Реквием по мечте

Вот и подоспела моя новая работа!! Честно, я очень переживаю за неё и надеюсь, что всё получится именно так, как я задумала. Фанфик написан по мотивам фильма — Requiem for a Dream, но не является его точным пересказом. Здесь будут присутствовать похожие сцены, а также атмосфера и вайб, вдохновлённые этим фильмом. Поэтому очень советую вам его посмотреть!! Также я создала плейлист с музыкой, чтобы вы смогли ещё глубже прочувствовать этот фанфик. Иногда я буду просить вас включить определённую песню оттуда, чтобы полностью погрузиться в происходящее Ссылка — https://music.yandex.ru/playlists/d3e086d0-813f-d33a-8684-aeb721e4af0a?ref_id=236F9CB0-CA42-4AD9-8E1A-944D6E6A7441&utm_medium=copy_link Приятного прочтения! ♡ _________________________________ Наркотики — не про веселье и не про красивую жизнь, какой её иногда показывают со стороны. Они про желание исчезнуть хотя бы на несколько часов. Про попытку заглушить тревогу, стереть воспоминания, перестать чувствовать то, что медленно ломает человека изнутри. Сначала это кажется спасением. Один вечер, одна таблетка, один вдох — и в голове наконец становится тихо. Мир перестаёт давить, мысли больше не разрывают изнутри, а боль будто растворяется где-то глубоко под кожей. В такие моменты человеку начинает казаться, что он впервые за долгое время может нормально дышать. Но проблема в том, что это чувство никогда не длится долго. Реальность всегда возвращается — ещё более холодная, ещё более тяжёлая. И тогда человек снова тянется к тому единственному, что хотя бы ненадолго помогает забыться. Постепенно это превращается не в желание, а в необходимость. Без наркотиков мир кажется слишком громким, люди — слишком далёкими, а собственные мысли — невыносимыми. Это их личный реквием по мечте — медленное разрушение надежд, чувств и самих себя. История о людях, которые слишком сильно хотели перестать чувствовать боль, но в итоге потеряли не только свои мечты, а и самих себя. _________________________________ После того, как все разъехались, Хоукинс начал медленно умирать в глазах Майка. Или, может быть, умирал только он сам. Иногда ему казалось, что город просто застрял во времени. Будто всё вокруг продолжало двигаться дальше, а он — нет. Люди снова открывали магазины, дети ездили на велосипедах, соседи улыбались друг другу через заборы, обсуждали погоду, работу, новости. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И именно это почему-то казалось Майку самым неправильным. Как они вообще могут жить дальше после всего, что произошло? Как могут смеяться, строить планы, обсуждать какие-то мелочи, когда мир буквально разваливался у них на глазах? Иногда ему хотелось остановить кого-нибудь прямо посреди улицы и спросить: «Вам правда больше не страшно?» Но люди выглядели так, будто научились прятать боль глубоко внутри и делать вид, что всё нормально. А Майк так не умел. Каждое утро начиналось одинаково. С нескольких секунд пустоты после пробуждения, когда сознание ещё не успевало вспомнить всё то, что хотелось забыть. Эти секунды были единственным спокойным моментом за весь день. Потом возвращалась реальность. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри медленно просыпается тревога. Сначала слабая, почти незаметная. Потом сильнее. Она растекалась по телу неприятным холодом, оседала где-то под рёбрами и заставляла сердце биться быстрее без всякой причины. Хотя причина была.Она всегда была. Прошлое. Майку казалось, что оно буквально живёт внутри него. Как что-то гнилое, от чего невозможно избавиться. Сколько бы он ни пытался отвлечься, воспоминания всё равно возвращались. Иногда внезапно. Иногда настолько ярко, что начинало казаться, будто он снова находится там, среди всего этого ужаса. Он вспоминал кровь на руках. Разрушенные улицы. Крики. Лицо Джейн. Но хуже всего всегда был Уилл. Потому что воспоминания о нём причиняли совершенно другую боль.Не резкую.Не страшную.А тихую, медленную и почти удушающую. После того, как Уилл уехал, он больше ни разу не позвонил. И Майк тоже. Сначала он ждал. Первые недели — постоянно.Каждый телефонный звонок заставлял его резко поднимать голову. Сердце на секунду срывалось куда-то вниз, а внутри появлялась почти детская надежда. «Может быть, это он.» Но это всегда оказывался кто-то другой. Иногда по вечерам Майк подолгу сидел у полки, на которой всё ещё стояла старая рация. Та самая, по которой они разговаривали почти каждую ночь, когда были детьми. Он смотрел на неё часами, будто ожидал, что она вдруг оживёт, зашипит помехами, и знакомый голос снова произнесёт его имя. Тогда всё казалось проще. Тогда Майк ещё не боялся самого себя. Тогда любовь не ощущалась чем-то неправильным и пугающим, потому что он ещё не понимал, чем именно были эти чувства. Но звонка так и не было.Ни через неделю.Ни через месяц.Ни позже. И хуже всего было то, что сам Майк тоже не смог позвонить первым. Каждый раз, когда он брал трубку, внутри поднимался страх. Тяжёлый, липкий, почти парализующий. Ему казалось, что если он услышит голос Уилла, то окончательно сломается. Он боялся неловкости.Боялся длинных пауз.Боялся того, что между ними больше ничего не осталось. Но сильнее всего Майк боялся услышать равнодушие.Боялся понять, что Уилл уже отпустил его.Поэтому он снова выбрал молчание.Как и всегда. И именно это убивало его сильнее всего. Потому что Майк начинал понимать: он разрушал всё хорошее в своей жизни собственными руками. Не специально. Не потому что хотел причинить боль. А потому что всегда слишком боялся быть честным. Слишком боялся самого себя. И всё это слишком сильно напоминало ему то время, когда Байерсы уехали в Калифорнию. Тогда между ними тоже постепенно начала расти эта ужасная дистанция. Сначала они ещё пытались делать вид, что ничего не изменилось. Созванивались, обсуждали фильмы, школу, всякие мелочи. Иногда Уилл рассказывал о Калифорнии, а Майк — о Хоукинсе. Но разговоры становились короче.Паузы — длиннее.А напряжение между ними — почти невыносимым. Теперь Майк понимал, что уже тогда начал отдаляться первым. Просто не хотел признавать этого.Потому что рядом с Уиллом он чувствовал слишком много.Слишком сильно.И это пугало его до смерти. Майк вспоминал разговоры в Калифорнии почти с физической болью. Вспоминал, как Уилл пытался поддерживать разговор, как нервно смеялся, как старался цепляться за любую тему, лишь бы не наступала тишина. А Майк тогда не понимал.Или делал вид, что не понимает. Теперь ему хотелось вернуться в прошлое и ударить самого себя за эту слепоту.