Within Cells Interlinked

— Сейчас ты у меня получишь, щенок! Оплывшее, дородное пятно стремительно приближается к нему неотвратимым оползнем — Гарри не в силах увидеть его в бóльших деталях: его только что перекинули через несколько ярдов, и голова чётко впечаталась в косяк. Очки упали куда-то в сторону, и мир покрылся страшной, мутной, лишённой краёв пеленой; но даже если бы они по-прежнему остались хрупко держаться на его лице, до последнего верные и преданные своему владельцу, всё равно не принесли бы никакого облегчения и смысла — виски пульсировали равномерным упорством, состояние было предобморочным, зрение поплыло. В ушах стоит тонкий, ввинчивающийся звон, у которого нет ни начала, ни конца. Пол под ладонями холодный, твёрдый — Гарри цепляется за это ощущение, потому что иначе можно совсем потеряться в этой плывущей, затягивающей в себя темноте. — Какое слово осталось непонятным тебе, когда я сказал не трогать чужие вещи?! Тучный силуэт был уже совсем рядом. Гарри яростно трёт веки, пытается сфокусировать взгляд хоть на чём-либо. Тот с трудом встречается со вздутыми венами на лице дяди Вернона — ещё чуть-чуть, и они сейчас лопнут. От него несёт дорогим одеколоном и чем-то кислым под ним — запах, который Гарри знает наизусть, от которого у него рефлекторно сжимается желудок ещё до того, как начинается всё остальное. Сегодня вечером Гарри попытался включить телевизор. Дурсли утверждали, что его родители погибли в массовой трагедии, но Гарри верил, уповал — каждую ночь молился — на то, что те выжили, что они обязательно его найдут. Он слышал, как ребята в школе хвастались тем, что их ’’предки’’ позвонили на телевидение, нашептали послание своим дорогим детям ведущему, а тот передал это в прямом эфире. Гарри всего лишь требуется найти нужный канал, записать номер диктора, подобраться к домашнему телефону, позвонить... Он представлял, как его родители — живые, здоровые, целые — сидят где-то в уютном доме, скучают по своему маленькому Гарри; и им совсем, совсем неизвестно о том, что Гарри жив! Что Гарри не погиб тем таинственным последним днём июля, что Гарри всегда был рядом — просто не с ними, а с теми, кто каждый день терроризирует его тело и душу, кто не позволяет ему даже связаться с внешним миром. Он представлял их лица не смутно-схематично, а в деталях, которые сам же себе и придумал, потому что настоящих не помнил: мамины глаза должны были быть зелёными, как у него, Гарри, и тёплыми; папины руки — большими, из тех, что подхватывают и не роняют. Он представлял, что они до сих пор ставят его тарелку на стол — каждый вечер, по привычке, просто так, не в силах от этого отказаться. Гарри мечтал, что родители сидят в своей маленькой столовой, смотря телевизор, ужинают, и тут спасительный голос диктора буднично произносит: ’’Гарри Поттер. Одиннадцать лет’’, — сообщает им о том, где же их дорогой ребёнок; и они стремглав несутся к нему, врываются в этот пропахший затхлостью и терпким одеколоном дом, подхватывают Гарри на руки, навсегда забирают к себе. Нужно было всего лишь... позвонить... Гарри не успевает ни восстановить хронологию событий, ни отрефлексировать свою предполагаемую вину — его подхватывают за шкирку, как плаксивого котёнка, которого позже утопят, и первый удар прилетает раньше, чем он успевает зажмуриться. Голова мотается в сторону; во рту мгновенно становится солёно и горячо. Второй — в рёбра — выбивает воздух начисто, и Гарри слышит собственный хрип со стороны, почти удивляется ему: такой тихий звук от такой большой боли. Вернон что-то кричит, его слова расплываются, теряют форму, остаётся только голос, рокочущий, заполняющий всё, не оставляющий места ни для чего другого. Рывок за воротник, босые ноги скребут по полу (появятся жгучие занозы и царапины) и не находят опоры, дверь чулана распахивается с грохотом. Тело Гарри летит внутрь. Кровать принимает его со скрипом, пружины впиваются в бок; Гарри не двигается, потому что двигаться — значит ещё больше боли, а боли уже достаточно. Достаточно на всё. Замок щёлкает. Сытый, раскатистый, довольный собой звук пробивается сквозь дверь — где-то в доме громко гогочет и улюлюкает Дадли. Гарри слышит его будто издалека: словно это два разных мира, и они никогда не пересекаются, и так было всегда, и так будет. Выродок Дурслей хохочет то ли над ним, то ли чему-то в телевизоре — в том самом телевизоре. Гарри закрывает глаза. Это, наверное, смешно. Это, наверное, очень смешно. Дадли хорошо, и больше незачем думать ни о чём. Дадли никогда не думал ни о чём — это был его особый дар, редкий и безупречный. Сейчас всем было хорошо. Кроме Гарри, но Гарри не считается — и с Гарри не считаются тоже. Мальчик скукоживается на кровати, обхватывает себя за колени, принимая позу эмбриона, желая сжаться до атома. Гарри всхлипывает, вытирает веки саднящими костяшками пальцев, что было тщетно — те кровят, размывая слёзы и переплавляя их в кровь, застилая глаза, притупляя видимость — страшно-страшно-страшно, — и Гарри складывает пополам. Новая волна надломленных рыданий накрывает его лавиной, мышцы больно напрягаются с каждым непроизвольным дёрганьем грудной клетки, Гарри не в силах что-то с этим сделать. Всё, что он успевает — всё, что он способен, — совершить: пододвинуться к краю кровати перед тем, как последний невидимый узел внутри него развяжется и его безудержно вырвет на пол. Сегодня был его одиннадцатый день рождения; и он вряд ли доживёт до утра.

***

Воздух в кабинете отца всегда был тяжёл и наэлектризован, пропитан запахом старой кожи, пыли и предчувствием боли. Драко стоял, прижавшись спиной к полированной поверхности резного стола, руки заведены за спину и крепко, аж до онемения, связаны магическим шнуром. Лицо отца, обычно холодное и безупречное, исказилось маской ярости, граничащей с безумием — и вот-вот грозящей этот призрачный Рубикон перейти. — Я говорил тебе: не трожь, — назидает он членораздельно и тихо, и Драко не сразу понимает, что это уже не предупреждение. Пряжка ремня ударяет по костяшкам — Драко, даже если бы имел возможность убрать руку, просто-напросто не успел бы — острая, точная боль, от которой темнеет в глазах. — Не трожь чужого. Ни вещей. Ни людей. Ни того, что тебе не по силам. Каждая фраза — режущий душу и тело удар. Люциус не торопится. Драко не плачет, знает, что уж этого делать ни в коем случае нельзя — это продлит боль, превратит её в бесконечный и единственно возможный нарратив его жизни. Он смотрит в сторону, в стену, в ничто, и считает про себя. Пять. Шесть. Боль перестаёт быть отдельными вспышками, сливается в монотонное, гудящее марево. — Посмотри на меня. Драко смотрит. — Ты — позор! — отец шипит, его голос — обсидиановое лезвие. В руках он держит тонкую, изящную плётку из чёрной кожи, увенчанную серебряной ручкой. Она не выглядела массивной, но каждый её конец был утяжелён, обещая новую, нестерпимую боль. — Эти руки даны тебе не для того, чтобы дрожать. Первый удар пришёлся по правой ладони, едва Драко успел инстинктивно дёрнуть её, пытаясь отстраниться, что, конечно, было бессмысленно — руки по-прежнему оставались скованы незримым жгутом. Плётка со свистом рассекла воздух и с сухим, резким хлопком легла на предплечье. Драко вскрикнул, звук вырвался невольно, тонкий и жалкий. Кожа мгновенно покраснела, налилась багровым рубцом, и по нему, словно змеи, расползлись мелкие лопнувшие капилляры. Отец шагнул ближе, его глаза горели. Следующий удар был по левой кисти. Драко почувствовал, как что-то внутри треснуло, не похожее на кость, но на кожу, мышцы, нервы. Его пальцы свело судорогой, он ощутил жгучую боль, словно его окунули в кипяток. Затем ещё и ещё... Плётка опускалась с беспощадной точностью, вычерчивая на его руках кроваво-красные узоры. Он стиснул зубы, пытаясь подавить стон, но из глаз уже текли предательские слёзы — только не это, — обжигая щёки. Каждый удар отдавал пульсирующей болью в висках, сотрясал всё тело, заставляя его внутренности сжиматься. Люциус перевёл взгляд на спину сына. — Ты должен быть твёрд! Камень! Ты — Малфой! Хватит рыдать, как сучка, не пробуждай в себе это ничтожество, что прячется внутри! Плётка поднялась выше. На этот раз она опустилась на спину, между лопатками, там, где ткань рубашки была тонкой. Драко выгнулся дугой, тяжело дыша, воздух вырвался из лёгких с хрипом. Это был уже не просто удар, это было глубокое, пронзительное жжение, которое казалось, проникает до костей. Отец не останавливался. Удары сыпались по всей спине, по плечам, по предплечьям, каждый раз оставляя за собой шипящий след. Рубашка пропитывалась кровью, расползаясь тёмными, влажными пятнами. Драко почти ничего не видел. Всё расплывалось в красной пелене боли. Он слышал лишь свист плётки, злые шипения отца и собственные, сдавленные крики, которые он изо всех сил пытался удержать в горле. Его ноги подкашивались, но магический шнур не давал ему упасть, удерживая в унизительно выгнутом положении. Он чувствовал, как на губах появляется привкус крови, а желудок сводит спазмами от неожиданности каждого удара. — Не трожь милосердие! — кричал отец, его голос был полон отвращения. — Не трогай жалость — особенно к себе! Это слабость, которая погубит нас всех! Не трогай её, иначе я сам выбью всё это из тебя до последней капли! Драко осел на колени, но шнур резко дёрнул его назад, не позволяя ему опуститься. Он задыхался, его тело было сплошным комом агонии. Спина горела адским пламенем, руки, избитые до черноты и красных рваных полос, нестерпимо пульсировали. Он почувствовал, как по подбородку стекает тёплая, липкая струйка, и понял, что надкусил язык или губу. В воздухе стоял отчётливый металлический запах крови. Наконец отец остановился, плётка бессильно повисла в его руке. Он натужно дышал, его лицо было искажено, но уже не яростью, а ликующим, болезненным торжеством. — Запомни это, сын, — произнёс он уже спокойнее, но с леденящей жестокостью. — Чтобы выжить, ты должен быть сильнее своей боли. И не должен трогать то, что сделает тебя уязвимым. Никогда. Шнур исчез с лёгким щелчком. Драко рухнул на колени, а затем и полностью на пол, свернувшись в дрожащий комок. Он не мог пошевелиться, не мог даже стонать. Он просто лежал там, чувствуя, как его тело отказывает, а израненные руки липнут к рубашке. Его сознание ускользало в туман боли и унижения, оставляя лишь одну мысль: он сломлен. И эта боль, этот позор были только началом. Драко помнит свои корни. Знает своих родителей. Знает мамины руки — холёные, тонкие, всегда чуть прохладные — и то, как они замирают, когда отец входит в комнату, и не двигаются, пока он не уйдёт. Драко знает отцовский голос в каждой интонации: когда доволен, когда нет, когда опасно, когда можно спокойно дышать. Он выучил это раньше, чем алфавит, раньше, чем научился ходить. Эти руки были даны тебе не для того, чтобы дрожать. Драко смотрит на свои руки. Они дрожат. Он сжимает их в кулаки — медленно, осторожно, потому что костяшки горят, — и ждёт, когда пройдёт, хотя знает, что этого не произойдёт в ближайший вечер. Вечерá. Где-то в поместье тихо. Мать не придёт. Она никогда не приходит после — это тоже то, что он знает наизусть, как дурацкие правила этикета, как собственное имя. Мама никогда не приходит — едва ли это потому, что не хочет, — просто так устроен мир, в котором они живут, и она давно перестала искать в нём трещины. Драко лежит на холодном, полированном полу отцовского кабинета, свернувшись в дрожащий комок, и чувствует, как остатки сил покидают его. Воздух всё ещё вибрирует от злости отца, хотя сам Люциус уже давно исчез, оставив за собой лишь едкий шлейф своей ненависти и вымещенного, подавляемого страха. Каждая мышца горела, каждая клеточка кожи кричала. Спина была сплошной раной, руки пульсировали, во рту горчило от крови. Мама не придёт — как не приходит никогда (хотя Драко не оставляет надежд, что однажды это изменится) — а значит, ему нужно перебраться в свои покои, пока не вернулся отец. Нельзя оставаться здесь. Нельзя, чтобы папа мог увидеть его сломленным. Стиснув зубы, Драко попытался подняться. Попытка по достоинству (если то в нём ещё хоть сколько-нибудь оставалось) не оценила его усилий и обернулась чистой агонией. Ноги подкосились, голова закружилась, и он едва не потерял сознание от накатившей боли. Вместо того, чтобы встать, он рухнул обратно, тяжело ударившись больными коленями о паркет. Единственное, что он мог — это ползти. Оперевшись на локти, которые тоже нестерпимо болели, он начал движение. Каждое скольжение по полу отзывалось новой волной острой, пронзительной боли в спине. Его безобразные руки, по которым текли струйки свежей крови, оставляли на светлом паркете тёмные, влажные следы. Как отвратительно. Голова кружилась, зрение плыло, и мир сузился до куска пола перед ним, его собственных изувеченных конечностей и нарастающего отчаяния. Коридоры Малфой-мэнора всегда были холодными и торжественными, наполненными молчаливыми портретами предков, которые, казалось, наблюдали за каждым движением. Но сейчас они не замолкали. Стоило Драко выползти из кабинета, как со всех сторон на него посыпались шёпоты, шорохи, смешки. Голоса, сухие и скрипучие, как пергамент, сливались в отвратительный рой, жужжащий прямо у него в ушах. — Слабак. — Позор. — Таким не место среди нас. — Он не справился. Он не чист. — Даже отец не смог выбить из него эту ересь… Драко ненавидел их. Он ненавидел эти холодные, мёртвые глаза, которые, казалось, пронзали его насквозь, до самых костей, вытаскивая наружу все его страхи и неудачи. Хотелось собрать последние силы, поднять руку и со всей дури врезать по одному из этих проклятых холстов, разбить его вдребезги, заставить замолчать. Но он знал, что не сможет. Станет только больнее. Он был слишком слаб. Слишком разбит. Единственное, что он мог, — это продолжать ползти, игнорируя их, пытаясь заткнуть уши невидимыми пробками собственного бессилия. Мысль о своей комнате, о спасительном уединении, была единственным, что заставляло его двигаться. Он полз, как раненое животное, оставляя за собой кровавые отпечатки на безупречных коврах. Каждый сантиметр был преодолением, каждая секунда — пыткой. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с растёртой по лицу кровью, но он уже не замечал их. Он просто хотел добраться. Скрыться. Перестать быть видимым. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, он оказался у своей двери. Она была неприлично высокой и тяжёлой. С трудом, цепляясь окровавленными пальцами за резную ручку, он приоткрыл её, протиснулся внутрь и вновь рухнул на пол, тяжело дыша. Закрывать её не было сил. Он отполз подальше, к центру комнаты, и, наконец, откинулся на спину. Она ужасно саднила, но он хотел отвлечься на потолок. Тот был расписан. Небо, усыпанное лёгкими, пушистыми облаками, сквозь которые пробивается бледно-золотой свет. Нимфы, изящные и безмятежные, танцевали в этих облаках, их длинные волосы развевались. Красиво. И сам Драко тоже всегда был красивым, он это знал. Даже сейчас, когда его собственное тело было изуродовано и сломано. Боль немного отступила на второй план, вытесненная накатившей волной отупляющего отчаяния. Он лежал и смотрел на мирное небо над головой, и в голове вертелась одна отстранённая мысль. Наверное, есть люди, которым не нужно ничего знать наизусть. Которым не нужно учить родословные, наименования древних заклятий, способы нанесения боли, тонкости политических интриг и каждое слово, сказанное Тёмным Лордом. Которым не нужно заучивать правила поведения, чтобы не навлечь позор на семью. Которые просто живут. Этого достаточно. Драко не умел представить, каково это. Его жизнь с рождения была расписана по минутам; и сейчас, лёжа на полу в собственной комнате, с избитой спиной и истерзанными руками, он ощущал эту предопределённость особенно остро. Драко не знал, как жить иначе, он просто не знал.

