Угол падения

Это случилось через два месяца после больницы. К тому моменту плечо Лайта зажило настолько, что врачи разрешили снять ограничения по движению — только без фанатизма, только без резких рывков. Лайт с облегчением скинул перевязь и полдня разминал руку, привыкая к свободе. L наблюдал за этим с молчаливой тревогой — каждое движение Лайта он провожал взглядом, как будто ждал, что плечо снова прострелит болью. — Всё хорошо, — сказал Лайт, заметив его взгляд. — Не смотри на меня как на хрустальную вазу. — Ты не хрустальная ваза, — ответил L. — Ты намного ценнее. Лайт закатил глаза, но внутри потеплело. Вечером они смотрели фильм. Какой-то старый детектив, который L разнёс в пух и прах через первые пятнадцать минут, но Лайту было всё равно. Он сидел в обнимку с L на диване, здоровой рукой обнимал его за плечи, а левую — недавно освобождённую — положил себе на колено, не зная, куда деть. — Волнуешься? — спросил L вдруг, не отрываясь от экрана. — С чего ты взял? — Ты крутишь большим пальцем по колену. Делаешь так, когда нервничаешь. Лайт замер. Он не знал, что L замечает такие мелочи. — Просто… — Лайт запнулся. — Я не привык быть без перевязки. Чувствую себя голым. — Голым, — повторил L, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то, от чего воздух в комнате стал плотнее. — А я думал, ты почувствуешь себя голым, когда я сделаю вот так. И L положил ладонь на обнажённую шею Лайта — там, где воротник футболки открывал ключицу. Просто положил. Не двигался. Не гладил. Просто держал — широкую, холодную ладонь на горячей коже. Сердце Лайта пропустило удар. — Рюга-сан… — Лайв, — поправил L тихо. — Сегодня я хочу быть Лайвом. Только для тебя. Он повернулся к Лайту лицом. В чёрных глазах — не привычная отстранённость, а что-то живое, трепетное, почти испуганное. — Лайт, — сказал он. — Я хочу… я давно хочу. Но я боялся. — Чего? — Что сделаю тебе больно. Не плечу. Внутри. Лайт не знал, что ответить. Потому что да — он тоже боялся. Не физической боли — он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что первый раз может быть неидеальным. Он боялся другого: что после этого что-то изменится. Что они перестанут быть просто «Лайт и L» и станут кем-то другим. Но потом он посмотрел на L — на его дрожащие пальцы, на закушенную губу, на то, как он ждал ответа, как будто от этого зависела его жизнь. И Лайт понял: они уже изменились. Той ночью в больнице. Тем утром на крыше. В каждую минуту, что провели вместе. — Лайв, — сказал Лайт, накрывая его ладонь своей. — Я хочу. С тобой. Только с тобой. И я не боюсь. — Ты врёшь. — Немного. — Лайт улыбнулся криво. — Но я хочу больше, чем боюсь. L смотрел на него секунду. Потом наклонился и поцеловал — не так, как обычно. Обычно их поцелуи были быстрыми, жадными, украденными между делами. Этот был медленным. L целовал так, будто изучал: уголки губ, верхнюю губу, нижнюю, языком провёл по линии рта, спрашивая разрешения. Лайт выдохнул ему в рот и открыл. Поцелуй углубился. L скользнул пальцами в волосы Лайта — мягко, почти невесомо — и потянул назад, открывая шею. Лайт послушно запрокинул голову, и L припал губами к бьющейся жилке. — Можно? — прошептал он в кожу. — Всё, — выдохнул Лайт. — Всё, что хочешь. L отстранился. Встал. Протянул руку. — Пойдём. Не на диване. В первый раз — не на диване. Лайт взял его за руку. Пальцы L были холодными и твёрдыми, но в них чувствовалась такая осторожность, будто он держал не руку взрослого мужчины, а что-то бесконечно хрупкое. Комната L пахла ванилью, старыми книгами и чем-то ещё — может быть, им самим. Сладким и горьким одновременно. Большая кровать была застелена свежим бельём — L подготовился заранее, и это почему-то тронуло Лайта до слёз. — Ты планировал? — спросил Лайт, останавливаясь у кровати. — Я надеялся, — признался L. — И боялся, что ты откажешь. Но смазка и презервативы есть. Это не значит, что я… что я тебя заставляю. Мы можем просто лечь. Или уйти. Или… — Лайв. — Лайт коснулся его губ пальцем. — Заткнись и раздень меня. L судорожно выдохнул. Он раздевал Лайта медленно. Футболку снимал так, будто боялся повредить плечо — хотя плечо давно зажило, и шрам превратился в бледно-розовую полосу. L поцеловал этот шрам, когда футболка упала на пол. Целовал долго, благоговейно, пока Лайт не задрожал — не от холода, от напряжения. — Ты красивый, — сказал L в шрам. — Даже так. Особенно так. — Я в шрамах, — хрипло ответил Лайт. — Ты живой. — L поднял взгляд. — И мой. Джинсы снимать было проще — Лайт сам расстегнул пуговицу, стянул ткань вместе с бельём вниз, сел на край кровати. L опустился перед ним на колени — босиком, в своей дурацкой белой рубашке, которая уже давно требовала глажки. — Идеальный, — сказал L, глядя на него снизу вверх. — Ты всегда был идеальным. Но сейчас — по-настоящему. Без маски. Лайт хотел сказать