500 miles

***

Время. До чего поистине чудное понятие. Сколько в нем красоты рождающейся жизни. Сколько же трепета первых шагов и лепета слов. А сколько радости долгожданной встрече с дорогим сердцу человеком! Ну разве не прекрасно ли это явление целой вселенной, чье исчисление нельзя охватить ни одной единицей измерения? И все-таки, как концепция оно давно перестало иметь значение для тех, кто из раза в раз оттягивал свой неизбежный конец. По своей природе, каждое живое существо стремится продлить свою жизнь любым способом, и в этом нет ничего осуждаемого или порицаемого обществом. Желаешь избавиться от вредных привычек? Молодец, похвально. Решил вместо сна до полудня начать бегать по утру? Так держать! Продлишь свое существование еще на десяток лет! Посмеешь задуматься о грехе — навсегда потеряешь возможность быть собой. Но запретная грань была так близка, а риск одиночества и вовсе не имел никакой ценности, когда за пятки кусала голодная пасть мертвого пса из самых низов Бездны. Когда грудь распирало от невыносимого воодушевления получения результата. Он поклялся, что станет первым и единственным в своем роде. Тем, кто достигнет невиданных высот в своем эксперименте души и тела. Кто отклонит помощь Божью, — к его удивлению, никто ему не помог — кто после всех препятствий за спиной будет взирать на Богов снизу-вверх, отринув свою человеческую суть. (Внизу никого не было. Никто его не ждал). Человек по имени Зандик помнил свои чувства первого успеха и первого провала даже спустя десятки лет. Как и первый презренный взгляд, испуганные лица сокурсников, и последний взор на двери Академии за спиной. Сумеру отпустила своего ребенка слишком легко. Что ж, первым Предвестник Дотторе действительно стал. Но десятки сегментов, в которых теплела жизнь, лишили его права быть одним. Молодые и старые. Немного глупые и добрые. Они одновременно были его частью со всеми воспоминаниями и одновременно нет. Трудно сказать, в какой момент Доктор понял, что случайно вырастил совершенно новых людей со своими мечтами и страхами. Например, шестой любил витать в облаках в свободное время. Двадцать восьмой всегда широко улыбался, открывая острые зубы, и бегал пугать ими новичков. А сорок девятый, дитя как по поведению, так и по возрасту, отказывался есть что-то, кроме сладкого, за что часто получал подзатыльник от двенадцатого. Спас двадцатилетнего юношу по имени Феофан Первый. Но не в номере рождения и не в истинности души и тела. — Вы первый, кто не потребовал плату за мое спасение, — не открывая глаз, улыбался тонкими губами господин Вексель, бледный и худой после хирургической операции, — буду рад сотрудничать с Вами в будущем. — Снова вы, Доктор? — не глядя угадал Панталоне, лежащий на спине и истекающий кровью от пулевого ранения, — как всегда первее всех. Поистине удачное совпадение. — Не думал, что встречу кого-то, кто осмелится забрать мои сигареты. Надо же, смогли спрятать. Эти рекомендации на столе Ваши? — удивленно вскидывал тонкие брови мужчина, касаясь кончиками исписанных листов бумаги с заметками и скрупулезно выведенными словами, требующих к себе особого внимания. Его грудь все еще немного содрогалась от кашля, а в кабинете стоял явный запах табака. Кончики пальцев за спиной, всю ночь держащие ручку, все еще немного потряхивало судорогой. — Для меня честь вновь стать для Вас Первым, господин Регратор. Закрытые за птичьей маской глаза внимательно проследили за тем, как осторожно схватили листы тонкие пальцы в перчатках, и начали неспешно их перелистывать. — Когда-нибудь Вы позорно упадете перед Царицей и сломаете себе нос, — равнодушно бросил Доктор подслеповато щурящемуся мужчине, — через Ваши руки проходит каждый день столько моры, а Вы все равно никак не можете выделить себе деньги из казны на простые очки. Тц. Панталоне, ищущий