Потому что теперь всё казалось очевидным. Взгляды Уилла.Его голос.То, как он всегда смотрел именно на Майка.Будто видел в нём целый мир. Майк всё разрушил.И эта мысль преследовала его постоянно. Иногда он ловил себя на том, что буквально не может дышать от чувства вины. Сердце болезненно сжималось, а внутри поднималась такая тяжёлая ненависть к самому себе, что становилось страшно. Он ненавидел собственную трусость.Ненавидел то, как всю жизнь убегал от правды. Потому что правда была простой. Он любил Уилла.Не как друга. Никогда не как друга. И, возможно, любил уже очень давно. Просто всю жизнь пытался убедить себя, что это не так.Потому что ему было страшно.Страшно от мысли, что люди начнут смотреть на него иначе. Страшно стать «неправильным». Иногда Майк представлял, как рассказал бы всё друзьям. Родителям. Представлял их лица, их взгляды, неловкое молчание после признания. И внутри сразу всё холодело.Ему казалось, что после этого от него отвернутся.Что он останется совсем один. Поэтому он молчал. Даже тогда, когда Уилл смотрел на него так, будто вот-вот заплачет.Даже тогда, когда сам Майк уже всё понимал.Он всё равно выбирал молчание. А потом стало слишком поздно.И это чувство уничтожало его медленно, день за днём. Особенно мысли о Джейн. Иногда чувство вины становилось настолько сильным, что Майка начинало физически тошнить от самого себя. Он сидел на полу ванной, сжимая руками край раковины, и чувствовал, как внутри всё скручивается от отвращения к себе. Потому что Джейн любила его искренне.По-настоящему.Так, как он сам, наверное, никогда не умел любить никого. А он всё это время жил во лжи. Пытался быть человеком, которым не являлся.Пытался убедить и её, и самого себя, что всё правильно.Но это никогда не было правильным. И хуже всего было то, что перед её смертью он так и не нашёл в себе смелости сказать правду. Иногда Майк представлял, как Джейн смотрела бы на него, если бы узнала всё. Возненавидела бы? Или наоборот — поняла бы его раньше, чем он сам? Эти мысли сводили его с ума. Он постоянно возвращался к прошлому, будто специально причинял себе боль. Снова и снова прокручивал в голове старые разговоры, взгляды, моменты, пытаясь найти место, где всё пошло не так. Но таких моментов было слишком много.И от этого становилось только хуже. Карен замечала изменения в сыне всё сильнее. Сначала это были мелочи. Майк почти перестал выходить из комнаты.Потом начал плохо есть. Потом перестал нормально разговаривать. Но со временем всё стало намного страшнее. Иногда он мог просидеть целый день в полной тишине, даже не включая свет. Просто сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел в одну точку так долго, будто вообще переставал замечать время. Карен пугал его взгляд: пустой, уставший. Будто Майк находился где-то очень далеко, даже когда сидел прямо перед ней.Иногда ей казалось, что её сын медленно исчезает у неё на глазах, а она ничего не может с этим сделать. Карен ещё долго стояла в дверях, не решаясь зайти дальше. В комнате пахло кофе, пылью и чем-то болезненно знакомым — бессонными ночами. На полу валялись смятые листы бумаги, некоторые были разорваны почти в клочья. На столе тускло горела лампа, отбрасывая жёлтый свет на стены и делая комнату ещё более тесной и мрачной. За окном давно стемнело, и только редкие фары машин скользили по потолку бледными полосами света. Майк сидел на полу, сгорбившись над тетрадью так, будто держался за неё как за единственную вещь, которая ещё не дала ему окончательно развалиться. Он выглядел истощённым.Не просто уставшим.Будто жизнь медленно вытаскивала из него всё живое последние месяцы. Карен осторожно сделала шаг вперёд. — Майк… Он поднял голову не сразу. Медленно. Словно даже это движение требовало слишком много сил. И у неё снова болезненно сжалось сердце.Потому что его глаза выглядели пустыми.Не злыми.Не грустными.Именно пустыми.Так смотрят люди, которые слишком долго живут с болью и уже перестают верить, что когда-нибудь станет легче. — Ты опять не спал? — тихо спросила она. Майк слабо пожал плечами. — Не хочу. Голос у него был хриплым, тихим, будто он почти не разговаривал последние дни. Карен медленно подошла ближе и опустилась рядом на край кровати. Майк сразу напрягся, едва заметно, но она это увидела. Раньше он никогда так не реагировал на её присутствие. Раньше между ними не было этой стены.А теперь она чувствовала её постоянно.Тяжёлую.Холодную.Будто Майк запер себя где-то очень глубоко внутри, и никто больше не мог до него достучаться. Некоторое время в комнате стояла тишина. Карен смотрела на разбросанные листы бумаги. На исписанные страницы. На зачёркнутые строчки. Некоторые слова можно было разобрать даже издалека. Она заметила имя Уилла. Снова.И снова.И снова. Но ничего не сказала.Только отвела взгляд. — Ты всё время пишешь, — осторожно произнесла она спустя какое-то время. Майк напрягся сильнее. — Иногда. — «Иногда»? — она попыталась слабо улыбнуться. — Милый, у тебя вся комната в бумаге. Он ничего не ответил. Карен смотрела на него и вдруг очень ясно вспомнила маленького Майка. Того самого мальчика, который вечно ходил с блокнотами, придумывал монстров, рисовал карты подземелий и заставлял друзей часами слушать свои истории. Когда он рассказывал что-то, у него всегда горели глаза.Карен давно не видела этого взгляда.Очень давно. — Помнишь, как в детстве ты заставлял нас слушать свои истории за ужином? — тихо спросила она. На лице Майка впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на эмоцию.Очень слабую.Почти болезненную. — Господи… — он тихо выдохнул и опустил взгляд. — Это было ужасно. — Нет, — мягко сказала Карен. — Это было мило. Он усмехнулся, но как-то измученно. — Нэнси ненавидела это. — Нэнси ненавидела всё. Майк тихо хмыкнул.И этот звук неожиданно отозвался внутри Карен почти физической болью.Потому что она вдруг поняла, насколько давно не слышала, как её сын смеётся. Даже вот так — едва заметно. Тишина снова затянулась. За окном шумел ветер.Где-то вдалеке проехала машина. Карен осторожно переплела пальцы между собой, будто собираясь с мыслями. — Майк… — начала она тихо. — Ты ведь всё ещё любишь писать? Он не ответил сразу.Смотрел куда-то в сторону, на разбросанные тетради.И Карен вдруг увидела страх в его лице.Настоящий.Глубокий. — Не знаю, — наконец сказал он. Это была ложь.Она поняла это сразу.Потому что человек не пишет до утра почти каждый день, если ему всё равно. — Я думаю, любишь, — мягко сказала она. — Просто тебе сейчас кажется, что ты вообще больше ничего не любишь. Майк резко отвёл взгляд.