чёрные волосы упали на глаза. — Вина — это про Мацуду-сана. Про меня — другое. — И что же? L поднял руку. Осторожно, почти боязливо, коснулся пальцами щеки Лайта — той стороны, что была ближе к здоровому плечу. — Вы единственный человек, который не боится меня, — сказал он. — Который говорит со мной как с равным. Который поправляет меня, когда я неправ, и слушает, когда я прав. Я думал, что моим партнёром будет Ватари. Но Ватари… он как отец. А вы… Он замолчал. Лайт замер, боясь спугнуть. — А я? — выдохнул Лайт. — А вы — тот, рядом с кем я забываю, что я — величайший детектив в мире. Рядом с вами я просто… L. Или даже просто Рюга. Человек, который боится темноты и очень любит сладкое, но не ест его, потому что потом не может спать. Который не знает, как сказать человеку, что… Голос сорвался. Лайт не выдержал. Он схватил L за рубашку — здоровой рукой, потому что левая всё ещё висела на перевязи, — и притянул к себе. Поцелуй вышел неловким, угловатым, совсем не таким, как в фильмах. Лайт стукнулся носом о скулу L, L дёрнулся и чуть не укусил его за нижнюю губу, а потом они оба замерли, прижавшись лбами друг к другу. — Вы идиот, — прошептал Лайт. — Гениальный идиот. Зачем вы ждали так долго? — Я не был уверен, — так же тихо ответил L. — Вас могли ранить. Вас могли убить. Я не знал, имею ли право… — Рюга-сан. — Лайт провёл пальцами по его щеке — по бледной, почти прозрачной коже, по тёмным кругам под глазами. — Вы имеете право. На многое. На всё, что касается меня. Вы поняли? L приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто кивнул. И уткнулся лицом в здоровое плечо Лайта. Стоял так, дрожащий, сутулый, нелепый — и самый родной человек на свете. — Я люблю вас, — сказал L в воротник его рубашки. Глухо, почти неслышно. — Я не знаю, как это называется по-настоящему, но это оно. То самое. Лайт обнял его здоровой рукой. Прижал к себе так сильно, как только мог, не причиняя боли ни себе (плечо всё равно отозвалось тупой пульсацией), ни L (который ощущался хрупким, как птица). — Я тоже, — сказал Лайт и улыбнулся в чёрные растрёпанные волосы. — Хотя должен признать: я влюбился в худшего детектива в мире. Потому что настоящий детектив давно бы заметил, что я смотрю на него не как на обычного детектива. L поднял голову. В глазах его — огромных, чёрных — отражался весь Лайт. Уставший, с перевязанным плечом, с новым, непривычным выражением лица. Мягким. — Я замечал, — сказал L. — Каждый раз. Я просто не верил, что это правда. — Поверьте теперь, — прошептал Лайт и поцеловал его снова — на этот раз аккуратнее, медленнее, так, чтобы L запомнил. В больничном коридоре было пусто и тихо. Где-то за стеной работал телевизор, кто-то кашлял, медсестра катила каталку с лекарствами. Мир жил своей жизнью — там, далеко, за пределами этого мгновения. А они стояли, обнявшись, в луже жёлтого света. И впервые за много лет оба чувствовали себя не одинокими. --- Вернувшись в штаб, они попытались вести себя как обычно. Не получилось. L то и дело забывал, зачем подошёл к Лайту, и просто замирал рядом, глядя на него снизу вверх. Лайт ловил себя на том, что гладит L по руке, когда тот приносит кофе, и не может остановиться. Мацуда, который вернулся на службу под строгим надзором, заметил первым. — Рюзаки-сан, — спросил он осторожно, когда L очередной раз поправил на Лайте плед (плед — в мае! — потому что «в помещении дует, Лайт-кун простудится»). — Вы… вы же не… вы двое… L посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, взял Лайта за руку — открыто, при всех, с вызовом в глазах. — Мы встречаемся, — сказал L. — Возражаете? Мацуда покраснел до корней волос. Забормотал что-то про «о, господи, я не то чтобы», развернулся и ушёл в туалет — умываться. Соитиро, узнавший об этом вечером того же дня, долго молчал. Потом спросил: — Лайт. Ты уверен? — Папа, — Лайт посмотрел на отца спокойно, без привычного высокомерия. — Он сидел у моей койки, когда никто не знал, выживу я или нет. Он учился резать апельсины ради меня. Он не спал ночами, потому что я просыпался от боли. Как я могу быть не уверен? Соитиро вздохнул. Потёр переносицу — жест, который Лайт знал с детства. — Тогда будь счастлив, сын, — сказал он. — Даже если твоё счастье выглядит как вечно нечёсаный детектив, который ест только десерты и ходит босиком. В ту ночь L впервые остался в комнате Лайта не только до тех пор, пока боль не утихнет. Они лежали на узкой кровати, прижавшись друг к другу. Лайт на правом боку — чтобы не давить на рану. L на левом — лицом к нему. Ноги переплетены. Дыхание одно на двоих. — Я никогда не думал, — прошептал L в темноту, — что смогу вот так. С кем-то. Что кто-то захочет быть со мной. — А я никогда не думал, — ответил Лайт, целуя его в макушку, — что смогу доверять кому-то настолько. И всё равно. — И всё равно? — И всё равно это самый правильный поступок в моей жизни. L прижался ближе. Его рука легла на грудь Лайта — поверх сердца, которое билось ровно, уверенно, впервые за много лет без лихорадочного блеска великих планов. — Спокойной ночи, Лайт-кун, — сказал детектив, которого мир знал как L, а Лайт — как единственного человека, с которым можно быть просто собой. — Спокойной ночи, Рюга-сан. За окном шумел Токио. Кира всё ещё был на свободе. Дело не закрыто. Впереди — допросы, зацепки, тупики и новые подозрения. Но это было завтра. А сегодня — у них было это. И этого хватало.