***

Петунья не просто стригла его — она ’’облагораживала’’, как сама выражалась, при этом вырезая саму возможность Гарри выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Её движения резкие, механические, как у мясника, разделывающего тушу; ножницы с сухим, лязгающим звуком вгрызались в непослушные чёрные пряди, оставляя на полу уродливые клочья. Каждый раз, когда лезвие проходило слишком близко к коже, Гарри вздрагивал, и в ответ слышал лишь брезгливое шипение тёти: ’’Сиди смирно, неблагодарный мальчишка! Ты выглядишь как дикарь, и мне стыдно выпускать тебя даже в сад.’’ Гарри сидел, вцепившись пальцами в край табурета так, что костяшки побелели. Он смотрел в одну точку на стене, туда, где отклеились обои. Терпеть. Нужно просто потерпеть. Эти слова стали его постулатом-молитвой. Когда холодная сталь касалась его шеи, а тётя Петунья с силой дёргала его за волосы, Гарри представлял не этот душный, пропитавшийся химией и неприязнью дом, он представлял другой мир. В его голове, словно спасительное заклинание, всплывали строки из украдкой прочитанных книг. Все те истории, которые Дурсли называли ’’мусором для идиотов’’, внезапно обрели плоть и кровь. Старый, полусевший фонарик, спрятанный под грудой грязного белья в чулане, был его единственным маяком. По ночам, забившись под тонкое одеяло, он строил свой кокон — невидимую крепость, в которой реальность Дурслей просто переставала существовать. Он читал о замках с тысячей лестниц, о призраках, что бродят по коридорам, и о людях, которые не боятся своей силы, а гордятся ею. Там будет иначе, — думал Гарри, чувствуя, как очередная прядь волос падает на его плечи. Он верил в это с фанатизмом человека, которому больше не за что держаться. В Хогвартсе его не будут бить за то, что он есть. Там его будут уважать и, может, даже беречь. Да, точно беречь. Может быть, там, в этих высоких сводчатых залах, он наконец-то найдёт тех, кто знает, куда ушли его родители. Он верил, что магия — это не просто трюк, это справедливость. Справедливость, которая придёт за ним, ворвётся в этот дом и вырвет его из рук тёти Петуньи, как это сделал Хагрид. Хагрида сейчас с ним нет, но он обещал ему вернуться. — Вот так, — Петунья с раздражением отбросила ножницы на стол. — Теперь ты хотя бы не опозоришь нашу семью своим видом в этой дрянной школе. Гарри медленно поднялся. Он чувствовал себя странно голым с этой неровной, кое-где обкромсанной до кожи стрижкой. В зеркале отражался худой, испуганный мальчик с окровавленной ссадиной на скуле, оставшейся от вчерашнего приступа Вернона. Но внутри, глубоко под рёбрами, Гарри чувствовал неуместное в ситуации спокойствие. Он смотрел на своё отражение, но видел не синяки и обгрызанные волосы — ученика волшебной школы. ’’Ещё совсем немного. Ещё один шаг’’, — думал он, спускаясь по лестнице в свой чулан, — ’’и тогда я больше никогда не буду один.’’ Он просто хотел, чтобы боль закончилась. Гарри залез в крохотное, тесное даже для маленького ребёнка помещение, прижался спиной к холодной поверхности стены и закрыл глаза, представляя свет факелов, играющий на каменной кладке Хогвартса. Это было его единственным оружием, его единственным домом и его единственным оправданием, чтобы продолжать дышать. Сказка станет былью.

***

Тишина в спальне Драко была густой и тяжёлой — но он был счастлив, что, во всяком случае, она всё ещё оставалась тишиной, подобием покоя. Нэнни, старая эльфийка с морщинистым лицом и дрожащими руками, стояла за его спиной, суетливо орудуя расчёской и баночкой с блестящим, липким гелем. Драко сидел перед массивным, богато украшенным зеркалом, его взгляд был прикован к собственному отражению. Его волосы, обычно непослушные и мягкие, были теперь тщательно зализаны назад, приклеены к голове слоем вязкого средства. Каждый раз, когда Нэнни расчёской проводила по влажным прядям, гель больно оттягивал корни, оставляя ощущение жжения на коже головы. Это было не просто неприятно — это было больно, особенно там, где кожа была стянута или повреждена от недавних ударов. Он чувствовал, как холодный, клейкий состав пачкает его молочные волосы, делая их тяжёлыми и чужими. Они должны были быть светлыми и чистыми, но теперь казались запятнанными. Драко смотрел на себя в зеркало. Изображение, которое он видел, было отвратительным. Прилизанные, лоснящиеся волосы подчеркивали остроту его черт, делали его лицо хищным, но не в благородном, а в каком-то выхолощенном, просто болезненном смысле. Глаза теперь казались слишком большими, слишком пустыми. Чучело. Красивая, дорогая кукла, тщательно причёсанная и упакованная, но лишённая жизни. Голый червь. Мерзкий, скользкий, беззащитный, несмотря на всю свою блестящую оболочку. Голый, потому что эта причёска нисколько не защищала его, а наоборот, выставляла напоказ. Голый, потому что она не оставляла ему ни единого шанса на индивидуальность, на то, чтобы быть самим собой. Это была маска, которую на него надели, но под которой он не чувствовал себя укрытым и оборонённым, а абсолютно обнажённым и уязвимым. Гель, призванный придать ему элегантный вид, вместо этого казался смолистой оболочкой, которая сковывала, подавляла, не давала ни вдохнуть полной грудью, ни пошевелиться. Эта причёска была символом всего, что на него давило: ожиданий, обязанностей, жёстких рамок. Он был Малфоем, и должен был выглядеть безупречно. И он выглядел. Но какой ценой? Нэнни, закончив, отступила на шаг, с облегчением выдохнув. — Господин Драко выглядит прекрасно. Достойно своего рода, — раболепно пробормотала она, склонив голову. Драко лишь молча смотрел на своё отражение, не реагируя; он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Эта причёска, этот образ, были не им. Они были всего-навсего ширмой, за которой пряталось избитое, униженное тело и душа, что уже начала крошиться под давлением. Он знал, что это — лишь начало. Нового этапа в Хогвартсе, где все будут ожидать от него определённого поведения. Он должен был быть сильным. Должен был быть безжалостным. Должен был быть Малфоем. И пока что он был лишь голым червем, которого заставили притвориться прекрасным созданием, прилизанным и блестящим, готовясь к выходу в свет, — Солярис, который его сожрёт.