И это движение сказало ей больше любых слов. Карен медленно вдохнула. — Я читала одну твою работу. Он мгновенно напрягся.Настолько резко, что ей стало страшно. — Что? — Случайно, — быстро сказала она. — Я не специально. Один лист лежал на кухне. Майк побледнел ещё сильнее.Карен увидела, как его пальцы сжались. — Не надо. — Майк… — Пожалуйста. В его голосе было столько паники, что у неё внутри всё оборвалось.Будто речь шла не о тексте.А о чём-то гораздо более страшном. Карен осторожно покачала головой. — Я не собираюсь тебя осуждать. Он молчал.Только тяжело дышал, глядя в пол. — Это было красиво, — тихо сказала она. — Очень грустно. Но красиво. Майк болезненно зажмурился.Будто эти слова сделали только хуже. — Не надо так говорить. — Почему? Он нервно провёл рукой по лицу. — Потому что ты не понимаешь. Карен замолчала.Потому что, возможно, он был прав.Она действительно многого не понимала.Не понимала, почему её сын выглядит так, будто носит внутри что-то слишком тяжёлое для одного человека.Не понимала, почему он смотрит на мир так, словно уже давно устал жить в нём.Но она понимала другое.Он тонул.И она боялась однажды не успеть. — Майк… — её голос дрогнул. — Я просто не хочу потерять тебя. Он резко поднял глаза.И в этот момент Карен увидела в них такую усталость, что ей захотелось заплакать. — Ты не потеряешь. Но даже сам Майк не звучал так, будто верил собственным словам.Карен долго смотрела на него, а потом тихо сказала: — Я думала о Нью-Йорке. Майк нахмурился. — Что? — О колледже. Он непонимающе смотрел на неё несколько секунд. — Ты всегда хотел писать. Всегда. Даже когда был совсем маленьким. Майк опустил взгляд. — Мам… — Нет, послушай меня, пожалуйста. — она говорила осторожно, будто боялась спугнуть его. — Я знаю, тебе сейчас тяжело. Я знаю, что ты… — она запнулась, подбирая слова. — Что ты не в порядке. Майк нервно усмехнулся. — Со мной всё нормаль.. Но Карен не дала ему договорить: — Но когда ты пишешь… это единственный момент, когда я вижу, что ты всё ещё здесь. Он замер.Карен почувствовала, как у неё начинает дрожать голос. — Я серьёзно, Майк. Когда ты говоришь о книгах или историях… ты меняешься. Пусть совсем немного. Но меняешься. Майк долго молчал.Смотрел на свои руки.На сбитые костяшки.На следы чернил на пальцах. — Я не думаю, что у меня получится, — тихо сказал он. — Почему? Он горько усмехнулся. — Потому что мои тексты — дерьмо. — Это неправда. — Ты просто моя мама. — А твои учителя тоже твои мамы? Майк невольно дёрнул уголком губ.Карен осторожно продолжила: — Ты талантливый, Майк. Очень. И я думаю… — она тихо выдохнула. — Я думаю, тебе нужно уехать отсюда. Он поднял глаза. — Из Хоукинса? — Да. Тишина. Майк смотрел на неё долго.Слишком долго.И Карен вдруг поняла, что он испугался.Потому что Хоукинс был для него не просто городом.Это было место, где осталась вся его жизнь.Все воспоминания.Вся боль. — Нью-Йорк большой, — тихо сказала она. — Там никто тебя не знает. Никто ничего от тебя не ждёт. Ты мог бы начать сначала. «Начать сначала». Эти слова болезненно отозвались внутри Майка.Потому что он уже давно перестал верить, что это вообще возможно.Но какая-то маленькая часть внутри него всё равно зацепилась за эту мысль.Совсем маленькая.Почти незаметная. — А если я не смогу? — тихо спросил он. Карен посмотрела на сына так мягко, что у него неожиданно сжалось горло. — Тогда ты хотя бы попробуешь. Майк резко отвёл взгляд.Потому что внезапно почувствовал, как внутри начинает что-то ломаться.Не больно.Наоборот.Слишком тепло? И от этого стало жутко. Потому что после стольких месяцев пустоты он почти забыл, каково это — когда кто-то всё ещё верит в тебя. Он начал писать ещё в старшей школе. Сначала это были обычные истории — фантастика, приключения, короткие рассказы о монстрах, параллельных мирах и героях, которые всегда находили способ победить. Тогда писать было легко. Почти весело. Майк мог часами сидеть за столом, машинально постукивая карандашом по краю тетради, пока за окном медленно темнело, а в доме становилось тихо. В те времена ему казалось, что истории — это единственное место, где всё можно исправить. Там он контролировал происходящее. Контролировал конец. Контролировал боль. В его историях люди не умирали навсегда.В его историях друзья всегда находили друг друга снова.В его историях никто не оставался один. Наверное, именно поэтому со временем тексты начали меняться. Незаметно. Слишком постепенно, чтобы он сразу понял, в какой момент перестал просто придумывать сюжеты и начал выворачивать самого себя наизнанку. Сначала в историях просто стало больше боли. Больше одиночества. Потом герои начали говорить фразами реальных людей. Некоторые диалоги почти дословно повторяли разговоры, которые Майк когда-то пытался забыть. Некоторые персонажи начинали смотреть друг на друга слишком знакомо. Слишком внимательно. Хотя Майк никогда не признавал этого напрямую.Даже самому себе. Он просто прятал себя между строк. Менял имена. Менял города. Менял детали. Но чувства всё равно оставались настоящими. И именно это со временем начинало его пугать. Иногда он писал до самого утра, не замечая времени. Сидел за старым кухонным столом с чашкой давно остывшего кофе, курил сигарету за сигаретой и выплёскивал на бумагу всё то, о чём не мог говорить вслух. Страх. Одиночество. Вину. Постоянную, липкую тревогу, от которой невозможно было избавиться. И любовь. Особенно любовь. О Уилле он писал чаще всего. Сначала Майк даже не замечал этого. Просто один персонаж вдруг начинал говорить его интонациями. Улыбаться так же неловко. Поправлять волосы знакомым движением. Смотреть на главного героя тем самым взглядом — долгим, тихим, преданным — от которого у Майка всегда болезненно сжималось что-то внутри. Потом это стало почти невозможно игнорировать. Каждая новая история снова приводила его к одному и тому же человеку.Будто всё внутри него годами вращалось вокруг Уилла, а сам Майк только сейчас начал это понимать.И именно это пугало его сильнее всего. Потому что тексты получались слишком честными.Иногда настолько честными, что Майк сам не мог их перечитывать. Он открывал тетрадь поздно ночью, пробегался глазами по строчкам — и чувствовал, как внутри всё холодеет. Некоторые предложения звучали так, будто их писал не он, а какая-то часть его самого, которую он годами пытался заткнуть. Там было слишком много тоски. Слишком много любви. Слишком много боли, завязанной вокруг одного конкретного человека. Майк резко захлопывал блокнот, словно тот мог выдать его кому-то постороннему.