на столе чуть правее от него стоящую чашку с остывшим чаем, хмыкнул, подняв взгляд на развалившегося напротив в кресле коллегу. В зрачках глаз Дотторе под маской заискрился свет. — Шутить изволите? — уточняя, что не ослышался, спросил Регратор, словно с искренним интересном разглядывая Предвестника, примеривая на нем чужую роль, — Не думаю, что Вам подойдет роль Шута, которая у нас и так, спасибо Царице, пусть ее Правление будет вечным, занята. — Вот уж помилуйте! Мне абсолютно равнодушно место Пьеро, — театрально махнул тот рукой, вставая и обходя стол, чтобы с напускным интересом взять с него недавний отчет и быстро пробежаться взглядом. — Как там продвигается финансирование моего проекта? Заученная улыбка Панталоне легла на губы с легкостью — знакомая речь, привычная тема расслабили тело. — Верно, по поводу нашей договоренности первоначального взноса… Когда грудь вдруг схватили тиски кашля, мужчина поспешно выхватил из кармана белоснежный платок, накрывая им рот. Пока аметистовые глаза, покрытые слезами, пытались найти выпавший из рук лист, более ничего не замечая, указательный палец в черной перчатке одним движением толкнул потерянную чашку чая вперед. — Ну что же Вы, скорее смочите горло, — участливо произнесли рядом, — Сколько за сегодня Вы выкурили сигарет? Панталоне уже собирался подняться, чтобы налить себе обычной воды, как неожиданно увидел перед собой свою пропажу. И как только не заметил? — Меньше, — только и ответил он хрипло, предварительно осушив стакан. — Меньше, чем хотелось? Пронзительный, глубокий взгляд. — Не переходите границы, Доктор. — А мы что, перешли на стадию таких отношений, где их уже необходимо построить? «Невозможный человек, — размышлял Панталоне долгое время о личности и характере своего давнего спасителя». Новый день. Новое время. И снова холодная лаборатория. Пронзительный, глубокий взгляд, скрытый за маской, оторвался от дела только за тем, чтобы взглянуть на дорожку чужой крови, идущую из носа, и поймать многозначительную тишину. — Молчите. — Я ничего не говорил. — Я понял все по Вашему взгляду. — Давно Вы овладели искусством смотреть сквозь предметы?.. Утром в своем кабинете Панталоне, чей нос был аккуратно вправлен умелыми руками, обнаружил коробку с абсолютно новыми очками с золотистой цепочкой. Утром Панталоне, постаревший душой на несколько десятков лет и застывший лицом во времени, ступил вслед за стоявшей на краю фигурой, убравшей руки за спину. Доктор, по крупицам теряющий самого себя, молча взирал на плывущие по небу облака, неизбежно уходящие вдаль. Время. — Запасов моего эликсира должно хватить еще на несколько лет, — не оборачиваясь, произнес Дотторе, слушая знакомые, уверенные шаги. Панталоне больше никогда не падал. Жестокое ты время. — Я пришел не за этим. Указательный палец в сцепленных руках чуть дрогнул. Руки Доктора больше никогда не были покрыты мозолями долгих строк. Трава под ним зашелестела, золотистые бутоны, следуя порыву ветра, закачались. — Любопытно, — бесцельно выдохнул он, ни на что не надеясь, — А за чем же? Шаги остановились совсем близко и плечо вдруг коснулось чужого. Доктор медленно повернул голову к стоящему рядом Панталоне, не отрывающего от него взгляда. «Наверняка его спасут, — думал когда-то мужчина, — но, к его удивлению, никто…». — За тобой. Они оба были уже не теми, но каждый из них был и оставался друг для друга Первым. Сцепленные руки опустились вниз — кончики чужих мягко схватились за указательный и средний, крепко сцепившись друг с другом. Ах. — Феофан, — произнесли губы, — ты видишь, что впереди? — Вижу, Зандик, — рука под пальцами была холодной, пустой. Они встретились под фальшивым небом Тейвата, застыв в окружении качающихся цветов. Два Предвестника. Доктор и Регратор. Зандик и Феофан. — И что же там? — Время. И они там же и остались.

***