***

Дыхание Гарри участилось, когда он прислонился спиной к холодной стене; почти верил, что это поможет. Коридоры Хогвартса, обычно полные весёлого гомона и шороха мантий, теперь казались пустыми и зловещими. Тишина была нарушена лишь его собственным сбивчивым сердцебиением и... этим голосом. Он слышал его отовсюду. Из труб, проходящих сквозь стены, из-под пола, из самóй каменной кладки замка. Из трещин между камнями, которым было по пятьсот лет. Он был везде, обволакивая, проникая под кожу, прямо в черепную коробку. Шипящий, вкрадчивый, манящий. — Убей их всех, Гарри… — елейно шептал голос, увлекая за собой. — Убей их всех… Они слабы… Они ничтожны… По спине пробежал озноб. На этот раз голос был поистине голодным. Он звал его, обещая власть, обещая конец всем страданиям, если Гарри просто поддастся. Скоро что-то случится. В ушах вновь зазвучал хриплый крик Квиррелла; его лицо, перекошенное в беззвучном крике, кожа, идущая трещинами, точно такыр, или подобно старой штукатурке, — и прах, осыпающийся прямо на глазах между пальцами, которые Гарри даже не успел отдёрнуть. Но Гарри просто защищался, действовал инстинктивно, он ведь правда не... Сейчас, слыша этот призыв к убийству, он осознал весь ужас того, что совершил. Он убил человека. Своими собственными руками. Это знание было в нём, осело в глубине грудной клетке золой после пожара; тупое и постоянное. Голос продолжал, проникая в самые тёмные уголки его сознания. — Они заслуживают… Они виновны… Избавь мир от них… Ты сильнее их всех… Убей… Убей их всех, Гар-р-ри… Кровь предков говорит с тобой... Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он чувствовал странное, пугающее притяжение к этому голосу, к этой первобытной силе, обещавшей избавление от боли, от чувства вины, от вечного одиночества. Что, если этот голос прав? Что, если он — не герой, а… что-то другое? Что-то, способное на такую жестокость? ...предназначенное для неё? Гарри прислонился головой к стене, закрыл глаза и попытался заблокировать жуткое шипение. Он не хотел убивать. Он не хотел быть таким. Но голос был слишком настойчив, слишком убедителен. Он его частью или, во всяком случае... стремился стать ею. — Это и есть ты... Гарри не хотел... не хотел, но голос знал его имя. Голос звал Гарри так, будто давно его ждал.

***

Драко сидел на уроке Зельеварения, уставившись на пожелтевшую, затёртую страницу учебника, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в слова. Драко смотрел на них, но не видел никаких, кроме красных; даже здесь, в тепле зельеварельни, среди запаха трав и кипящих котлов. В голове стоял гул от недавних событий; кровавая надпись на стене, застывшая, как приговор: ’’ВРАГИ НАСЛЕДНИКА, ТРЕПЕЩИТЕ’’, — и это жуткое — теперь уже чучело — кошки, точно украденной из музея таксидермии, обездвиженной, застывшей в ужасе. Он никак не мог выбросить это из головы. Драко скользнул взглядом по рядам, мимо Забини, Паркинсон, Крэбба и Гойла, остановился на Гермионе Грейнджер. Она сидела, как всегда, аккуратная, умная, поглощённая учебником, её лохматые волосы падали на пергамент. Но такая чужая, такая нечестивая. Ей было страшно, Драко ясно видел это по её напряжённой, каменной спине, по необычайно крепкой хватке пера. Это читалось в том, как она демонстративно не оглядывалась — намеренно, не желая встречаться ни с кем взглядом. Она знала, что одна из тех, кого Наследник считает врагом. И Дрáко это знал. Следующей, наверное, будет она. Эта мысль пронзила его, холодная и острая; Драко не хотел этого — видит Бог, не хотел — хотя отец и твердил ему, что такие, как она, должны быть уничтожены, изжиты, стёрты до основания. Это было неизбежно, это было частью плана, частью того, что должно было произойти. И он, Драко, был в самом центре этого хаоса. В ушах шумел голос отца, звучащий так, будто Люциус был прямо здесь, в этом классе, над его ухом — эхо недавнего разговора, застрявшее в его сознании. — Возрадуйся! Мы убьём их всех, Драко! — отец неистовствовал, его глаза горели болезненным огнём — Драко знал его с детства, этот огонь, — смесью фанатизма и отчаяния. — Тёмный Лорд воскреснет, и мы найдём их всех! Никто от нас не скроется! Драко почувствовал, как желудок сжимается. Его отец говорил об этом с такой убеждённостью, с таким наслаждением, словно это было не убийство, а очищение. И Драко должен был быть частью этого — должен был верить в это — должен был хотеть этого. Глядя на Грейнджер, на её сосредоточенное лицо, на её хрупкую фигуру, он чувствовал лишь тошноту. Его отец хотел, чтобы он был охотником (охотники не чувствуют тошноты, глядя на жертву). Чтобы он желал этой крови. Чтобы его руки не дрожали. Но они дрожали. Они дрожали даже сейчас, когда он сжимал перо, пытаясь записать что-то в свиток. Тремор никогда не покидал его. Отец говорил о возрождении Тёмного Лорда, о великой чистке, о чести рода. Но всё, что Драко видел — страх. Страх в глазах Грейнджер, страх в глазах других студентов, страх, который он чувствовал сам. Самый сильный, самый довлеющий из них был страх перед тем, во что он должен был превратиться. Мы убьём их всех, — эхом отдавалось в его голове, и это был отнюдь не клич обещанной победы, а предвестие собственного конца.

***

Лето в Норе всегда было таким: шумным, тёплым, пахнущим пирогами и свежескошенной травой. Гарри впервые за долгое время почувствовал себя почти в безопасности — в этот раз Уизли взяли его под своё крыло на целую оставшуюся часть каникул; он спал не в чулане, а в уютной комнатке Рона, где смех и дружеские подначки были куда привычнее тревожной тишины. Сегодняшнее утро началось с криков — не весёлого хохота, восклицаний близнецов, а хриплых, полных ужаса воплей. Звук взрыва сотряс Нору до основания, выбив стёкла и заставив стены стонать; сквозь пыль и падающую штукатурку Гарри увидел вспышки зелёного света, разрывавшие ткань дома. Пожиратели Смерти. Правда была в том, что Гарри знал. Знал, что это случится. Глубоко внутри, под слоями этого хрупкого умиротворения и спокойствия, всегда бился тревожный пульс. Он предвещал. Понимал, что эта идиллия не может длиться вечно. — Я найду тебя, Гарри… Где бы ты ни был… Моя кровь зовёт твою кровь… Том всегда говорит с ним, его голос никогда не смолкает, Гарри не перестаёт это чувствовать, его чувствовать. Он был белым шумом его жизни, леденящим шёпотом, который проникал в сны и заставлял просыпаться в холодном поту. Том был частью его, частью того, что тянуло его в бездну, частью связи, от которой нельзя было избавиться, — в той же степени, в которой ей был сам Гарри. И Гарри знал, чувствовал всем своим существом, что Волан-де-Морт выслеживает его. Что кровная защита, о которой говорил Дамблдор, ослабла или не могла защитить от этого. От него самого. А сейчас, когда он сбежал из этого пропащего дома Дурслей — но это также был дом, который его оборонял, был единственным местом, подвергнутым кровной защите, — он обрёк их всех на верную гибель. Гарри обрёк на гибель своих лучших друзей, семью, приютившую его, как часть своей, — просто потому, что не смог больше выдерживать натиска собственных родственников. Это был самый эгоистичный поступок из всех, которые он когда-либо мог совершить. Сквозь треск горящего дерева и крики он слышал, как рушится дом Уизли, как трещат балки, как огонь, словно хищный зверь, пожирает всё, что было так дорого. Красные всполохи окрашивали воздух, дым забивал лёгкие, запах копоти и гари въедался в кожу. Гарри бежал, не разбирая дороги, инстинктивно ища тех, кого должен был защищать. Но кого он защищал? Он сам был приманкой. Он нашёл Джинни в уборной. Комната уже была наполнена дымом, но вода в старой чугунной ванне ещё не успела нагреться. Девушка, дрожащая, в одном лишь тонком банном халате, стояла посреди этого апокалипсиса; её волосы были мокрыми и прилипли к лицу, глаза расширены от ужаса. Она поскользнулась, её рука беспомощно потянулась, и Гарри успел подхватить, прежде чем она разбила бы себе голову о пол или бортик. Насколько иронично, — пронеслось в его голове, когда он почувствовал студёную влагу на её коже, — принимать ледяную ванну в горящем доме. Но ирония быстро сменилась удушающим чувством вины. Джинни крепко сжала его руку, её пальцы вцепились в его так, словно он был единственным, что удерживало её на краю пропасти. Но Гарри не чувствовал облегчения — всё его существо заполонило отвращение к себе. Его взгляд метался по рушащейся ванной, по ободранным обоям, по пламени, лижущему деревянные рамы окон. Его собственные мысли слились с голосом Волан-де-Морта, образуя невыносимый хор осуждения. Гарри чувствовал, как руки Джинни дрожат в его ладони. Но он не был достоин этого прикосновения. Не был достоин её доверия, её страха, её жизни, которую он только что, казалось, разрушил. Он сам принёс Волан-де-Морта прямо в их дом, в их ковчег, в их святилище. Он, Гарри Поттер, их спаситель, оказался их самым страшным проклятием. Голос Тома теперь был не шёпотом, а торжествующим громом в его черепе. — Видишь, Гарри? Ты не можешь их защитить. Ты приносишь им только боль. Ты — разрушение. Ты — мой. И ты их всех… Предал, предал, предал, предалпредалпредалпредалпредалпредал.

***

Воздух на трибунах лагеря Чемпионата Мира по квиддичу вибрировал от предвкушения и напряжения. Шум тысяч голосов сливался в гул, пропитанный азартом и радостью. Праздник, триумф волшебного спорта. Преддверие катастрофы. Драко сидит между отцом и матерью, чувствуя, как нарастает нервное напряжение, тяжёлое и липкое, как стоящая на улице летняя жара. Знает. Он прекрасно знает, что сегодня случится. Он осведомлён о планах отца, слышал обрывки фраз, злые смешки и обещания. Слова, которые были предназначены для его ушей, чтобы он привыкал, чтобы он понимал, чтобы он был готов. Тёмный Лорд воскрес. Для отца это было не просто утверждение, а религиозный догмат, знамя, под которым следовало идти. В глазах Люциуса горел прежний фанатизм, но теперь к нему примешивалось и большее — болезненное предвкушение возмездия, жажда власти, искупления за годы унижения. Мама недовольна — сидит рядом, необычайно тихая, её лицо бледнее обычного, а губы плотно сжаты в тонкую нить. Она не разговаривала, даже не смотрела в сторону своего мужа и его, Драко, отца. Её несогласие было почти осязаемым. Она знала то же, что и Драко, и её инстинкт матери, её скрытая нежность, бунтовали. Но её недовольство не имеет никакого значения, как и ничьё другое. Голос Люциуса, а за ним и голос Тёмного Лорда, были единственными, что имели вес. Все остальные были лишь пешками. Взгляд Драко скользнул по полю, потом окинул трибуны. Он увидел Поттера. Сидящего среди своих дружков-оборванцев, Уизли, красных и веснушчатых, до смешного счастливых. И она, грязно— магглокровка, Гермиона Грейнджер, с её вечной серьёзностью, тоже рядом. Ликуют, кричат, радуются. Не знают. Они не знают, что эта ночь превратится в кошмар. Слепые. В этот момент, когда вдали послышался первый хлопок аппарации, предвестник кошмара, Драко тоже закрыл глаза. Странный укол — не жалости, нет, Малфои не испытывают жалости — скорее, это было гнетущее осознание собственного бессилия. Он, Драко, стоял между двумя мирами. Миром, который должен был быть разрушен, и миром, который должен был разрушать. Он не принадлежал по-настоящему ни одному из них. Дивергент. Он был самозванцем, когда делал вид, что разделяет фанатизм отца. Самозванцем, когда молчал, зная о планах. Самозванцем, когда ненавидел этих людей и одновременно… не ненавидел их настолько, чтобы желать им смерти. Он был самозванцем, потому что не был ни до конца преданным Пожирателям, ни достаточно смелым, чтобы быть чем-то иным. Его взгляд на секунду задержался на Поттере, который смеялся над чьей-то шуткой, его очки съехали на нос. Этот глупый, вечно всем доверяющий, вечно счастливый Поттер. Первые крики ужаса пронзили ночной воздух, смешавшись с торжествующим хохотом Пожирателей Смерти. Лагерь погрузился в хаос, палатки загорелись, люди в панике метались, пытаясь убежать. Драко открыл глаза. Мир вокруг него горел, и он был в его эпицентре, такой же бессильный, как и те, кто бежал в страхе. Мир продолжит гореть, а он останется сидеть — в Министерской ложе — и молча, безропотно наблюдать, как всё рушится на его глазах. Он не сможет никого спасти. Не сможет. Не сможет. Он не мог даже предупредить их. Предупредить Поттера, его дурацкую компанию... Если бы он хоть пискнул, отец бы уничтожил его. А сам Драко… он не знал, что бы он сделал. Он был частью этого. Он был с ними. Он был… Самозванец. Самозванец. Самозванецсамозванецсамозванецсамозванецсамозванец.