Сердце начинало колотиться так быстро, будто в комнате действительно кто-то был.Хотя он всегда оставался один. И одиночество в Нью-Йорке ощущалось особенно тяжело. Город был огромным, шумным, живым, но Майк никогда ещё не чувствовал себя настолько потерянным. Его квартира была маленькой, тесной и холодной. Старые стены пропускали каждый звук: чужие шаги в коридоре, шум труб, крики соседей за стеной. Ночью за окном мигали неоновые вывески, сирены полицейских машин разрезали улицы, а люди всё равно продолжали куда-то идти, смеяться, разговаривать, жить. Иногда Майк сидел на подоконнике с сигаретой и смотрел вниз часами.Он видел чужую жизнь.И чувствовал себя человеком, который давно выпал из собственной. Он почти перестал нормально есть. Постоянно пил кофе, чтобы хоть как-то держаться на ногах после бессонных ночей, а потом лежал под утро в кровати и смотрел в потолок, не чувствуя ничего, кроме тупой тяжести внутри. Сон больше не приносил отдыха. Даже когда ему всё-таки удавалось отключиться на пару часов, он просыпался разбитым, с ощущением тревоги под рёбрами. Иногда ему снился Хоукинс.Иногда — Джейн. Но чаще всего Уилл.Всегда Уилл. Майк ненавидел эти сны, потому что в них всё было слишком настоящим. Иногда ему снилось детство — подвал, настольные игры, смех, рации. Иногда — Калифорния, разговоры по телефону, напряжённые паузы между словами. А иногда — тот день в машине. Тот взгляд.Слёзы, которые Уилл пытался скрыть.И каждый раз Майк просыпался с ощущением, будто его сердце медленно разрывают изнутри. Он начал понимать многое слишком поздно. Часто, по вечерам Майк заходил в маленький книжный магазин возле метро и подолгу ходил между полками, рассматривая чужие имена на обложках. Он проводил пальцами по корешкам книг и пытался представить среди них своё. «Майкл Уиллер». От этой мысли внутри становилось одновременно тепло и боязно.Потому что мечта стать писателем никуда не исчезла.Наоборот — со временем она стала ещё сильнее, но чувство страха никуда не исчезло. Майк хотел писать. По-настоящему хотел. Хотел, чтобы его истории читали люди. Хотел однажды держать в руках собственную книгу. Хотел доказать самому себе, что способен создать что-то важное. Но одновременно его пугала сама мысль о том, что кто-то будет читать его тексты внимательно. А что, если люди увидят в них его самого?Что если кто-то поймёт, о ком он пишет?Что если однажды какой-нибудь читатель заметит, сколько любви скрыто в описании одного конкретного персонажа? Эти мысли доводили его до паники. После занятий преподаватели иногда хвалили его работы, и от этого становилось только хуже. Однажды женщина, проверявшая его рассказ, задержала его после пары и спокойно сказала: — В твоих текстах очень сильные эмоции. Это редкость. Майк тогда почувствовал, как внутри всё резко сжалось.Он едва смог нормально кивнуть.Всю дорогу домой эта фраза не выходила у него из головы.Очень сильные эмоции.Будто она увидела слишком много.Будто поняла что-то, чего понимать не должна была. Той ночью он почти не спал. Сидел на полу своей квартиры среди исписанных страниц, перечитывал старые записи и чувствовал настоящий животный страх. Ему казалось, что он постепенно теряет контроль над собой. Что однажды случайно скажет слишком много. Напишет слишком честно. Перестанет скрываться. И тогда все увидят правду. Он начал ненавидеть собственные тексты за это чувство.Иногда рвал страницы прямо в приступе злости. Комкал тетради и выбрасывал их в мусор. Но спустя несколько часов всё равно доставал обратно, разглаживал помятые листы и снова перечитывал.Снова мучил себя.Снова искал между строк всё то, чего так боялся. «Ты жалкий». Эта мысль никогда не исчезала.Она жила у него в голове постоянно.Жалкий трус, который разрушил собственную жизнь только потому, что испугался быть честным. Иногда Майк перечитывал старые записи и чувствовал почти физическое отвращение к самому себе. К тому, насколько отчаянно в них звучала любовь. К тому, насколько очевидным всё казалось теперь. Он вспоминал Уилла.Вспоминал его взгляды.Ту самую картину.Разговор в машине.То, как Уилл всегда оставался рядом, даже когда Майк отталкивал его снова и снова. И с каждым воспоминанием внутри становилось только хуже.Потому что теперь он понимал всё слишком поздно. Иногда ему хотелось позвонить.Просто услышать голос.Спросить, как он. Но страх всегда оказывался сильнее. Что если Уилл уже забыл его? Что если больше не нуждается в нём? Что если давно живёт новой жизнью, в которой для Майка просто не осталось места? Эти мысли медленно уничтожали его. Именно тогда появился Борис. Это действительно было случайностью. Поздний вечер. Круглосуточный магазин возле метро. Майк тогда не спал почти двое суток подряд и чувствовал себя настолько плохо, что мир вокруг казался слегка нереальным. Всё было слишком громким, слишком ярким. Люди раздражали его одним своим присутствием. Он вышел из магазина с дешёвым кофе в руках и увидел парня в тёмной куртке, стоящего возле стены под тусклой вывеской. Борис курил медленно, будто никуда не спешил. Высокий, худой, с тёмными кругами под глазами и каким-то странно усталым взглядом человека, который слишком долго живёт с внутренней пустотой. У него были растрёпанные тёмные волосы, слегка разбитые костяшки пальцев и привычка смотреть на людей так, будто он видел их насквозь. Когда Майк проходил мимо, Борис вдруг усмехнулся. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Майк устало посмотрел на него. — Возможно. — Бессонница? Он коротко кивнул.И почему-то не ушёл. Позже Майк ещё долго не мог понять, почему вообще начал разговаривать с ним. Наверное, потому что Борис не смотрел на него с жалостью. Не задавал лишних вопросов. Не пытался «помочь». В его голосе не было фальшивого сочувствия, которое Майк ненавидел больше всего. Борис просто выглядел так, будто сам давно сломался.И почему-то рядом с такими людьми становилось легче. Они начали пересекаться всё чаще. Иногда случайно. Иногда специально. Иногда просто сидели возле магазина с кофе из автомата и молчали часами. И Майк неожиданно понял, что рядом с Борисом ему не нужно постоянно притворяться. Это было новым ощущением. Потому что рядом с ним Майк постепенно переставал скрывать, насколько ему плохо.Борис замечал всё слишком быстро.Замечал дрожащие руки после бессонных ночей.Замечал пустой взгляд.Замечал, как Майк иногда зависал посреди разговора, будто мысленно проваливался куда-то очень далеко.Но никогда не давил.