Угол падения

Им потребовалось время, чтобы привыкнуть к повседневности. Не к расследованиям, не к погоням, не к допросам — а к простым вещам: завтракам, походам в магазин, вечерам перед телевизором. Оказалось, что L — самый заботливый человек, которого Лайт когда-либо встречал. И эта забота проявлялась в таких мелочах, что Лайт сначала не замечал, потом не понимал, а потом — привык и уже не представлял жизни без неё. Утро Каждое утро L просыпался раньше Лайта. Не потому, что ему нужно было меньше сна — нет, L мог спать по шестнадцать часов, если его не тревожить. Но он просыпался, потому что хотел успеть приготовить кофе до того, как Лайт откроет глаза. Кофеварку L освоил не сразу. Первые три раза он умудрился затопить кухню, рассыпать зёрна по всему столу и один раз даже сжёг молоко (хотя Лайт пил чёрный кофе, L почему-то решил, что «надо попробовать сделать капучино, это романтично»). Ватари деликатно предлагал помощь. L отказывался. — Я должен научиться, — сказал он однажды, оттирая пригоревшее молоко с плиты. — Лайт заслуживает у́тра без пожаров. Через две недели L наконец победил кофеварку. Теперь каждое утро Лайта встречал идеальный чёрный кофе — два куска сахара, без молока, температура ровно шестьдесят градусов. И записка. Каждый день разная. «Ты красиво спишь. Не как труп, как ангел. Но ангел, который храпит, когда лежит на спине». «Сегодня идёт дождь. Я положил зонт в твой рюкзак. И второй зонт. На всякий случай». «Я люблю тебя. Это не связано с кофе. Хотя кофе тоже люблю. Но тебя больше». Лайт читал эти записки, прятал в ящик стола и делал вид, что не хранит их. На самом деле он сохранил каждую. Завтрак L не умел готовить. Это было очевидно с первой минуты, когда он попытался пожарить яичницу и устроил маленький апокалипсис на кухне. Скорлупа в яйцах, подгоревший белок, жидкий желток и Лайт, который стоял в дверях с чашкой кофе и смотрел на это с выражением «я люблю тебя, но что ты сделал с моей сковородкой». — Я хотел как лучше, — сказал L, виновато сжимая лопатку. — Лучше — это когда еда съедобна, — ответил Лайт, подавляя улыбку. С тех пор L решил, что завтрак — это его личный вызов. Он купил три книги по кулинарии, подписался на кулинарный блог (и взломал его, потому что «там слишком медленно загружаются видео»), и каждое утро устраивал на кухне перформанс. Омлеты получались резиновыми. Блинчики — кривыми. Каша — комковатой. Но Лайт ел всё. Потому что L стоял напротив, с мукой на щеке и надеждой в глазах, и спрашивал: «Вкусно?» И Лайт, прожёвывая резиновый омлет, говорил: «Очень. Спасибо». Через месяц L освоил три блюда: овсяную кашу (без комков), идеальные тосты (потому что тостер не требует таланта) и яблочный пирог — рецепт мамы Лайта, который L выучил наизусть и пёк каждое воскресенье. — Твой пирог лучше маминого, — сказал Лайт однажды, жуя. — Ты врёшь. — Немного. Но ты стараешься. И это… это много значит. L покраснел. L вообще никогда не краснел. Но тут — до кончиков ушей, до шеи, и уткнулся в тарелку, чтобы Лайт не видел. Рабочий день Даже когда они занимались расследованием, L продолжал заботиться. На столе Лайта всегда стояла бутылка воды — L проверял уровень каждые два часа и доливал, если надо. Если Лайт слишком долго сидел за компьютером, L подходил сзади и начинал массировать ему плечи — особенно левое, то самое. Легко, успокаивающе, так, что Лайт закрывал глаза и на минуту забывал, где они. — Ты перенапрягаешься, — говорил L. — Дело подождёт десять минут. — Кира не ждёт. — А ты подожди. Кира — проблема полиции. Твоё здоровье — моя проблема. Однажды Лайт спросил: — Почему ты так заботишься обо мне? У тебя же куча других дел. Расследование, допросы, аналитика… L оторвался от ноутбука и посмотрел на него долгим взглядом. — Потому что расследование может провалиться, а ты — нет, — сказал он просто. — Потому что я могу проиграть Кире, но не могу проиграть тебя. Потому что… потому что ты важнее всего, Лайт. Всех дел. Всех убийств. Всего мира. Лайт не нашёл, что ответить. И просто взял L за руку под столом. И они работали дальше — держась за руки, как подростки, которым плевать на то, что кто-то увидит. Обед L следил, чтобы Лайт обедал. Не потому, что Лайт забывал — нет, у него был режим. Но L считал калории, баланс белков-жиров-углеводов, следил, чтобы в еде было достаточно витаминов. — Ты ведёшь себя как моя мама, — сказал Лайт, когда L убрал из его тарелки второй кусок мяса, заменив на брокколи. — Твоя мама не ведёт расследование международного