***

Том его запятнал. Воскрес и запятнал. Шрам вздувался и пузырился, кровь самого Гарри, которую этот грёбанный крысообразный ублюдок сцедил у него насильно, — помогла Тому возродиться, и теперь бурлит в нём самом. Теперь они — Yin et Yang, неотделимые, спаянные воедино, дополняющие друг друга части. С того момента, как Том впервые коснулся его, его когтистые лапы ощупали шрам — тот не переставал болеть, сигнализировать. Гарри казалось, что под кожей у него не кровь, а расплавленная ртуть, смешанная с чужой, ледяной гнилью. Волан-де-Морт пророс в нём. Каждый удар сердца отдавался в шраме жгучей, пульсирующей болью, словно кто-то раскалённым прутом методично ковырял обнажённый нерв. Гарри стиснул челюсти. Это не телепатическая связь. Это была физическая грязь. Гарри чувствовал присутствие Тома как маслянистую плёнку, покрывающую все его органы, как ядовитую слизь, заполняющую лёгкие. Он чувствовал мерзкий привкус чужого триумфа, привкус собственного страха, превращённого в питательную среду. Его собственная кровь — та самая, что текла в венах Тёмного Лорда, — была теперь чем-то осквернённым. Они стали двумя сторонами одной проклятой монеты, двумя половинками одного уродливого целого. Грязь их связи была осязаемой: тягучей, проникающей в самые сокровенные мысли, перекрашивающей их в цвет пепла и тлена, очерняющей даже самое святое. — Гарри, ты должен успокоиться, — голос Дамблдора звучал как далёкий шум прибоя, раздражающе спокойный и неуместный. Гарри стоял посреди директорского кабинета. Сириус. Его нет. Его больше нет. Внутри всё клокотало, превращаясь в раскалённую лаву. Связь со шрамом достигла пика — теперь это была не просто боль, а настоящая агония, как будто когти Тома впились в мозг, разрывая его на части. — Отпустите меня! — выдохнул Гарри. Его голос сорвался на хрип.  Дамблдор запер дверь магическим барьером. Старик смотрел на него с этой своей вечной, невыносимой печалью. Гарри затрясло. Он чувствовал, как внутри него просыпается что-то дикое, не имеющее имени — чистая, первобытная ярость, которая не принадлежала ни человеку, ни магу. Это была стихийная магия, чёрная, как смола, отравленная присутствием Тома. — Я сказал — выпустите! — закричал Гарри, и этот крик был полон не только горя, но и ненависти к самому себе, к своей связи, к своей неспособности кого-либо спасти. Вспышка была ослепительной. Воздух в кабинете внезапно сгустился, превращаясь в плотную, давящую массу. Книги на полках начали дрожать, а затем с диким треском полетели на пол, страницы разрывались в клочья, словно от невидимых ударов плетью. Портреты прежних директоров взвизгнули и попрятались в свои рамы.  Кабинет трещал по швам. Магические приборы на столе Дамблдора — серебряные вертушки, хрустальные шары, счётчики — начали плавиться, издавая пронзительный металлический визг. Гарри чувствовал, как магия выплескивается из него, разрушая всё, к чему он прикасается. Каменные стены пошли трещинами, с потолка посыпалась пыль и куски штукатурки.  И каждая из этих трещин была отражением трещины в его собственном сознании. Он кричал, и вместе с ним кричал сам замок, не выдерживая давления этой ненависти, которая связывала его с врагом крепче, чем любые цепи. Гарри уничтожал пространство вокруг себя, стараясь выжечь всё, его окружающее. — Не надо стыдиться своих чувств, Гарри, — снова послышался голос Дамблдора, теперь звучащий чуть громче, чтобы пробиться сквозь треск и грохот. — Наоборот... в том, что ты способен ощущать такую боль, заключена твоя величайшая сила. Эти слова обрушились на Гарри, как новый удар. Ярость, что жгла его изнутри, пылая в ужасной пустоте, мгновенно разрослась, наполняя его всепоглощающим желанием покарать Дамблдора за это спокойствие, за эту пассивность, за эти, казалось, абсолютно ненужные, ничего не содержащие слова. Его величайшая сила? Когда внутри всё вывернуто наизнанку, а мир горит? — Ах, вот как — моя величайшая сила? — Голос у Гарри дрожал, разрываясь от напряжения, а сам он не отрываясь смотрел на школьный стадион, уже не видя его. В его сознании мелькали лишь обрывки последних кошмарных минут: Сириус, падающий за завесу, злорадный смех Беллатрисы, Том, прорастающий в его голове. — Да Вам-то… Вы-то откуда знаете… — Чего же я не знаю? — невозмутимо спросил Дамблдор, его голос звучал так, словно они сидели в тихой библиотеке, а не в разрушаемом кабинете. Гарри резко обернулся, его тело сотрясало от гнева, магия плясала вокруг него, заставляя воздух вибрировать. — Давайте не будем обсуждать, что я чувствую, договорились?! — прошипел Гарри, каждое слово выходило с трудом, словно он выплёвывал угли. Он чувствовал, как его зрение затуманивается от слёз и злости. — Гарри, твои страдания доказывают, что ты остаешься человеком! Боль — удел человеческий… Мучение. Невыносимое, бесконечное мучение. — ТОГДА — Я — НЕ ХОЧУ — БЫТЬ — ЧЕЛОВЕКОМ! — взревел Гарри, и этот крик был не словами, а физическим выбросом чистой, концентрированной боли. Комната продолжала разрушаться, но Гарри уже ничего не видел, кроме своей собственной, безграничной агонии. Он лишь хотел, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы прекратилось всё. Гарри больше не был человеком. Он был пустым сосудом для стихии, пытающейся разнести на атомы всё, что хоть отдалённо напоминало о порядке, о мире, о ’’добре’’, которое требовало от него только терпеть и умирать. У Гарри не было личности, не было почвы для того, чтобы её воссоздать; Гарри был инкубатором для монстра внутри, как амёба, абсолютно не сопротивляющийся чужому вторжению; съедает его, переваривая сам себя. Позволяет энтропии уничтожить всё, что для него свято.