Именно поэтому Майк продолжал возвращаться. Иногда они гуляли по ночному Нью-Йорку без какой-либо цели. Просто шли по мокрым улицам, слушая шум машин и редкие обрывки разговоров прохожих. Борис курил одну сигарету за другой и рассказывал какие-то короткие истории о людях, с которыми когда-то жил, о дешёвых квартирах, драках, бессонных ночах и попытках «не сдохнуть раньше времени», как он сам это называл. Иногда Майку казалось, что Борис вообще не боится собственной боли.И это одновременно восхищало и пугало его.Потому что сам Майк боялся всего.Своих чувств.Своих мыслей. Самого себя. Однажды ночью они сидели на крыше старого дома возле метро. Город внизу шумел, мигал огнями, жил своей жизнью, а Майк вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует себя полностью одиноким.Это было странно.Непривычно. Рядом с Борисом становилось тише.Не хорошо.Не легче.Но тише.Будто рядом с ним можно было хотя бы ненадолго перестать держать себя по кускам. И Майк уже тогда чувствовал — ничем хорошим это не закончится. В тот вечер было особенно холодно. Нью-Йорк тонул в сыром ноябрьском дожде. Влажный воздух пах мокрым асфальтом, сигаретами и чем-то металлическим, будто сам город медленно ржавел под бесконечной серой водой, льющейся с неба. Капли стекали по краям крыш, падали вниз с тихим глухим звуком, а вдалеке дрожали красные огни машин, размазанные дождём по мокрым улицам. Где-то под ними гремело метро. Город жил своей жизнью — шумной, равнодушной, бесконечной. И рядом с этим шумом Майк чувствовал себя ещё более потерянным. Он снова сидел рядом с Борисом на крыше старого дома недалеко от станции метро, ссутулившись и пряча ладони в рукава толстовки. Его знобило не столько от холода, сколько от изматывающей усталости, которая уже давно въелась в тело так глубоко, что он почти перестал различать, где заканчивается физическая боль и начинается внутренняя. Он опять не спал.Кажется, уже третью ночь подряд. И это было даже не бессонницей в обычном смысле. Майк больше не мог нормально отключаться. Стоило ему закрыть глаза, как мысли начинали становиться громче. Настолько громче, что иногда ему казалось — он физически слышит их у себя в голове. Воспоминания вспыхивали слишком ярко. Лица. Голоса. Чувства. Всё возвращалось сразу. Он устал от этого настолько, что иногда начинал бояться наступления ночи. Его организм давно перестал понимать, когда нужно отдыхать. Всё тело ломило от постоянного напряжения. Шея болела. Глаза жгло так сильно, будто под веки насыпали песок. Иногда он замечал, что у него дрожат руки, даже когда он просто держит кружку. Сердце то колотилось слишком быстро, то вдруг начинало биться тяжело и медленно, вызывая почти животную тревогу. Но хуже всего были мысли.Этот бесконечный шум внутри головы.Будто мозг никогда не замолкал ни на секунду. Борис молча курил рядом, иногда стряхивая пепел вниз, в темноту улиц. Оранжевый огонёк сигареты вспыхивал в полумраке, освещая его лицо на пару секунд. Майк иногда ловил себя на том, что внимательно смотрит на него — на спокойное выражение лица, на усталые глаза, на то, как тот всегда выглядит так, будто давно привык жить с болью внутри. В Борисе было что-то странно знакомое.Не внешне.Скорее…внутренне. Будто они оба были людьми, которые слишком долго пытались выжить рядом с собственными мыслями. И это пугало Майка сильнее всего. Потому что Майк всю жизнь старался сделать так, чтобы люди не понимали его вообще. Он привык прятать всё внутри. Привык улыбаться тогда, когда хотелось исчезнуть. Привык молчать, когда внутри всё разваливалось на части. А Борис будто видел это без слов. — Ты выглядишь хуже обычного, — тихо сказал он, не глядя на Майка. Майк слабо усмехнулся.Безжизненно. — Спасибо. — Я серьёзно. Майк ничего не ответил. У него просто не осталось сил поддерживать разговоры. Даже говорить стало тяжело. Иногда ему казалось, что любое слово требует слишком много энергии.Он сидел, глядя куда-то вниз, на мокрые улицы, и чувствовал, как внутри снова поднимается знакомая тяжесть. Уилл.Чувство вины.Страх.Стыд. Эти мысли никогда не приходили по одной. Они наваливались сразу, цеплялись друг за друга и начинали душить его изнутри. Майк пытался отвлекаться. Писал. Курил. Часами бродил по городу. Включал музыку так громко, чтобы ничего не слышать. Но это никогда не помогало надолго.Особенно ночами.Ночью всё становилось хуже.Потому что в темноте ему больше некуда было убежать от самого себя. Он слышал голос Уилла так отчётливо, будто тот сидел рядом. Вспоминал его смех. То, как он смотрел на него. Слишком мягко. Слишком преданно. И теперь, спустя столько времени, Майк наконец понимал этот взгляд. И именно это уничтожало его. Потому что вместе с пониманием пришло осознание того, сколько боли он причинил человеку, которого любил больше всех. Майк иногда буквально задыхался от чувства вины. Оно было физическим. Настоящим. Будто что-то тяжёлое лежало прямо на грудной клетке и не давало нормально вдохнуть. Иногда он сидел ночью на полу своей квартиры, среди исписанных листов бумаги, и смотрел в стену до рассвета. Пытался писать, но мысли путались. Строки превращались в бессвязный поток боли. А потом он вдруг замечал, что снова написал имя Уилла. Снова.И снова.На полях.Между строчек.В середине текста.Будто всё внутри него годами крутилось только вокруг одного человека.Это пугало его до дрожи.Иногда настолько сильно, что он в истерике рвал тетради руками, пока пальцы не начинали болеть от напряжения. Бумага разрывалась с сухим треском, а внутри всё равно не становилось легче.Наоборот.После таких моментов ненависть к себе становилась ещё сильнее.Он смотрел на разорванные страницы и думал только об одном: «Что со мной не так?..» Иногда ему хотелось исчезнуть хотя бы на несколько часов.Не умереть.Нет.Просто перестать чувствовать всё это.Хотя бы ненадолго. — Ты когда-нибудь хотел просто… выключить голову? — неожиданно спросил Борис. Майк медленно поднял на него взгляд.На секунду ему показалось, будто тот каким-то образом залез прямо ему под кожу и увидел всё то, что Майк так долго пытался скрывать. — Постоянно, — хрипло ответил он. Борис кивнул так спокойно, будто услышал что-то совершенно обычное.Потом молча полез в карман куртки. Майк сначала даже не понял, что именно тот достал. Маленький пакетик. И внутри у него всё резко сжалось.Сердце ударило быстрее.По позвоночнику пробежал холод.Страх появился мгновенно. Острый. Почти панический. — Нет, — слишком быстро сказал Майк. Борис лишь пожал плечами.Спокойно.Без давления. — Как хочешь. И именно это оказалось хуже всего.