уровня, — ответил L. — У неё больше времени на готовку. У меня — на контроль. Обедали они чаще всего вместе — сидя на диване в штабе, с ноутбуками на коленях и тарелками в руках. L ковырялся в еде без энтузиазма (он вообще не любил есть, считал это тратой времени), но когда Лайт говорил: «Съешь ещё кусочек, пожалуйста», — ел. Послушно, с выражением «я делаю это только ради тебя». Иногда они обедали в городе. L надевал свою обычную одежду (джинсы, белую рубашку, босиком — да, в ресторан он тоже ходил босиком, и персонал уже привык), и они сидели в маленьком кафе у моря. L заказывал десерт (сладкое — единственное, что он ел с удовольствием), Лайт — нормальную еду. — Попробуй, — L тянул ложку с чизкейком к лицу Лайта. — Я не люблю сладкое. — А это попробуй. Ради меня. Лайт пробовал. Чизкейк оказывался идеальным — не слишком сладким, с лёгкой кислинкой лимона. L смотрел, как он жуёт, и улыбался. Той самой улыбкой — редкой, настоящей, которая появлялась только когда никто не видел. — Вкусно? — спрашивал L. — Вкусно, — отвечал Лайт и украдкой слизывал крошки с губ. L делал вид, что не заметил. Но пальцы его под столом сжимали колено Лайта — чуть сильнее обычного. Вечер Вечерами они работали или смотрели фильмы. L по-прежнему любил детективы, но теперь, ради Лайта, смотрел и обычные фильмы — романтические комедии, триллеры, даже ужасы (хотя ужасы L не любил: говорил, что «в жизни достаточно страшного, зачем придумывать лишнее»). Если Лайт уставал, L укладывал его голову себе на колени и перебирал волосы. Лайт закрывал глаза и слушал, как L тихо напевает под нос — какую-то странную мелодию без слов, которую сам сочинил. — Ты когда-нибудь пел кому-то? — спросил Лайт однажды. — Нет. — L задумался. — Только тебе. И то, когда думаю, что ты спишь. — А я не сплю. — Знаю. — L усмехнулся. — Ты никогда не спишь, когда я пою. Ты улыбаешься в мои джинсы, и это заметно даже в темноте. Лайт покраснел. Перевернулся на спину, заглянул в лицо L — чёрные глаза, растрёпанная чёлка, лёгкая усталость под ними. — Спой мне, — попросил Лайт. — Сейчас. Я хочу слышать. — Я не умею. — А я не умею принимать чужую заботу. Но учусь. Ради тебя. L замер. Потом начал петь — тихо, фальшиво, сбиваясь на каждом втором такте. Это была какая-то старая японская баллада — L выучил её специально, потому что «Лайт, наверное, слушал это в детстве». Лайт слушал и не мог сдержать улыбку. Голос L был ужасным. Но это был голос человека, который выучил балладу его детства. Который взял на себя труд найти ту самую песню. Который сейчас сидел, покрасневший до ушей, и фальшивил, но не останавливался. Когда L допел, в комнате было тихо. Только посапывание Лайта — он уснул, прижавшись щекой к колену L. — Спокойной ночи, Лайт-кун, — прошептал L и поцеловал его в висок. Он не стал перекладывать Лайта на подушку. Просто взял свой ноутбук одной рукой (другая осталась в волосах Лайта) и продолжил работать. Сидел так часами, пока не закоченели ноги и не свело шею. Но руку не убрал. Ни за что. Ночь По ночам L следил, чтобы Лайту было тепло. Они спали в одной кровати — всегда. Даже когда L уезжал на другой конец страны по делу, они созванивались по видео и засыпали вместе, глядя друг на друга через экраны телефонов. — Это глупо, — сказал как-то Лайт. — Мы взрослые люди, а ведём себя как школьники. — Школьники не решают проблемы серийных убийц, — возразил L. — И школьники не спят в обнимку с человеком, которого подозревали в массовых убийствах. — То есть это нормально? — Это нормально для нас. Лайт ночью часто ворочался — остаточное явление после ранения. Левое плечо ныло на погоду, и Лайт просыпался от глухой пульсирующей боли. Каждый раз L просыпался вместе с ним — секунда в секунду, как будто у них была общая нервная система. — Опять болит? — шептал L. — Нет, всё нормально. — Лжёшь. — Лгу. L прижимался всем телом к левому боку Лайта — не давя, просто согревая. Клал ладонь на шрам. Не массажировал, не растирал — просто держал. И тепло разливалось по плечу, мышцы расслаблялись, боль уходила. — Как ты это делаешь? — спросил Лайт однажды. — Что именно? — Забираешь боль. L долго молчал. Потом сказал: — Я не забираю боль. Я просто рядом. Иногда этого достаточно. Лайт притянул его ближе, уткнулся носом в макушку. Запах L — дешёвый шампунь, сладкий чай и что-то ещё, неуловимое, только его. — Рядом — это очень много, — прошептал Лайт. — Знаю, — ответил L. — Поэтому я здесь. Выходные По выходным они никуда не спешили. L отключал телефон (Ватари знал, что звонить только в крайнем случае), Лайт делал вид, что не проверяет почту каждые пять минут. Они валялись в постели до обеда. L читал Лайту вслух — детективы, которые сам же и раскритиковывал. Лайт смеялся над его комментариями и гладил его по спине. Иногда они выходили гулять. В парк, к реке, в маленький кинотеатр, где показывали старое кино. L брал Лайта за руку — всегда, на людях, даже когда камеры (L ненавидел камеры, но ради этого готов был терпеть). — Что скажут люди? — спрашивал Лайт с иронией. — А что скажут люди? — переспрашивал L. — «Смотрите, два мужчины держатся за руки. Один из них — величайший детектив в мире, который должен ловить серийного убийцу». Им будет не до нас, у них Кира. — Ты циничен. — Я реалист. — L сжимал его руку крепче. — И я люблю тебя. Это единственная реальность, которая имеет значение. Они покупали мороженое — L шоколадное, Лайт ванильное. L откусывал от его, Лайт откусывал от L. И они шли по улице, обсуждая, не является ли продавец мороженого Кирой (потому что: «у него подозрительные глаза, Лайт-кун, ты видел эти глаза?»). Лайт смеялся — громко, открыто, не оглядываясь. L смотрел на него и думал: «Я мог бы потерять его. Из-за пули. Из-за ошибки. Из-за того, что Мацуда испугался». И благодарил вселенную, что не потерял. Забота в мелочах L заботился о Лайте во всём, даже в том, что Лайт не замечал. Он клал в карман куртки Лайта перчатки, когда на улице холодало, — потому что у Лайта всегда мёрзли руки. Он заряжал телефон Лайта ночью, чтобы утром тот был на ста процентах. Он покупал тот самый шампунь, которым Лайт пользовался с детства, — потому что однажды Лайт сказал «привык, другие не нравятся», и L запомнил. Он следил, чтобы у Лайта всегда были чистые носки, выглаженные рубашки, свежее полотенце. — Ты ведёшь себя как домохозяйка, — сказал Лайт, когда L в сотый раз поправил его воротник перед выходом. — Я веду себя как человек, который вас любит, Ягами-кун, — ответил L официальным тоном, а потом добавил тише: — И как человек, который боится, что ты уйдёшь в мир в мятой рубашке, и все поймут, что у тебя нет совести к глажке. — У меня есть совесть к глажке. — У тебя есть я. Лайт не нашёлся, что ответить. И чмокнул L в щёку — быстро, чтобы никто не видел (хотя в штабе уже все привыкли, и Мацуда даже делал ставки, когда они поцелуются в следующий раз). Болезнь Однажды Лайт заболел. Обычная простуда — температура, насморк, кашель. Ничего серьёзного. L устроил апокалипсис. Он вызвал трёх врачей, купил в аптеке всё, что было на витрине, запретил Лайту вставать с кровати и сам принёс ему завтрак-обед-ужин в постель. — Это просто насморк, — хрипел Лайт из-под трёх одеял (L укутал его так, что он напоминал кокон). — Насморк может перейти в бронхит. Бронхит — в пневмонию. Пневмония — в летальный исход. — L говорил совершенно серьёзно, в его глазах был настоящий ужас. — Я не допущу летального исхода. — Ты сумасшедший. — Я сумасшедший, который тебя любит. Открой рот, надо измерить температуру. Лайт открыл рот. L сунул ему градусник. Сидел на краю кровати, держал за руку и смотрел на часы, отсчитывая секунды. — Тридцать семь и две, — сказал он, вынимая градусник. — Нормально. Но ты всё равно не встаёшь. — Я не встаю. — И ешь суп. — Я ем суп. — И пьёшь чай с мёдом. — Я ненавижу чай с мёдом. — А я ненавижу, когда ты болеешь. — L наклонился, поцеловал Лайта в горячий лоб. — Но мы оба преодолеваем свою ненависть. Ради друг друга. Лайт выпил чай с мёдом. Выздоровел он через три дня. L спал на стуле рядом с кроватью все эти дни — отказывался уходить, отказывался есть, пока Лайт не поест, отказывался отдыхать, пока у Лайта не спала температура. Когда Лайт окончательно пришёл в себя, он обнял L — худого, бледного, с красными от недосыпа глазами — и сказал: — Ты идиот. — Знаю, — ответил L, утыкаясь ему в грудь. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что заботишься. За то, что я жив. — Лайт замолчал, сглотнул. — За то, что я не Кира. Потому что если бы я был им… я бы не заслужил тебя. L поднял голову. Посмотрел прямо в глаза. — Ты заслуживаешь меня. Кем бы ты ни был. В любой вселенной. Потому что я выбираю тебя. Каждый день. Каждую минуту. И буду выбирать, пока жив. Они поцеловались — долго, солёно-сладко. А за окном шёл дождь. И Токио жил своей жизнью. Но внутри маленькой комнаты был их собственный мир. Мир из кофе, кривых омлетов, тёплых носков и рук, которые держали друг друга каждую ночь. И этого мира было достаточно.