***

Осязаемая и густая тишина, пропитанный сыростью и предчувствием крови запах подвала Малфой-мэнора не предвещали ничего хорошего. Драко стоял, бледный, как призрак, его руки висели вдоль тела, а глаза были устремлены вперёд, хотя смотрели сквозь. Перед ним, в тусклом свете зачарованных факелов, на импровизированной эшафот-сцене, сидели несколько пленников. Их лица искажены ужасом, глаза метались в отчаянном поиске спасения. Трое. Один за другим. Тёмный Лорд стоял неподвижно, его лицо — каменное изваяние, абсолютно безразлично, а красные глаза горят, словно раскалённые угли. Рядом с ним, словно тени, стояли Люциус — его отец — и Беллатриса. Первой была молодая женщина, магглорождённая. Беллатриса, с её безумным смехом, вызвавшим мурашки по коже, быстро — слава Мерлину — и жестоко разделалась с ней. Крики внезапно оборвались, с последним, удушливым хрипом, и тело обмякло, упав на грязный пол. Желудок Драко спазматически сокращался, горло перехватило, и ему пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не опустить взгляд, не отвернуться. Он знал, что на него смотрят. Все. И особенно Тёмный Лорд. Вторым был предатель крови, старик из какого-то забытого семейства. Его пытали медленно, с наслаждением, извлекая из него каждый звук, каждое свидетельство боли. Кровь брызнула на каменные плиты, и её запах, металлический и сладковатый, заполнил воздух. Драко чувствовал, как пот стекает по его спине, холодный и липкий. Его тело напряглось до предела, каждый мускул горел от внутренней борьбы. ’’Не дрогни. Не дрогни. Не дрогни.’’ — Эта мантра повторялась в голове, заглушая стоны и булькающие звуки, доносящиеся с эшафота. Волан-де-Морт следит за ним, жжёт его взглядом, наблюдает за каждым микродвижением мышц на его лице. Последним был молодой парень, мальчишка, почти ровесник Драко... Его смерть была самой долгой, самой мучительной. Беллатриса растягивала удовольствие, истязая его изощрёнными заклинаниями. Крики парня эхом отдавались в его сознании, проникали в мозг, разрывали его внутри. На протяжении всего этого кошмара Драко стоял неподвижно. Его лицо было бледным, но не дрогнул ни единый мускул. Глаза оставались открытыми, пустыми, фиксированными. Он был камнем, маской, мертвецом в живом теле. Он научился этому. Научился, чтобы выжить. Внезапно Волан-де-Морт шагнул к нему, его змеиное лицо приблизилось, и от него повеяло холодом смерти. Красные глаза пронзительно смотрели прямо в душу. Драко чувствовал, как что-то незримое, отвратительное, словно щупальца, полезло в его сознание. Легилименция. Мысли Драко были хаотичными, но заблокированными, точно за прочными ставнями. Он представлял белые стены, гладкие, неприступные, скользкие. Ничего не показывай. Ничего не чувствуй. Пустота. Холод. Стены. Волан-де-Морт отступил. На его лице не было ни удовлетворения, ни разочарования, лишь холодная, зловещая оценка. Кошмар, казалось, кончился. Но нет, он только начался. — Достоин, — прошипел Тёмный Лорд, и это слово было хуже любого приговора — вернее, было самым страшным приговором. — Подходи, Драко. Драко почувствовал, как его тело двигается не по его воле. Он подошёл к Волан-де-Морту. Тот поднял свою тонкую, когтистую руку. Красный свет засветился на кончике его пальца. Острая боль мгновенно пронзила его левое предплечье. Не просто огонь, но чистое, концентрированное зло, проникающее под кожу, в мышцы и в кости. Его рука дёрнулась, но он не издал ни звука. Тёмный Лорд нежно — можно было бы даже сказать, что ласково, если бы не та ужасающая сила, с которой он — провёл по его предплечью. Чернильно-чёрная Метка Змеи, из пасти которой вылезает череп, начала проступать на его коже. Она становилась частью его, живой, пульсирующей, грязной. Врастала. Она въедалась в него, как ядовитый паразит, вплеталась в каждую вену, в каждый нерв. Он чувствовал, как его кожа меняется, как сама его сущность искажается, принимая эту Метку, как будто она всегда была там. Она была осквернением. Метка Драко была физическим воплощением его подчинения, его принадлежности к злу. Это был якорь, который тянул его на дно, связывая с тем, что он так ненавидел и боялся. Драко посмотрел на свою руку. Мерзкое клеймо зияло на его коже, ещё горячее, биющее. Она была грязью, которая пропитала его до костей, сделав его частью того, что он видел; его чистота была потеряна, его душа — навсегда запятнана. Драко был ’’достойным’’. Достойным быть его рабом. Достойным быть осквернённым. Той же ночью Драко проснулся от собственного крика, застрявшего в горле. Он был весь в холодном поту, простыни прилипли к телу. Влажная, обволакивающая тьма давила со всех сторон. Метка. Тёмная Метка на его предплечье копошилась в нём живым существом; там, внутри, под слоем тканей и мяса, мерзкий и вибрирующий, змеился клубок червей. Они кишели, стягивали кожу. Драко сел на кровати, тяжело дыша. Чувство осквернения было настолько сильным, что он едва не задохнулся. Метка была отвратительна. Она была осязаемым доказательством того, что он прогнулся, сломался, сдался. Что он стал таким же, как все они. Животный, отчаянный импульс заставил его сорваться с кровати и рвануться в уборную. Его пальцы, дрожащие и липкие от пота, шарили по полкам, пока не нашли что-то острое — тонкий, серебряный нож. Взгляд метнулся к метке. Чёрный череп, змея, вылезающая из пасти. Это было уродливо, и это было его. Он приложил лезвие к коже, прямо к краю метки, и надавил. Холодный металл вонзился в плоть, всковырнул её, и Драко вскрикнул, звук — хриплый, рваный, полный боли и безверия. Ему было плевать. Плевать, что он может своим шумом кого-то поднять. Плевать, что он может привлечь внимание. Сейчас он не мог думать вообще. Он просто резал. Резал метку, пытаясь вырвать её из себя, выдрать из кожи, удалить это клеймо, эту нечестивость. Кровь хлынула, тёплая и густая, смешиваясь с потом. Алая струйка потекла по предплечью, пачкая белоснежную кожу. Резкая, режущая боль была почти желанной. Это была его боль. Его выбор. Его попытка очиститься. Он резал снова и снова, пытаясь содрать чернильный рисунок, как старую, отмершую кожу. Кровь заливала руку, пачкая мраморную раковину, капая на пол. Он кричал, агония и безумие слились воедино. Он осознаёт свою ошибку — фатальную ошибку — и в бушующем хаосе сознания все мысли разом проясняются, когда дверь в его уборную беззвучно и медленно открывается, а на пороге стоит Волан-де-Морт. Он был там, бесшумный, как тень, его красные глаза горели в полутьме. На его лице играла медленная, леденящая ухмылка. Он видел всё. Он слышал всё. И он не был недоволен. Лорд медленно шагнул вперед, его костлявая рука протянулась. Он выхватил нож из ослабевших пальцев Драко, так легко, словно тот был пушинкой. Затем, прежде чем Драко успел хоть что-то сообразить, Волан-де-Морт рассёк ему руку ещё глубже, прямо по метке, вдоль вены, углубляя рану, ставя свою личную печать на это самоистязание. Внезапная, новая боль пронзила Драко, но затем… Затем произошло что-то гораздо более отвратительное. Волан-де-Морт наклонился. Его змеиный, раздвоенный язык выскользнул, и он слизал кровь с метки. Слизывал её медленно, с каким-то извращённым наслаждением, доступным только ему, словно пробовал драгоценное вино. Язык прошёл дальше, в глубину ранки, под кожу, там, где проступало красное мясо. Драко вздрогнул, его тело сковало ледяным ужасом. Это грязь. Это новая степень осквернения — невообразимая. Тёмный Лорд спустя мгновения, растянувшиеся в вечность, отстранился, его взгляд был полон жуткого торжества. Драко упал на колени, пытаясь отползти от него. Его рука горела, кровь лилась потоком. Он чувствовал, как кружится голова, как темнеет в глазах. Смерть. Она была так близко. Едва успевая, он в панике начал лечить рану. Палочка выпала из его рук. Сквозь затуманенное сознание, с огромным трудом, он пытался произнести заклинание. Это был последний, отчаянный рывок, чтобы выжить. Выжить, чтобы быть рабом — но это больший протест, на который он сейчас был способен. Он закрыл глаза, чувствуя, как его душа трепещет, словно пойманная птица, зажатая между жизнью и смертью, между беспросветной грязью и небытием. Драко едва успевает залечить рану до момента, пока вышедшая из вены кровь не убьёт его.

***

Холод. Вот что Гарри перманентно чувствовал ещё с тех пор, как вернулся с кладбища. Холод, проникавший в самые кости, исходя не столько от сентябрьского ветра, сколько от адского жара их связи, который был настолько обжигающим, что заставлял околеть. Нить связи зудела, превращаясь в прочную, несокрушимую цепь, с каждым днём обрастая всё новыми и новыми звеньями; и Гарри сам чувствовал себя источником проказы, словно его окунули в нечистóты. Когда он услышал знакомый голос из купе, злость всколыхнулась в нём. Малфой. Конечно, это Малфой. Он всегда появлялся в самые неподходящие моменты, словно грязное напоминание о том, что мир не станет лучше. Гарри, ведомый то ли раздражением, то ли своим старым любопытством, невидимым — спасибо отцовской мантии — проскользнул в купе, чтобы подслушать. — Мой отец кое-что рассказал мне, — голос Драко разнёсся по пустому помещению. — А кое-что я сам подслушал. Нужно оставаться сфокусированным. Скоро появится возможность, которую Тёмный Лорд… Гарри знал, что это ошибка. Он слишком близко подошёл, и Малфой, резко обернувшись, заметил его. Слизеренские друзья обеспокоенно взглянули на Драко, но он отмахнулся, время от времени продолжая возвращаться глазами к той точке пространства, где под мантией находился Гарри. Он спешно покинул помещение, так ничего толком и не выведавший. Но просто так его проступок не оставили. Ну разумеется, Малфой не стал действовать сразу — не здесь, не сейчас, когда кто-то мог услышать. Он ждал. Ждал, пока крайний школьник не выйдет из поезда. Ждал, пока платформа не опустеет и не стихнет эхо последних шагов. Его взгляд, полный кипящей ненависти и отчаяния, не отрывался от Гарри, застывшего перед ним. Как только поезд обезлюдел, и снаружи воцарилась тишина, Драко резко поднял палочку. Мгновенное заклинание — и окна купе потемнели, занавешенные плотной магической непроницаемостью. Никто не увидит и не услышит. Затем, с холодной, расчётливой точностью, он метнул в Поттера обездвиживающее заклятие. Гарри почувствовал, как его тело моментально деревенеет. Руки, ноги, торс — всё застыло, превратившись в камень. Он не мог пошевелиться, не мог даже издать звука. Только глаза, широко раскрытые от растерянности и шока, могли смотреть. Он был абсолютно беспомощен. Невидимая ткань мантии соскользнула, и Гарри оказался полностью разоблачён. Он упал на твёрдый, холодный пол поезда. Лицо Малфоя, обычно выражавшее надменность, теперь было искажено чем-то более глубоким: страхом, яростью и какой-то дикой, измождённой злобой. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели. Он сам выглядел загнанным зверем. — Поттер! — выплюнул Драко, и в этом слове было столько отвращения, столько накопившейся ненависти, что Гарри мог бы вздрогнуть. — Ты! Вечно ты суёшь свой нос… Он недоговорил, зато его кулак секундой спустя прилетел прямо в этот самый нос. Гарри ощутил острую, пронзительную боль, а затем — тёплую, влажную струйку, потёкшую по губам. Нос был сломан. Боль от удара мгновенно отозвалась новой волной жжения в шраме, связывая физическую боль с метафизической, с грязью Тома. Гарри, хоть и обездвиженный, чувствовал каждую атаку, как никогда прежде. Он был пленником в собственном теле, наблюдая, как Малфой, словно обезумевший, срывает на нём всю свою боль. — Ненавижу тебя! — прошипел Драко с каким-то невысказанным отчаянием, едва ли направленным на него, Гарри, самого. Казалось, что после нескольких ударов он должен был с ним закончить — но он не останавливается, нет — с горячностью продолжает. Его нога прилетела Гарри под рёбра, выбивая из него воздух, который он не мог выдохнуть. Затем ещё раз. И ещё. В живот, бедро, голову. Драко двигался, как одержимый, его ранее уложенные волосы теперь были растрёпаны, а лицо, обычно безупречное, искажено. Каждый удар, каждый пинок отдавал в теле Гарри глухой, тупой болью, но сознание оставалось ясным, мучительно ясным. Он чувствовал, как нос кровоточит, как во рту собирается металлическая жидкость. В глазах Драко он видел не только злость, но и глубокую, невыносимую тоску, и это обезоруживало, дезориентировало и пугало больше всего. Наконец, с последним, сильным ударом в лицо, Гарри остался лежать на полу купе, распластавшись, всё ещё будучи парализованным. Мир перед его глазами поплыл, окрасившись в красные и чёрные пятна. Драко тяжело дышал. Его глаза пылали безумным огнём, грудь вздымалась. Он оставил его там, на полу, разбитого. Но это было лишь временное, иллюзорное облегчение. Грязь, которая пропитала его, никуда не исчезла. Метка на руке горела, напоминая о его месте, о его роли. Драко схватил невидимку-мантию Гарри, которую тот уронил, и небрежно набросил её сверху, на лежащее без движения тело. Драко уповал. Уповал, что Поттера больше никто никогда не найдёт. И его самого, хотелось бы, тоже.