Если бы Борис начал уговаривать — Майк бы ушёл.Если бы засмеялся — разозлился.Если бы начал рассказывать, как это «помогает» — стало бы легче отказаться. Но тот просто сидел рядом.Оставляя выбор за ним.И именно тогда внутри Майка впервые появилась эта омерзительная мысль. «А вдруг правда станет легче?..» Он возненавидел себя за неё почти сразу.Но мысль уже появилась.И избавиться от неё оказалось невозможно. Следующие дни превратились в настоящий ад. И Майк уже даже не помнил, что именно выписывал по ночам. Всё происходило будто в тумане. Он садился за стол с очередной чашкой давно кофе, открывал тетрадь и начинал быстро выводить строчки дрожащей рукой, словно боялся не успеть выплеснуть всё это наружу. Мысли лились бесконтрольно, путались между собой, превращались в бессвязные предложения, зачёркнутые слова и смазанные чернила. А потом, спустя несколько часов, Майк словно приходил в себя и обнаруживал вокруг смятые листы бумаги, разбросанные по полу. На некоторых страницах снова и снова было написано имя Уилла.Иногда — десятки раз подряд.Будто рука сама выводила его, пока Майк переставал контролировать собственные мысли. Это пугало его настолько сильно, что однажды ночью он в панике начал рвать тетрадь руками, пока пальцы не заболели от напряжения. Бумага трещала в его руках, клочки падали на пол, а Майк продолжал рвать страницы всё быстрее, чувствуя, как внутри поднимается почти истерический ужас. Потому что ему казалось, что он медленно сходит с ума. Воспоминания стали слишком тяжелыми.Особенно по ночам, когда в квартире становилось тихо, а Нью-Йорк за окном переставал заглушать его собственные мысли. Особенно Уилл.Его голос.Смех.То, как он смотрел на Майка в последние месяцы перед отъездом. Слишком долго. Слишком больно. Будто уже тогда всё понимал. И о боже, этот отвратительный момент в машине. Майк вспоминал его постоянно. То, как Уилл отвернулся к окну, пытаясь скрыть слёзы. Как дрожал его голос. Как он думал, что никто ничего не замечает.Но Майк заметил.Он просто испугался.Теперь это воспоминание преследовало его каждую ночь. Иногда от этих мыслей у Майка начинало буквально болеть тело. Сердце сжималось так сильно, что становилось трудно дышать, а внутри появлялось ощущение тяжёлой пустоты, от которой хотелось выть. Он всё чаще ловил себя на страшных мыслях. Сначала это были просто мимолётные желания исчезнуть. Не просыпаться утром. Раствориться. Перестать существовать хотя бы ненадолго, чтобы наконец не чувствовать всё это. Но со временем мысли становились темнее. Как то раз ночью Майк слишком долго смотрел на лезвие в ванной. Он сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на собственные руки так, будто они принадлежали кому-то другому. В голове стоял невыносимый шум. Мысли сталкивались друг с другом, воспоминания душили, а чувство вины разрасталось внутри до такой степени, что казалось — ещё немного, и он просто не выдержит. В тот вечер ему хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы заглушить боль.Хоть на секунду. И когда тонкая красная полоска появилась на коже, Майк сначала почти ничего не почувствовал.Только странное оцепенение.Потом ещё одну.И ещё. Он не хотел умереть.Наверное.В глубине души — нет.Он просто хотел, чтобы внутреннюю боль перекрыло что-то другое. Что-то физическое. Понятное. Настоящее.Но легче не стало.Наоборот.Когда всё закончилось, Майк сидел на полу ванной и смотрел на собственные дрожащие руки с таким ужасом, будто наконец увидел, во что превращается. Ему стало противно от самого себя.Он чувствовал себя жалким.Слабым.Сломанным. А хуже всего было то, что даже это не помогло. Ни порезы, ни бессонные ночи, ни бесконечные попытки выплеснуть всё на бумагу не делали боль меньше. Она только росла внутри него, медленно заполняя собой всё остальное. И в какой-то момент Майк просто сломался. Он сам позвонил Борису. Долго сидел рядом с телефоном, не решаясь поднять трубку. Старый аппарат стоял на тумбочке у стены — тяжёлый, кремовый, с потёртым проводом, закрученным в тугую спираль. Майк уже минут десять смотрел на него так, будто тот мог укусить. Пальцы дрожали. Он несколько раз тянулся к трубке — и тут же отдёргивал руку обратно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Ему было страшно даже не от самого звонка. А от того, насколько сильно он этого хотел. Майк провёл ладонью по лицу, нервно усмехнулся самому себе и всё-таки поднял трубку. Холодный пластик неприятно прилип к коже. Длинный гудок. Он быстро нажал на рычаг сброса и почти швырнул трубку обратно на место. — Чёрт… Слишком рано. Слишком глупо. Что он вообще скажет? Он встал, сделал круг по комнате, запустил пальцы в волосы. Половицы тихо скрипели под шагами. За окном шумел вечерний город, где-то далеко проехала машина, но здесь, в тесной комнате, было почти душно от напряжения. Майк снова сел.Снова взял трубку.Набрал первые две цифры — и остановился. Если ответит не Борис? Если он спит? Если узнает голос и просто… повесит трубку? Последняя мысль ударила сильнее остальных. Он резко сбросил звонок ещё до соединения.Пальцы дрожали так сильно, что он едва не уронил трубку на пол. — Да соберись ты уже… Голос прозвучал хрипло. Майк закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно набрал номер до конца. Каждый щелчок диска отдавался внутри тупым ударом. Один гудок.Второй.Третий.Слишком долго. Он уже почти решил, что никто не ответит, и даже почувствовал странное разочарование. А потом в трубке послышалось: — Алло? Майк застыл. Голос Бориса был сонным, низким, чуть хриплым. Слишком знакомым. На секунду Майк вообще забыл, как дышать.Он молчал так долго, что на другом конце снова послышалось: — Алло?.. Кто это? Майк судорожно сжал трубку крепче. — Это я. Тишина. Где-то в линии тихо потрескивали помехи. — Майк? От того, как Борис произнёс его имя, внутри всё перевернулось. — Да. Он хотел сказать что-то ещё. Что угодно. Заранее придуманные фразы мгновенно вылетели из головы.Вместо этого он нервно провёл ладонью по колену и тихо выдохнул: — Я… не разбудил тебя? И только после этих слов понял, насколько сильно у него дрожит голос. На другом конце тихо хмыкнули. — Немного, — признался Борис, и Майк почти увидел, как тот сейчас сидит где-нибудь на краю кровати, сонно щурясь в темноту. — Но ничего. Что случилось? Майк открыл рот — и снова не нашёл слов. Ничего не случилось. И одновременно случилось слишком многое. Он нервно провёл пальцем по витому проводу телефона, чувствуя, как тот впивается в кожу. — Я просто… — голос сорвался, и ему пришлось прокашляться. — Эм…я просто хотел с кем-то поговорить.. Майк зажмурился, уже жалея, что сказал это вслух. Сейчас Борис усмехнётся. Или начнёт задавать вопросы. Или, хуже всего, станет возмущаться из-за того, что тот разбудил его по глупой причине. Но вместо этого он тихо спросил: — Ты один? От этого спокойного, почти мягкого тона у Майка внутри всё сжалось. — Да. Снова короткая пауза. А потом Борис вздохнул — так, будто окончательно понял что-то важное. Без объяснений.