Папочка, спаси!

Арсений вернулся домой через три дня. Он не звонил перед вылетом, не предупреждал. Просто взял билет, сел в самолёт и через пятнадцать часов был в Тоскане. София открыла дверь, увидела его бледное, измождённое лицо и молча отступила, пропуская внутрь. Данил сидел на террасе — на том же месте, где проводил все последние годы, глядя на виноградники, оливковые рощи и далёкие холмы. Увидев сына, он не встал. Только смотрел долгим, внимательным взглядом, в котором было всё: боль, вина, любовь и бесконечная усталость человека, который слишком долго нёс свой крест. — Здравствуй, — сказал он. — Здравствуй, — ответил Арсений, садясь рядом. Они молчали. Цикады стрекотали в траве, где-то внизу лаяла собака, и солнце золотило всё вокруг. — Ты хочешь поговорить, — сказал Данил. — Я вижу. — Я хочу знать, — голос Арсения дрогнул, — как ты пережил это. Данил повернулся к нему. В его глазах — всё ещё теплился тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри. — Я не знаю, — ответил он. — Просто… каждый день я просыпался и выбирал жить. Не потому, что хотел. А потому что ты был во мне. Ты меня держал. Когда я хотел умереть, ты пинал меня изнутри, — В ответе Даня старался совмещать правду и ложь. Он не хотел, чтобы Арсений знал, что он желал когда-то вытравить из его из себя, что не брал его на руки несколько месяцев. Он помолчал, потом добавил: — А потом я родил тебя и понял, что не могу уйти. Потому что если я уйду, ты останешься с ним. А он… он не плохой отец. Но тебе нужен был я. Меня воспитывал только Виктор, я знаю как это печально, когда нет никого, кто мог бы тебя обнять и утешить. Арсений сжал его руку. — Я был сломлен, — покачал головой Данил. — Но любовь твоего отца спасла меня. — А что теперь? — А теперь… — Данил посмотрел на дом, где за окном мелькнула фигура Виктора. — Теперь я на своём месте. Поверь, меня прошлого ты бы не хотел знать. Из дома вышел Виктор. Увидев Арсения, остановился. — Ты вернулся, — сказал он. — Вернулся, — ответил сын. Они смотрели друг на друга — старый альфа и его первенец. — Я всё знаю, — сказал Арсений. — Всю правду. От начала до конца. Виктор кивнул, не спрашивая, откуда. — И что ты теперь думаешь? — спросил он. — Я думаю… — Арсений замолчал, подбирая слова. — Я думаю, что папа — самый сильный человек, которого я знаю. Не потому, что он идеальный. А потому, что он прошел через ад и не сломался. Я злюсь на тебя, отец. Не понимаю, как ты мог так поступить с сыном, пусть и не родным. Но если папа тебя простил, то я тоже смогу. — Ты прав, сын. Моему поступку нет оправдания. Виктор тяжело опустился на скамейку рядом с Данилом. — Знаешь, — сказал он, глядя на сына, — я иногда думаю: если можно было всё повернуть назад, вернуться в тот день, когда я узнал, что Даня не мой сын… я бы поступил иначе. — Как? — спросил Арсений. — Я бы не сказал ему, что он бесполезен, — голос Виктора дрогнул. — Я бы не выгнал его на улицу. Я бы не поставил условия. Я бы… я бы попросил у него прощения за то, что был плохим отцом. И попросил бы шанс на что-то большее. — А он бы дал? — Нет, — ответил Данил. — Я бы не дал. Я был слишком зол. Слишком напуган. Я бы не смог тебя принять ни в какой роли, кроме отца. Нам нужно было пройти тот путь, который мы прошли. Я ни о чем не жалею. ______ Вечером, когда солнце село и засияли звёзды, Арсений подошёл к Данилу, который стоял у перил террасы. — Папа, — сказал он. — М? — Я горжусь тобой. И ни в чем не виню. Данил обернулся. В свете луны его лицо казалось совсем молодым — почти таким же, как на старых фотографиях, где он ещё улыбался, не зная боли. — Спасибо, — прошептал он. — Для меня это очень важно. Арсений обнял его. Крепко, по-взрослому. На следующий день он уехал. Не навсегда — в университет, учёба в котором начиналась через неделю. Он поцеловал в щеку Данила, пожал руку Виктору, потрепал Габриэля по кудрявой голове и сел в машину. — Когда ты приедешь? — крикнул Габриэль. — На Рождество, — ответил Арсений. — Звоните, если что. Он уехал. А Данил и Виктор остались на террасе. — О чём думаешь? — спросил альфа. — О том, что жизнь удалась, — ответил Данил. — Несмотря ни на что. Они смотрели, как машина сына исчезает за холмом, и молчали. В доме играл Габриэль с Пастой и своей новой собакой — лохматым щенком, которого назвали Чиабо. Где-то внизу, в долине, зажглись первые огни. — Знаешь, — сказал Данил, — я иногда думаю о том Даниле, которым был. Жестоком, избалованном и потерянном ребенке. — И что? — И я благодарен ему, — тихо сказал Даня. — Потому что если бы он не сломался, я бы не стал тем, кто я есть. Я бы не научился прощать. Не научился бы любить. Не родил бы Арсения и Габби. Не принял бы тебя. — Ты принял меня задолго до того, — напомнил Виктор. — Сначала я встретил своего мучителя, — возразил Данил. — А своего мужа я встретил здесь. В Тоскане. Под этими звёздами. Он помолчал, потом добавил: — И я благодарен тебе за то, что ты изменился. Ради меня, ради нас. Виктор обнял его, прижал к себе. — Я люблю тебя, — сказал он. — С каждым днём сильнее. — И я, — Данил поцеловал его в щеку. Даня откинулся на спинку скамейки, положил голову на плечо Виктору и закрыл глаза. — Прекрасна, — сказал он. — Что? — Жизнь…