***

Драко чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Месяцы страха, унижения и постоянной угрозы наконец-то взяли своё. Он был марионеткой, чья жизнь висела на волоске, убийцей поневоле — потому что ничего не делал с сонмом жертв, ежедневно левитирующих за их обеденным столом. Ничего, совсем ничего. Просто сидел и молчал, в глубине своего естества скукожившись и трясясь от страха. Иногда ему казалось, что Лорд скоро перестанет уступать пищу своей драгоценной змее и сам начнёт вгрызаться в трупы убиенных, каннибалистически откусывая куски, выпивая их кровь. Каждый день, проведённый в Хогвартсе, был пыткой, каждый взгляд Дамблдора — укором. Он не был достоин здесь находиться, он и сам это знал. Ночное вторжение в его купе, подслушивание Гарри Поттера, стало последней каплей, той самой соломинкой. Поттер знал. Знал, к чему — кому — он теперь принадлежит, за кого он борется. Знал, что он слабак. Драко спрятался в туалете Плаксы Миртл, единственном месте в замке, где никто не хотел его искать. Он не собирался плакать, не собирался сдаваться. Но внутри всё разрывалось — агония, которую нельзя было остановить. Его лицо судорожно перекосилось. Он смотрел в зеркало, на своё отражение — на бледного, измученного мальчишку, который выглядел как его собственная тень. Внезапно дверь распахнулась. Гарри. Снова он. Его лицо было в ссадинах, нос искривлён после последнего их столкновения, и глаза, зелёные, как смертоносное заклятье, горели праведным гневом. — Я знаю, что ты замышляешь, Малфой, — прорычал Гарри, его голос был полон холодной, непробиваемой решимости. Драко почувствовал, как сердце ухнуло в пропасть. Он не мог этого вынести. Не мог вынести его взгляда, его праведности, его уверенности. Он был на грани. Он был сломлен. — Ничего ты не знаешь! — выкрикнул Драко, выхватывая палочку. Это была отчаянная попытка скорее защититься, а не напасть. Он был слишком истощён, слишком напуган. — Я не… Но Гарри был быстрее. Его палочка уже была в руке, и он произнёс слова, которых Драко никогда раньше не слышал. Слова, звучавшие как проклятие. — Сектумсемпра! Всё произошло в мгновение ока. Драко почувствовал, как по его телу пробегает волна не метафорически режущей боли; невидимые лезвия тысячами вонзились в его плоть. Его рубашка мгновенно пропиталась кровью, которая начала хлестать из глубоких порезов, как из открытых ран. Он рухнул на мраморный пол с хриплым, булькающим звуком, который был одновременно и криком, и стоном. Кровь. Везде кровь. Она мгновенно растекалась по холодному, белому мрамору, образуя багровые, расплывающиеся лужи. Его тело дёргалось — предсмертные судороги, — словно его истязали невидимые палачи. Гарри стоял, потрясённый, его палочка упала на пол с тихим стуком. Он не понимал, что сделал. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел Драко, лежащего в собственной крови, искорёженного, изувеченного, с ранами, которые, казалось, тянулись до самых костей. Это было… убийство. И это сделал он. Отчаяние Драко было осязаемым, его глаза, ещё мгновение назад полные ненависти, теперь выражали лишь боль и шок. Его тело не слушалось. Он задыхался, пытаясь вдохнуть воздух, но лёгкие были порезаны, пробиты. Гарри не успел ничего предпринять. Дверь туалета распахнулась, и на пороге появился Снейп, его чёрные глаза горели яростью и ледяной решимостью. Он одним взглядом оценил ситуацию, метнувшись от Гарри к окровавленному Драко. — Поттер! — Голос Снейпа был смертельным шёпотом. — Что ты натворил?! Он мигом бросился к телу крёстника. С лицом, искажённым смесью гнева и паники, быстро произносил контрзаклинание, его палочка светилась. Минутой спустя подхватил того на руки; исполосованное тело Драко было обмякшим, уже почти безжизненным. Кровь пачкала мантию Снейпа, но тому явно было плевать. Гарри так и остался стоять посреди безлюдного туалета. Туалета, который покинул даже призрак Плаксы Миртл, сбежавшей от ужаса. Кровь Драко алела на полу. Тишина, наступившая после ухода Снейпа и стонов Драко, была оглушительной. Гарри смотрел на свои руки. Он сам запятнал себя. Опять. Как Том запятнал его. Как Драко запятнал себя Меткой — Гарри успел увидеть её. Ничто не тянуло Гарри делать это — но он сделал, сделал самовольно, он был разрушителем, и теперь это знание, это новое отвратительное клеймо жгло его изнутри, ещё сильнее, чем боль в носу. Гарри обладает зачатками морали человека, но инстинктами хищника, сроднившегося с ним внутри, и этот ужасный контраст разрывает его на две несвязные части, каждая из которых поодиночке неспособна полностью заполнить его, чтобы он мог полноценно существовать. — Видишь? Ты всё са-а-ам. Ты убийца, убийца, убийца... — одобрительно шепчет голос в его голове.

***

Гарри сидел в кабинете Дамблдора, на этот раз не в ярости, а в состоянии оцепенения. Сектумсемпра. Драко, захлёбывающийся кровью. Его собственные руки, искрящие этим проклятием. Он чувствовал, как грязь нарастает на нём, обрастая новыми слоями, покрывая старые коркой, стирая его в ничтó и превращая в нéчто, что он уже едва мог узнать. Его нос всё ещё болел, и запах крови Малфоя, смешанный с собственной, не покидал его. Он был не чист. Никогда не был. Дамблдор сидел за столом, его голубые глаза смотрели на Гарри с невыносимой смесью печали и… чего-то ещё, что Гарри не мог понять, он не знал, зачем директор его вызвал. Это было такое же мучительное спокойствие, как и тогда, когда он оплакивал Сириуса. И, наверное, осуждение. — Гарри, — начал Дамблдор, и его голос был необычайно тихим, почти шёпотом, но каждое слово оседало, как камень. — Я должен рассказать тебе кое-что. То, что ещё давно должен был. Ты последний крестраж. Слова эхом отдавались в кабинете, пронзая Гарри насквозь. Крестраж. Сосуд души Волан-де-Морта. Грязь, грязь, грязь. Связь, боль, голос Тома в голове — всё встало на свои места, но не принесло никакого облегчения, лишь ещё бóльшую, удушающую тьму. Беспросветную. — Ты вынужден умереть, — продолжил Дамблдор, а в его голосе не было и тени колебания; это было утверждение, приговор. Гарри почувствовал, как мир вокруг него схлопывается. Воздух вышел из лёгких. Умереть. Ему? Ему, кто боролся всю свою жизнь? Умереть, потому что он сам был… частью Тома? Внезапно в дверном проёме появился Снейп, его мантия развевалась, глаза горели невиданной яростью — ещё более сильной, чем тогда, когда он ворвался в этот злосчастный, омрачённый несостоявшимся (и одним, поминая Миртл, состоявшимся) убийством туалет. Если бы не это, то Гарри бы ожидал увидеть его таким меньше всего — обычно Снейп был воплощением ледяного презрения, а не жгучего гнева. Он даже не заметил, когда тот вошёл и сколькое успел услышать. — Вы растили его как свинью на убой! — Голос Снейпа был полон отвращения, его палочка, прежде чем Гарри успел осознать, что происходит, направилась прямо на Дамблдора. Гарри, растерянный, окончательно потерял ясность этого диалога. Что? Снейп встаёт на его сторону? Снейп, который ненавидел его больше всего на свете? Он чувствовал, как его голова идет кругом. Дамблдор, однако, оставался невозмутимым. Он лишь покачал головой. — Не нужно сердиться, Северус. Ты сам защищал его лишь из-за Лили. Эти слова были последним ударом. Лили. Его мама. Значит, вся эта ’’защита’’ была не из-за него, а из-за неё — Гарри никогда не был просто Гарри, абсолютно ни для кого. Он почувствовал себя самым грязным способом использованным, солдатиком — как тот, одноногий, что прячется под подушкой в его чулане, — в чужой несправедливой игре. Он был инструментом, предназначенным для одной цели. Убивать и умирать. Да, сейчас такое время, Гарри, понимаешь, Гарри, — время уничтожать и погибать. — Что это значит? — Гарри наконец нашёл свой голос; тот сорвался, едва не переломившись на середине. Он чувствовал себя ребёнком, которому сообщили самую страшную весть, хотя, в сущности, именно так и было. — Умереть? Мне всего семнадцать! Неужели нет… неужели нет другого исхода? Его взгляд метался между Дамблдором и Снейпом, ища хоть намёк на надежду, на лазейку, на спасение. Он давно не был героем для себя, но оставался им в глазах остальных (самозванец, предатель) — значит, он должен был выжить. Должен был победить. Но глубоко внутри Гарри сам понимал, что в ином случае ему придется скитаться, скрываться, бежать. Это было бессмысленно. В мире волшебников, где его лицо было известно каждому, где за ним охотился самый могущественный тёмный маг, затаиться было занятием почти невозможным и совершенно безуспешным. Особенно, когда речь шла о нём. О них. О нём и о Томе. О двух частях одного целого, одна из которых должна была погибнуть, чтобы другая тоже могла быть уничтожена. Всё, что он думал о себе, о своей жизни, о своём предназначении — всё было ложью. Да, он был частью Тома, а значит, как и всё с ним связанное, должен быть изничтожен. Так было задумано с самого начала — ему стоило сделать это с собой ещё тогда, когда противный голос в голове заговорил с ним. И теперь эта истина, эта окончательная грязь покрыла его всего, не оставляя больше ни единого светлого пятнышка на его уже и без того запятнанной коже. Дамблдор лишь вздохнул, его старые глаза наполнились неподдельной печалью. — У таких, как вы, нет хорошего исхода, — мрачно прошептал он, перебирая бороду, словно пытаясь найти в ней ответы. Его голос был полон тяжёлого сожаления. — Мне жаль, Гарри. Ставшая былью сказка обернулась болью.