Без признаний.Без всех тех слов, на которые Майку никогда не хватило бы смелости. — Где ты сейчас? — Дома. — Я могу приехать. Майк резко поднял голову, будто Борис мог его видеть. — Нет. Слишком быстро. Слишком испуганно.Он услышал собственное дыхание в трубке и заставил себя говорить спокойнее: — Не сюда. Борис помолчал всего секунду.И всё понял. — Тогда встретимся на крыше? — тихо предложил он. — Через полчаса. Именно туда они всегда уходили, когда не хотели чужих глаз. Там почти никогда никого не было ночью — только отрытое небо и яркие фонари большого города. Майк медленно кивнул раньше, чем вспомнил, что этого не видно. — Хорошо. Сердце билось так сильно, что ему казалось — Борис слышит это через телефонную линию. Он должен был что-то добавить. Сказать, что это ничего не значит. Что он просто не мог уснуть. Что всё нормально. Но Борис снова опередил его. — Майк. — Что? Очень тихо: — Всё в порядке. И именно тогда Майк понял, что Борис уже всё знает.Не потому, что ему сказали.А потому, как долго длилось молчание между словами.Потому что Майк позвонил среди ночи.Потому что дважды сбрасывал звонок прежде, чем решился.Потому что люди не дрожат так от обычного желания поговорить. Майк закрыл глаза. И впервые за весь вечер ему стало чуть легче дышать. — Увидимся через полчаса, — сказал Борис. Связь оборвалась тихим щелчком. Майк ещё несколько секунд сидел неподвижно, прижимая трубку к уху, будто разговор всё ещё продолжался. _________________________________ Перед началом этой сцены советую включить трек: Ghosts of a Future Lost — Clint Mansell, Kronos Quartet _________________________________ Спустя пару часов они снова сидели на той самой крыше. Майк запомнил тот вечер слишком хорошо. Наверное, потому что именно тогда внутри него что-то окончательно разрушилось. Нью-Йорк тонул в холодной ноябрьской сырости. Дождь закончился совсем недавно, но воздух всё ещё оставался влажным и тяжёлым, пропитанным запахом мокрого асфальта, сигаретного дыма и железа. Крыша под ногами блестела от воды. Где-то внизу шумели машины, мигали красные фары, грохотало метро, а ветер медленно пробирался под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Но Майк почти не чувствовал холода.Его трясло совсем по другой причине. Он сидел, ссутулившись, опираясь локтями на колени, и смотрел куда-то вниз невидящим взглядом. Пальцы дрожали так сильно, что ему приходилось сжимать руки в кулаки, чтобы это скрыть. Сердце билось быстро и тяжело, отдаваясь болезненными ударами где-то под рёбрами. Внутри всё кричало, что он не должен здесь находиться.Что нужно уйти.Прямо сейчас.Пока ещё не поздно.Но одновременно рядом с этим страхом жило другое чувство. Намного более страшное. Усталость. Не обычная усталость после бессонных ночей. Что-то глубже. Будто он слишком долго тащил на себе собственную жизнь и больше просто не мог выдерживать её вес. Последние месяцы превратились для него в один бесконечный день. Без сна. Без отдыха. Без тишины в голове. Мысли не прекращались ни на секунду. Они душили его изнутри, крутились снова и снова, пока реальность не начинала казаться невыносимой. Все переживания жили внутри него постоянно.Он больше не помнил, каково это — просто существовать и не чувствовать боль каждую секунду. Борис сидел рядом молча. Иногда затягивался сигаретой, стряхивал пепел вниз и смотрел на город так спокойно, будто вокруг ничего не происходило. И именно это спокойствие пугало Майка сильнее всего.Потому что рядом с Борисом всё казалось слишком простым.Будто можно хотя бы ненадолго перестать чувствовать.Майк медленно поднял взгляд на его руки, когда тот достал маленький пакетик. В груди сразу что-то сжалось. Страх пришёл мгновенно.Резко.Настолько сильно, что его начало подташнивать.На секунду Майку показалось, будто он смотрит не на наркотики, а прямо на собственное падение. На момент, после которого уже ничего нельзя будет вернуть назад. Он понимал это.Очень хорошо понимал.И всё равно не уходил.Потому что где-то глубоко внутри уже давно появился другой вопрос. «А если это поможет?..» Эта мысль была отвратительной.Жалкой.Отчаянной.Но именно она не давала ему подняться с места. Майк закрыл глаза на несколько секунд и попытался глубоко вдохнуть, но воздух всё равно застревал где-то в груди. Ему казалось, будто сердце сейчас проломит рёбра изнутри. В голове шумело. Он вспоминал мать.Хоукинс.Комнату с исписанными тетрадями.Взгляд Уилла.Тот момент, когда он понял правду слишком поздно.И именно тогда внутри что-то окончательно оборвалось. Потому что он больше не мог так жить.Не мог просыпаться каждое утро с ощущением, будто внутри него медленно гниёт что-то живое.Не мог больше оставаться наедине с собственной головой. Когда Майк наконец протянул руку, пальцы дрожали настолько сильно, что ему стало стыдно за самого себя. Он чувствовал себя слабым. Жалким. Сломанным человеком, который просто ищет способ перестать чувствовать себя хоть ненадолго. Но хуже всего было то, насколько сильно он этого хотел. Первые секунды после принятия вещества ничего не изменилось. И именно от этого его затрясло ещё сильнее. Майк сидел напряжённый до боли. Каждый звук вокруг вдруг стал слишком громким. Шум машин. Ветер. Скрип мокрой лестницы позади. Собственное дыхание. Он чувствовал своё тело слишком остро.Сердце колотилось быстро и тяжело.Ладони вспотели.К горлу подкатила паника.На секунду ему даже захотелось вскочить и уйти. Просто сбежать отсюда к чёрту, пока ещё можно было сделать вид, будто ничего не произошло. Но потом что-то начало меняться.Очень медленно.Незаметно для него самого. Сначала он почувствовал, как напряжение в плечах начинает ослабевать. Не сразу — постепенно, будто кто-то медленно разжимал тугой узел внутри его тела. Майк даже не замечал раньше, насколько сильно был напряжён всё это время. Мышцы болели от постоянной тревоги. Челюсть была стиснута почти круглосуточно. Спина ныла от бессонницы. А теперь это вдруг начало отпускать.Дыхание стало глубже.Спокойнее.Воздух больше не царапал лёгкие.