что-то едкое — привычка защищаться. Но вместо этого произнёс: — Раздевайся. Я хочу видеть тебя. L послушался. Рубашка полетела на пол. За ней — джинсы, носки (L носил носки только на людях, дома всегда босиком). И вот он стоял перед Лайтом — бледный, худой, с выступающими рёбрами и длинными ногами, с искусанными губами и растрёпанными волосами. Не красивый. Не в классическом смысле. Но Лайт смотрел на него и не мог отвести взгляд. Потому что это был L. Его L. Самый странный, самый нелепый, самый родной человек на свете. — Иди ко мне, — сказал Лайт и потянул его на кровать. Они упали на простыни вместе, сплетённые, смеющиеся — L нервно, Лайт с облегчением. Потом L навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел в глаза. — Ты уверен? — спросил в последний раз. — Я никогда не был ни в чём так уверен, — ответил Лайт. И L начал готовить его. Медленно. Осторожно. С пальцами, которые дрожали — не от неуверенности, от нежности. Смазка пахла нейтрально, почти ничем. L наносил её на пальцы, смотрел на Лайта, спрашивал: «Так нормально? Не больно? Мне остановиться?» Лайт мотал головой. Дышал часто-часто. Кусал губы, чтобы не закричать — не от боли, нет. От того, как много всего было внутри. Когда L ввёл второй палец, Лайт выгнулся и простонал имя — не «Рюга-сан», не «L», а «Лайв». И L замер, глядя на него сияющими глазами. — Ещё, — прошептал Лайт. — Пожалуйста. — Я не хочу сделать тебе больно. — Ты делаешь мне хорошо. Очень хорошо. Продолжай. L продолжил. Растягивал, целовал, шептал что-то бессвязное — про то, как Лайт красив, как боится это всё испортить, как долго ждал, как хотел. Лайт слушал и понимал, что это — самое интимное, что с ним когда-либо случалось. Не секс. Эта минута. Когда L, величайший детектив в мире, признавался в страхах и желаниях, пока его пальцы были внутри Лайта. — Теперь, — сказал Лайт, когда понял, что ещё немного — и он кончит просто от этого. — Входи. Я готов. L натянул презерватив и потом вошёл. Медленно. По сантиметру. Останавливаясь каждый раз, чтобы спросить: «Так? Нормально?» Лайт не мог говорить. Только кивал, сжимая простыни, выгибаясь навстречу. И когда L вошёл полностью — замер. Смотрел на Лайта сверху вниз, с таким выражением, будто увидел чудо. — Ты меня чувствуешь? — прошептал L. — Да, — выдохнул Лайт. — Каждой клеткой. — Я тоже. Я чувствую тебя всего. Внутри и снаружи. Ты — мой. — Твой, — согласился Лайт. — А ты — мой. Двигайся уже. L двинулся. Сначала медленно, почти благоговейно. Потом быстрее, когда услышал, как Лайт стонет — не сдерживаясь, громко, в голос. Они нашли ритм быстро — как будто всегда знали, как. L целовал плечо Лайта (то самое, шрам), шею, губы. Лайт вцепился в его спину здоровой рукой — левая лежала на подушке, безвольная, но L всё равно держал её, переплетая пальцы. — Ты близко? — спросил L, чувствуя, как Лайт сжимается вокруг него. — Да, Лайв, да, я… — Смотри на меня, — попросил L. — Когда будешь кончать, смотри на меня. Лайт поднял глаза. В чёрных — бездна. В карих — целая вселенная. Он кончил первым — с тихим, сорванным криком, выгибаясь, сжимая L изнутри так, что тот застонал сквозь зубы и последовал за ним через несколько секунд. Они лежали в тишине. L на Лайте, головой на здоровом плече. Лайт гладил его по влажной спине и чувствовал, как слёзы текут по вискам в подушку. — Ты плачешь? — L поднял голову, испуганный. — Это хорошие слёзы, — прошептал Лайт. — Я… я никогда не думал, что можно так. Без защиты. Без игры. Просто… — Просто быть собой, — закончил L. — Да. L аккуратно вышел, выбросил презерватив, принёс влажное полотенце — тёплое, L догадался заранее. Вытер Лайта сам. Осторожно, как ребёнка. — Ты устал? — спросил L, забираясь обратно в кровать и накрывая их одеялом. — Я счастлив, — ответил Лайт. — Это утомительнее, чем любое дело. L прижался к нему всем телом. Нога на ногу, рука на груди, голова на плече. Как осьминог. Или спящий ребёнок. — Лайт, — сказал L в темноту. — Мм? — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. И я не про секс. Про то, что ты есть. Лайт поцеловал его в макушку. Пахло ванилью, потом и чем-то очень родным. — Ты тоже, — сказал он. — Ты тоже. За окном шумел Токио. Где-то там, в городе, возможно, сейчас умирал очередной человек от руки Киры. Дело ждало. Завтра будет новый день, новые подозрения, новые допросы. Но сегодня — сегодня была эта ночь. И они были вдвоём. И этого было достаточно. --- Утром L проснулся первым. Долго смотрел на спящего Лайта — растрёпанного, с припухшими губами, со следами от поцелуев на шее. Не идеальный. Не правильный. Живой. — Я люблю тебя, — прошептал L, зная, что Лайт не слышит. И поцеловал его в плечо. Лайт не проснулся. Только вздохнул во сне и придвинулся ближе, ища тепло. L обнял его крепче. И больше не сказал ни слова. Некоторые вещи не нуждаются в словах.