***

Волан-де-Морт стоял в центре гостиной Мэнора, его алые глаза скользили по лицам Люциуса, Нарциссы и Драко. Месмеризм чистой злости и угрозы заставлял дрожать даже старые гобелены на стенах. — Наконец пришло время, Драко, — прошипел Тёмный Лорд, и его голос, обычно высокий и холодный, был сейчас пропитан жуткой сладостью предвкушения и иронией. — Твой час настал. Ты получил свою метку не просто так. Твоя миссия… закончить начатое. Ты убьёшь Альбуса Дамблдора. Слова обрушились на него, как молот. Драко почувствовал, как мир вокруг него замер. Он знал, что этот момент наступит, но не был к нему готов. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Убить Дамблдора? Он? Он поднял взгляд на родителей. Нарцисса стояла рядом, её прежде непроницаемое лицо отразило маску шока и боли. Губы дрогнули, глаза расширились от ужаса, и она побледнела так сильно, что даже светлые пряди её волос казались тёмными на фоне её кожи. Это был её сын, её плоть и кровь, которого только что приговорили. Она не смела идти наперекор. Лицо Люциуса, напротив, было хмурым, каменно-неподвижным, но в глубине его серых глаз Драко увидел мелькнувший страх. Не за Драко, за них всех. Он понимал. Все трое понимали, что эта миссия была самоубийственной. Лорд убьёт Драко сразу же, как только тот получит палочку Дамблдора, как только выполнит приказ. Он был лишь инструментом, посредником, который, получив ценный трофей, грозит стать слишком опасным и слишком могущественным. А если он не сможет прикончить Дамблдора — а Драко знал, что не сможет, — тогда Волан-де-Морт всё равно убьёт его. За неудачу, за непослушание, за слабость, в любом случае, исход был один: смерть. — Это будет честью для Малфоев, — продолжает Тёмный Лорд, явно наслаждаясь их молчаливой агонией. — Честью, которая искупит ваши прежние ошибки, Люциус. Волан-де-Морт задержался ещё на мгновение, чтобы насладиться эффектом своих слов, затем, повернувшись на босых ногах, бесшумно покинул комнату, оставляя за собой лишь звенящую пустоту и невыносимое напряжение. Драко остался стоять столбом. Его тело было одеревенелым, сознание — разбитое стекло. Он медленно повернулся к отцу. Люциус всё ещё оставался на своём месте, его лицо было мертвенно бледным, но он избегал взгляда сына. Это молчание, эта трусость, эта безропотная покорность его отца — это было последним оскорблением. Драко почувствовал, как ярость вскипает в нём, чистая, обжигающая, направленная на человека, который обрёк его на всё. Он подошёл к отцу, сокращая расстояние, пока не оказался в нескольких дюймах от его лица. Его руки непроизвольно сжались в кулаки. Он грозился ударить. Или как минимум плюнуть тому в лицо, чтобы хоть как-то выразить эту кипящую внутри ненависть. — Я не могу поверить, что ты не оставил нам — мне — никакого выбора! — процедил Драко, его голос был низким, полным презрения и отчаяния. Источающим яд. Люциус, наконец, поднял на него взгляд глазами потухшими и пустыми. Он положил руку Драко на плечо. — У нас есть выбор? — голос отца был хриплым шёпотом, лишённым всякой жизни. Он не пытался защититься, не отступал. — У таких, как мы, нет никакого выбора. И хорошего исхода. Эти слова были последней каплей. Драко окатила чистая, всепоглощающая безысходность, в которую он только что упал. Он не мог дышать. Он резко развернулся и стремительно покинул комнату, почти убегая. Позади себя он услышал слабый, надломленный голос матери. — Драко! — Нарцисса окликнула его, но он не остановился. Он слышал, как в её голосе сквозит боль, и знал, что по её щекам уже выступили слезы, но он не мог, не мог обернуться. Не мог смотреть на них. Не мог дышать в этой комнате, где его только что приговорили к смерти. Драко бежал по коридорам Мэнора, его лёгкие горели, а сердце бешено колотилось в груди. Он не знал, куда направляется, лишь подальше от глаз отца, от сочувствия матери, от запаха смерти, который, казалось, пропитал каждый камень этого проклятого дома. Он хотел исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Не быть. Резко завернув за угол, он чуть не столкнулся с фигурой, которая, казалось, специально ждала его. Беллатриса Лестрейндж. Она сидела на старинном кресле, откинувшись назад, и в её руке был высокий, тонкий стакан. Молоко. Белесая, мутноватая жидкость медленно стекала по её подбородку, по силуэту губ, образуя тонкие молочные дорожки. Падала на открытый, вульгарный вырез её черного, облегающего платья, оставляя влажные пятна на ткани и на бледной коже груди. Её глаза, дикие и безумные, были прикованы к нему. Она пила неаккуратно, словно хищница, неспособная к тонким манерам, и эта сцена была до отвращения… неестественной. Драко замер. Ему показалось, что он видит галлюцинацию. Белла, заметив его, и, видимо, неверно истрактовав его оцепенение (если это вообще было ей важно), медленно поднялась. Теперь её движения обрели кошачью грацию, плотоядную и обманчивую. Она гиеной подкралась к нему сзади, прежде чем Драко успел отреагировать. Её холодные пальцы вцепились в его горло, не сильно, но достаточно крепко, чтобы вызвать удушье. Её дыхание, пахнущее молоком с примесью чего-то тяжёлого и острого, опалило его ухо. А затем её язык, влажный и горячий, медленно, с наслаждением, прошёлся по его щеке, от виска до подбородка. Драко вздрогнул, чувствуя, как по его коже пробегают мурашки отвращения, смешанные с ужасом. — Чего ты приуныл, пупсик? — тётка промурлыкала прямо в ухо, голос был хриплым и низким, наполнился грязной, неприкрытой похотью. — Тебя развеселить? Драко почувствовал, как содержимое его желудка карабкается к горлу. Он был загнанным зверем, он правда им был, но он не мог позволить этому продолжаться. Со всей силой, которая у него оставалась, он рванулся из её рук. Он снова не смотрел назад и снова просто бежал; бежал, не разбирая дороги, открывая одну дверь за другой, ища убежище, ища воздух, ища что угодно, что было бы не ею. Он распахнул одну из дверей, ведущую в небольшую, обычно пыльную библиотеку, и замер на пороге. Воздух здесь был тяжёлым от дыма, спиртного и чего-то едкого, химического. Несколько фигур, бледных и измождённых, сидели за столом, их глаза были стеклянными, а движения замедленными, неестественными. На полированной поверхности стола лежала кучка белого порошка, тщательно раздробленные таблетки. Они втягивали их ноздрями, а лица их были раскрасневшимися, с расширенными зрачками и кокаиновыми носами, блестящими от остатков. Грязь. Очередная порция грязи. Драко почувствовал извращённое желание. Он и сам был бы не прочь проглотить сейчас пару таблеток. Или целую горсть. Провалиться в бездну. Забыться. Забыть всё, что его окружало, желательно — рискуя переборщить с дозировкой. Чтобы забыть навсегда. Однажды он выкрал у Пожирателей какой-то особо сильный опиат, маленький, безымянный пузырёк с чёрной, тягучей жидкостью. Он выпил. Тогда он долго лежал на кровати (до которой еле дополз), его трясло, но голова помнила приятное забытье, плен, поглотивший его. Точнее, не помнила ничего. Просто пустота. Отсутствие боли. Отсутствие страха. И сейчас, стоя посреди прокуренного помещения, глядя на этих упивающихся наркоманов, он ощущал лишь одно: отчаянную, всепоглощающую ломку — жажду — вновь провалиться в этот омут. И больше никогда из него не возвращаться. Но он убегает — о, Драко привык убегать. От боли, правды, отвращения; самыми различными способами, хотите — напишет целый трактат. Ноги сами несли его прочь от дурмана, прочь от мерзких глаз Беллы, прочь от наркотического забытья, которое маняще шептало о покое. Это был не его путь. Он заслуживал лишь одного: агонии, бесконечных терний и никогда — звёзд. Он распахнул очередную дверь, не глядя, куда ведёт проход, лишь бы дальше оттуда. Дверь отворилась, и в его лицо ударил волной громкий, влажный звук. Стоны. Глубокие, утробные, развратные стоны, разносящиеся по помещению. Кровать была перевёрнута, шёлковые простыни сбиты в ком. Кажется, там, внизу, у женщины, которую брал Сивый, текла кровь. Её образина была искажена в гримасе, которая сочетала одновременно наслаждение и чистую боль — тяжело было верно истрактовать. Драко увидел, как алая жидкость течёт ещё и из её плеча, где Фенрир, с его волчьей ухмылкой, вгрызался в её плоть. Звук разрываемой кожи был омерзительным. Сивый, потный и растрёпанный, повернул голову. Его глаза, дикие и голодные, прожигали Драко взглядом, полным животной похоти и злорадства. В этом взгляде было неприкрытое предупреждение: убирайся. Или, что ещё хуже, — присоединяйся. В абсолютном трансе и панике Драко не сразу узнал дверь собственной комнаты. Это была его детская спальня. Его личное пространство, в котором он совсем ребёнком прятался от всех бед, в котором мама читала ему на ночь. А теперь — осквернённое этой мерзостью, этим ультранасилием. Это было последней каплей. Это было вторжение, которое вывернуло его наизнанку. Он быстро закрыл — захлопнул — дверь, словно пытаясь запереть внутри не только перетекающую за грань возможного скверну, но и свой собственный ужас. Звук хлопка был оглушительным в наступившей тишине коридора. Он вообще не мог оставаться внутри. Ватные ноги понесли его к главному входу. Выйдя на крыльцо Мэнора, Драко рухнул на колени. Он сидел на холодных ступенях, сгорбившись, дрожа всем телом. Он слышал. Сквозь толстые стены поместья, сквозь закрытые двери, до него всё равно доносился звук. Приглушённые стоны — стоны наслаждения, стоны агонии мучающихся жертв, стоны боли — всё это смешалось в одно, в неразличимую какофонию отчаяния и разврата. Мэнор, некогда его дом, его убежище — теперь был местом его пытки. Грязным, заражённым, необратимо испорченным. Его тело было омертвевшим и истощённым. Восточное небо начинало бледнеть, и первые, ранние солнечные лучи ласково бегали по его безжизненному лицу.

***

Гарри шёл по коридорам Хогвартса, сознание было затуманено. Сегодня он получил записку от Малфоя. Лаконичная, написанная, казалось, впопыхах: ’’Туалет на третьем этаже. Три часа. Приди’’. Ему было всё равно, уж не собрался ли отомстить Малфой за Сектумсемпру, за манию преследования, за все унижения. Ему было всё равно, потому что он знал, что должен сделать кое-что важное. Он не знал, почему, но чувствовал это всей своей сущностью. Он должен был всё рассказать одному лишь человеку. Он торопливо шагал, не обращая внимания на встречающихся по дороге однокурсников, бросающих что-то вслед. Их голоса, их смех, их удивлённые возгласы — всё это было лишь фоновым шумом в его обречённом мире; Гарри был слишком занят ощущением грязи, которая пропитала его изнутри, слишком занят мыслью о своей предстоящей кончине. Когда Гарри зашёл в тесное, полутёмное помещение, Драко уже стоял там. Бледен, как мел, глаза дикие. Его взгляд устремлён прямо на Гарри так, словно он видел в нём не врага, а боггарта — зеркало своего собственного ада. — Меня скоро убьют— — Я скоро умру, — выдохнул Гарри одновременно. Оглушительное, напряжённое молчание, пропитанное осознанием общей обречённости, воцарилось между ними всего на две секунды, спустя которые — каждый из них впоследствии затруднится определить, кто первым на кого налетел, — они двумя разрушенными (разрушающими) стихиями вплетаются друг в друга, губы сминаются в отчаянном, пьяном поцелуе. Исступленный, пылкий порыв. Драко прокусил губу Гарри, и тёплая, солёная кровь смешивается с их слюной, течёт между их устами, впитывается в губы. Её багровые, вязкие капли падают на грязную, разбитую плитку туалетной комнаты, расплываясь в уродливые пятна. Те места, где Гарри касался Драко — бёдра-торс-затылок-спина, — полыхают огнём на трансцендентальной карте его тела, оставляют обжигающий след. Кажется, в этой клетушке скоро совсем не останется кислорода: они выжгут его жаром своих тел. Гарри, словно ведомый умозрительной силой, закатал рукав рубашки Драко, оголяя Тёмную Метку. Драко не нашёл в себе сил сопротивляться. Его глаза были закрыты, тело обмякло в руках Гарри. Гарри лизнул губами чёрный силуэт на руке Драко (подобно Лорду, — пронеслось в его голове), ощущая его мерзкую пульсацию. Он едва удерживался от того, чтобы проткнуть её зубами, откусить часть, впитать в себя. Они были мальчиками, горло которых сжимали две руки одного и того же дьявола или бога. Синергирующие однополярности. Их общая с Томом связь создавала сумасшедший резонанс; помещение, казалось, начинало искрить, вибрировать от этой дикой энергии, от их отчаянной, горячей близости. Близости двух обречённых душ. Шрам Гарри от этого безумного симбиоза начинает кровить, и Драко, подобно Гарри (подобно шершавому языку Беллы), прослеживает дорожку поцелуев вдоль его лица — вдоль тонких, красных струек крови на его лице, — утробно рыча. — Мы оба отравлены, — хрипит Драко, его голос был странным сочетанием — низким, первобытным желанием и полным тоски. — Пропитаны ядом, — отвечает Гарри, и его слова были эхом, подтверждением. Драко снова целовал его, глубоко проникая языком внутрь, доставая до увулы, словно он желал поглотить Гарри в себя целиком, начиная акт каннибализма. Жажда раствориться, стать единым целым с источником своей боли и понимания. Гарри прижимается нижней частью торса к Драко, чувствуя его тело, его жар, его дрожь, получая в ответ на это наполненное удовольствием несдержанное мычание. Каждый нерв кричал, отзываясь на прикосновение. Внезапно разорвав поцелуй, Гарри толкает Драко к стене, руки, фиксируя, впиваются в его предплечья, и только дьявол смог бы разгадать выражение, написанное у него на лице.