Сердце всё ещё билось быстро, но уже не так болезненно. Майк сидел неподвижно, пытаясь понять, что именно чувствует, и вдруг осознал странную вещь. Мысли начали замедляться.Не исчезать.Именно замедляться.Будто кто-то постепенно убавлял громкость у него в голове.Обычно его сознание никогда не замолкало. Даже ночью. Даже во сне. Внутри постоянно что-то шумело, кричало, напоминало, обвиняло. Но сейчас этот шум вдруг начал отдаляться.Становиться тише.Дальше. Уилл перестал стоять перед глазами так отчётливо.Воспоминания всё ещё были где-то рядом, но больше не резали изнутри острыми лезвиями. Они словно покрылись туманом.Всё это внезапно стало каким-то приглушённым. Он уже забыл, каково это — когда внутри тихо. Через какое-то время Майк перестал понимать, сколько именно прошло минут. Мир вокруг стал странно медленным и мягким, будто всё происходило не совсем по-настоящему. Шум города внизу больше не давил на него. Наоборот — теперь он сливался в один далёкий гул, похожий на шум волн или работающий где-то далеко телевизор. Огни Нью-Йорка расплывались перед глазами влажными пятнами, красными, жёлтыми, белыми, и от этого город казался почти красивым. Майк медленно провёл ладонью по лицу и вдруг понял, что больше не может сидеть ровно.Тело стало тяжёлым и одновременно слишком лёгким.Странное ощущение.Будто мышцы наконец перестали быть напряжёнными после долгих месяцев постоянного страха. Он осторожно лёг спиной на холодную поверхность крыши и тихо выдохнул. Бетон оказался ледяным, влажным после дождя, но даже это ощущалось как-то приглушённо. Холод больше не пробирал до костей. Он просто существовал где-то на фоне, не причиняя дискомфорта. Майк медленно поднял взгляд вверх. Небо над Нью-Йорком почти никогда не бывало по-настоящему тёмным. Городской свет размывал его, превращая в грязно-серое полотно, но сегодня между облаками всё же виднелись редкие звёзды. И почему-то именно сейчас Майк смотрел на них так, будто видел впервые.Всё перед глазами слегка плыло.Не сильно.Мягко.Будто реальность потеряла привычную резкость.Контуры зданий размывались. Свет фонарей растекался золотистыми пятнами. Даже собственное тело ощущалось каким-то далёким. Он чувствовал себя странно отделённым от самого себя.И это было почти приятно. Внутри больше не было привычного напряжения. Не было этого постоянного болезненного кома под рёбрами, который сопровождал его каждую секунду последние месяцы. Тревога будто растворилась где-то в воздухе вместе с холодным туманом. Майк лежал неподвижно и слушал собственное дыхание.Спокойное.Ровное. Ему даже стало трудно вспомнить, когда в последний раз он дышал вот так — без ощущения, будто грудную клетку сжимают изнутри.Мысли всё ещё были в голове.Но теперь они словно потеряли острые края. Обычно воспоминания приходили резко, болезненно, будто кто-то специально вонзал нож глубже каждый раз, когда он думал об Уилле.Каждая мысль причиняла почти физическую боль.Сейчас всё было иначе.Теперь воспоминания больше не разрывали его на части. Они будто медленно проплывали где-то далеко, не имея сил добраться до него полностью.И именно это ощущение оказалось самым страшным.Потому что Майк впервые за долгое время почувствовал облегчение.Настоящее.Пусть искусственное.Пусть ненормальное. Но такое сильное, что внутри становилось почти больно от осознания этого. Он прикрыл глаза на несколько секунд, и ему показалось, будто тело медленно проваливается куда-то вниз, в мягкую тишину. В голове больше не было бесконечного шума. Никто не кричал внутри него. Никто не обвинял. «Ты жалкий.» Эта мысль, которая обычно звучала в голове постоянно, сейчас тоже стала тихой.Почти неразборчивой.Будто отдалилась куда-то очень далеко.Майк сглотнул и вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает что-то тяжёлое. Ему хотелось плакать.Не из-за боли.Наоборот.Из-за того, насколько хорошо ему вдруг стало после месяцев бесконечного внутреннего ада. Это пугало. Боже, это действительно его пугало. Потому что он уже начинал понимать, почему люди возвращаются к этому снова и снова.Когда живёшь с постоянной болью внутри, даже несколько минут тишины начинают казаться спасением. Майк медленно повернул голову в сторону. Борис сидел неподалёку, прислонившись спиной к старой трубе, и молча курил. Он ничего не говорил, будто понимал, что сейчас слова только разрушат этот хрупкий момент. И Майк был благодарен ему за это. Потому что впервые за очень долгое время ему не хотелось объяснять себя.Не хотелось оправдываться.Не хотелось думать.Он просто лежал на мокрой крыше и смотрел в небо. Ветер медленно скользил по его лицу. Где-то внизу проехала машина. Вдалеке кто-то смеялся. Город продолжал жить своей жизнью, но сейчас Майк чувствовал себя так, будто между ним и всем остальным миром наконец появилось расстояние. Безопасное.Тихое. Будто его накрыло толстым стеклом, через которое больше не проходила вся эта боль. Тело становилось всё тяжелее. Руки казались ватными. Каждое движение было медленным и ленивым. Но внутри при этом впервые за долгое время не было паники.Наоборот.Появилось странное ощущение тепла.Не физического.Где-то глубоко внутри.Словно кто-то осторожно накрыл все его мысли плотным одеялом, приглушая их, делая мягче. Майк снова посмотрел на звёзды. Они расплывались перед глазами маленькими светящимися пятнами.И почему-то в этот момент он вдруг подумал о детстве.О тех ночах, когда они с Уиллом лежали в палатке во дворе и разговаривали до самого утра о глупостях, монстрах, других мирах и будущем, которое тогда казалось таким далёким.Воспоминание всплыло неожиданно мягко.Без привычного удара боли.И от этого стало ещё страшнее.Потому что впервые воспоминание об Уилле не уничтожило его мгновенно.Оно просто было.Тихое.Далёкое.Как будто между ними теперь лежали километры воды. Майк медленно закрыл глаза и почувствовал, как внутри окончательно растекается это ложное спокойствие. Мир стал медленным.Почти нереальным. И именно тогда он понял самое ужасное.Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Потому что возвращаться обратно — в свою голову, в постоянную тревогу, в чувство вины, в ненависть к себе — было страшнее, чем всё остальное. Гораздо страшнее. _________________________________ Спасибо за прочтение первой главы этой работы! Мне будет очень приятно услышать ваше мнение о ней. Пока это было лишь небольшое вступление, чтобы вы лучше понимали состояние Майка. Дальше будет рассказываться о том, как продолжится его жизнь и к чему всё это приведёт. Подписывайтесь на мой телеграмм канал — soryella. Там будет вся информация о фанфике и выходе новых глав.