***

Запретный Лес. Место его конца. Гарри шёл к нему, его шаги были тяжёлыми и решительными, но внутри всё кричало от страха. Страха смерти, страха неизвестности, страха того, что он не смог защитить никого, даже себя. Воскрешающий камень был холоден в его ладони, но голоса близких, которые он слышал, лишь усиливали отчаяние. Он был один. Совсем один. И шёл умирать. Волан-де-Морт ждал его. Его змеиное лицо искажено триумфом. Пожиратели Смерти стояли вокруг полукругом, их глаза горят предвкушением. Гарри Поттер был последним препятствием. — Гарри Поттер… мальчик, который выжил, — Волан-де-Морт заходится в хриплом смехе, его голос низок и сокрушителен. — Пришёл умирать. Гарри стоял неподвижно, не защищаясь. Сжал в руке камень, закрыл глаза. — Авада Кедавра! Зеленый луч вырвался из палочки Волан-де-Морта, яркий и смертоносный. Он ударил Гарри в грудь, прямо в сердце, но Гарри почувствовал не только это. Словно Тёмный Лорд, не удовлетворившись просто смертью, решил сделать её ещё более личной, более оскверняющей и показательной. Он совершил какой-то странный вираж рукой, которого, насколько мог знать Гарри, смертельное проклятье вовсе не требовало. Гарри падает навзничь, земля ударяется о его затылок. Тьма. Он чувствует вместе с тем неимоверную, жгучую боль, которая мгновенно вспыхнула на его лице, и лишь затем умирает. …и воскресает вновь. Гарри почувствовал, как сознание возвращается к нему. Оно было нечётким, как мутный сон, но оно было. Это было небытие, но оно ощущалось. И он бы счёл это посмертием, предсмертной галлюцинацией, если бы не невероятная боль, расколовшая его лицо. Она была такой же острой, как тогда, когда он впервые получил шрам — он помнил её, несмотря на то, что был тогда совсем ребёнком, — но теперь она охватывала половину его лица, пульсируя, горя, словно расплавленный металл. Он лежал на земле, чувствуя холод влажной травы. Голова повёрнута вбок, и та её часть, что не содержала в себе этой ужасной, неописуемой боли, была плотно прижата к почве. Вокруг слышались голоса, шаги, торжествующие возгласы Пожирателей Смерти. Он слышит. Он чувствует. Но... Почему он, блять, ничего не видит? Его глаза были открыты, он уверен. Но мир оставался погружён в какую-то странную, липкую тьму. Он попытался пошевелиться, открыть веки шире, но не смог. Всё, что он видел — это неясные тени, мутные пятна. Окружающее пространство было искажено, словно он смотрел через разбитое стекло. Или… нет. Одним глазом. Всего одним глазом. Что-то было не так. Что-то было… закрыто. Залеплено. Он чувствовал, как его лицо кровит, ощущал влажные, липкие струйки, стекающие по щеке, в рот. Вкус крови. Своей собственной крови, смешанной с землёй. Отчаяние захлестнуло его волной. Он выжил. Он действительно выжил. Это было невозможно. Невероятно. Но этот страх, этот чистый, животный страх перед смертью, который он только что испытал, был слишком реален, чтобы испариться за считанные секунды. И сейчас, лёжа здесь, он был парализован ужасом. Каждое нервное окончание кричало о боли, каждый мускул желал дернуться, проверить, что с ним. Но нельзя. Нельзя. Если он пошевелится, они заметят. Если они заметят, он умрёт по-настоящему. Его разум, несмотря на агонию, работал на пределе, пытаясь осмыслить происходящее. Он выжил. Волан-де-Морт не смог его убить. Но какой ценой? Боль на лице была невыносимой, и эта странная слепота, искажённое зрение… Что это значило? Он был изуродован. Ещё одна метка. Ещё одна грязь. И он был в её центре, словно живой, обезображенный символ победы Тома. Но крестража больше не было. Теперь был лишь он сам. Гарри. Гарри ужасно, страшно хотелось узнать, что происходит с его глазами, но он не смеет потревожить ни атом пространства. Он должен симулировать мёртвого.

***

Холодный, рассветный ветер гулял по территории Хогвартса, проносясь мимо полукруга Пожирателей Смерти, замерших перед замком, окружив его. Они стояли, чёрные тени, на фоне бледнеющего неба, ожидая своего триумфа. В центре этого зловещего столпотворения возвышалась фигура Волан-де-Морта, его змеиное лицо отражало предвкушение. Рядом с ним, дрожащий, стоял Хагрид, сжимающий в своих огромных руках то, что осталось от Гарри Поттера. — Гарри Поттер мёртв! — Голос Волан-де-Морта раскатился по площади, звучный и торжествующий, усиленный магией. Каждое слово было ударом по сердцу. Драко молча сглатывает, его губы дрожат. Он тоже должен был умереть. Он должен был убить Дамблдора, зная, что это приведёт к его собственной гибели, но даже перед лицом смерти (особенно перед ней) он оказался трусом. Вместо него себя услужливо подставил его родной крёстный. Он видел, как Дамблдор падает, как Снейп, с каменным лицом, убивает его. Это было его спасением и его проклятием. Погрузившись в эти мрачные размышления, Драко и не замечает, как Волан-де-Морт при всех подзывает его, зовёт на свою сторону. — Драко Малфой! — шипит Тёмный Лорд, и его голос заставляет Драко вздрогнуть. — Иди сюда. Покажи им. Драко осмотрел учеников, в толпе которых всё ещё стоял, бессмысленно ища поддержки. Его взгляд метнулся к Макгонагалл, занявшей пост покойного директора, профессору Флитвику. Уизли и Грейнджер, Луне Лавгуд. Он ждёт, что кто-то крепко сожмёт его руку, остановит его. Никто не останавливает. Драко на дрожащих ногах подходит к Лорду. Каждый шаг давался ему с трудом, набитый свинцом. Когда он подошёл достаточно близко, Волан-де-Морт резко задёрнул его рукав, оголяя Тёмную Метку. Он демонстрировал её всем. Толпа учеников, выстроившихся в дверях Хогвартса, охала. Учительский состав сочувственно на него смотрел, их лица были полны сожаления и скорби. Драко чувствовал себя одной из жертв в Мэноре, выставленной напоказ, его боль была публичным зрелищем. Он не умер — но что теперь? Эта мысль была хуже смерти. Он был запятнан, и теперь должен носить эту грязь до конца своих дней. Теперь он будет, как шавка, всю оставшуюся жизнь прислуживать Лорду? Теперь эти страдания будут длиться вечно? Драко смотрит на извивающую на руке метку, в каком-то затуманенном порыве шепчет: — Нет-нет-нет-нет-нет. — Что ты сказал? — Голос Лорда стал опасным и зловещим, его красные глаза жмурились, зло глядя на него. — Я сказал: нет! — Драко почувствовал, как в нём что-то ломается, но одновременно и пробуждается — чистое, отчаянное сопротивление. С нечеловеческой силой он вырвал руку из цепких лап змееподобного. Он отпрянул, готовясь — сам не зная, к чему. Палочки при нём нет. Стоящая в толпе Пожирателей Нарцисса испуганно дёргается, поджимает губы, мотает головой в жесте отрицания, пытаясь своей жалобной пантомимой умолить сына остановиться. Отец молча и разочарованно глядит. Он не мог помочь. Не хотел. — Хорошо, — начал Волан-де-Морт, и это слово прозвучало абсолютно не к месту, пугая своей спокойной жестокостью. Драко неверяще поднимает на него глаза. Смотрит прямо на дно рубиновых.  Хорошо? — Если ты не хочешь быть на моей стороне, — ядовито рычит Тёмный Лорд, его змеиное лицо искривилось в жуткой улыбке, — давай это исправим! Волан-де-Морт вскидывает палочку, та загорается заклятьем. Нет... Нет-нет-нет— Драко почувствовал, как его левое предплечье разрывается. Его рука, та самая, на которой была Метка, безвольно отсеклась от тела, с глухим стуком упала на землю, прямо у его ног. Кровь хлыщет фонтаном, горячая и липкая. Боль была настолько невыносимой, настолько всепоглощающей, и мир поплыл перед глазами, сознание затуманилось, затупилось. Драко показалось, что он сейчас умрёт. Но труп Гарри Поттера, который Хагрид всё это время держал на руках, внезапно выскользнул из его объятий. Он безвольно упал на землю, и все увидели его лицо. Лицо, которое было почти располовинено разросшимся шрамом. На одной из этих половин, вместо живой зелени, теперь молочным бельмом белел глаз, пустой, не отражавший ничего. А затем, почему-то, труп встал на ноги. Волан-де-Морт, потрясённый (как, впрочем, и все присутствующие, кроме, по неясной причине, Нарциссы Малфой — хотя ей уже явно не было дела вообще ни до кого-либо и чего-либо, кроме сына), мгновенно отпустил Драко, переключая всё своё внимание на воскресшего Гарри. Битва не закончилась. Она только начиналась. Нарцисса, которая до этого стояла, как вкопанная, бросилась к Драко. Её лицо было мокрым от слёз, но движения — быстрыми, инстинктивными. Она подхватила его, прижимая к себе, спешно шепча какие-то залечивающие заклинания, куском своей мантии перевязывая остаток плеча. Среди общего хаоса и начала битвы появилась Помфри — медики всегда славились своей непредвзятостью к любому из пациентов, за это Драко их и ценил. Спохватившись даже в горниле войны, она быстро колдовала над Драко, её палочка порхала над его... раной, создавая сеть защищающих и останавливающих кровь чар, закупоривающих открытый участок руки. Помфри орудовала нитями каких-то ветвистых, неясных заклинаний, и те сплетались, удерживая его на грани жизни, пока Хогвартс вокруг них погружался в пламя последней битвы. Драко лежал в руках матери, истекая кровью, его мир рушился, но он был — с плечом, обрубленным до кости, с болью, выжигающей изнутри, — жив. Он был жив. Они оба были живы.

***

Зато Том мёртв. Теперь. Его голос, этот постоянный, грязный шёпот в голове Гарри, замолк. Наконец-то. Гарри шёл через Большой Зал, когда-то полный смеха, праздников и учёбы, теперь бывший полем битвы. Трупный запах, пыль, кровь. Он проходил мимо тел, их глаза были широко раскрыты, лица застыли в ужасе или покое. Они были повсюду. Его взгляд упал на Люпина. Он лежал на боку, его обычно усталое лицо было теперь безмятежным, но мёртвым. Рядом с ним, в такой же смертельной тишине, лежала Тонкс. Их запястья соприкасались, видно, даже в смерти они не хотели расставаться. В их безжизненных руках Гарри видел то, что потерял, и то, что, возможно, никогда не обретёт. Теперь он сам был похож на Ремуса, — думал Гарри, потянувшись к трещине, расколовшей его лицо. — Только его бездыханный труп валяется в Большом зале, а сам Гарри почему-то продолжает жить. Он вышел из замка, минуя разрушенные стены и разбросанные обломки. Сел на лестницу, на холодные, изломанные ступени, которые вели к когда-то величественным дверям Хогвартса. Его тело болело, но душа агонизировала куда сильнее. Вскоре рядом с ним опустился Драко. Он осел на ступени, тяжело дыша, и его тело дрожало. Он не смотрел на Гарри, просто сидел, взглядом устремившись куда-то в пустоту. Сместившись, он упал головой на плечо Гарри. Поттер вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Драко прижимался к нему, вес его головы был ощутимым, а тело — горячим (прямо как тогда), несмотря на холод утра. Он чувствовал его дыхание, слышал его прерывистое сердцебиение. Живы. — Твоя рука... — Гарри смолк, не в силах закончить собственное предложение. Он посмотрел на обрубок плеча Драко, перевязанный наспех, но уже опутанный сложными чарами Помфри. — Твоё лицо, — с усталой улыбкой бросил Драко, его голос был глухим. Он не поднимал головы, лишь прижимался теснее. — Это после второй Авады, — прошептал Гарри, проведя пальцами по глубокой, зияющей трещине, которая теперь пересекала его лицо, рубец от древнего проклятия. Осторожно коснулся незрячего глаза, который не стал накрывать повязкой. — А говорили, молния в одно место дважды не стреляет, — хмыкнул Драко, и в его голосе, несмотря на всю боль и изнурённость, прозвучала тень той едкой иронии, которая всегда была частью него. Это была горькая, извращённая шутка, понимание глубинного смысла которой разделяли только они двое. Вдалеке, над горизонтом, ширился, занимался рассвет. Небо окрашивалось в нежные, персиковые и золотые тона, прогоняя остатки ночной тьмы. Солнце сулило новый день.