Станция "Авиамоторная"

17 февраля 1982 года 6:00 Москва ─── Саша приехал в Москву. Вновь к этому красноглазому идиоту. Он проклинал себя за это, а конкретно за то, что не может спокойно отпустить его и жить без него. Но их современные отношения не выглядели как что-то слишком необычное... Если не знать, что происходит у них дома. А точнее — у Саши в квартире. Он не слишком желал иметь квартиру где-то в центре и постоянно встречать Москву, с которым он неизбежно виделся по вечерам. Продолжая говорить, для чего Невский приехал в Москву, могу сказать, что это был некий отпуск. Не долгий. Всего три дня, но этого хватало сполна, чтобы вернуться работать с ещё более угнетённым настроем и ненавидеть новую-старую власть ещё больше, чем ранее. Но сейчас не об этом. Александр шагал по опустевшей улице в направлении Кремля. Заходить во временную квартиру не было смысла — нечего заносить. Сейчас его главной задачей было навестить Михаила, показать, что он приехал, а затем занять себя чем-то до вечера. План скудный, но главное — рабочий и привычный. На улице шёл снег, который противно щипал кожу щёк. Зиму Саша любил, но пока что он не готов воспринимать её так же, как в XVIII или XIX веке. Да и дата сегодня противная, а число так вообще ужасное... В общем, день плохих воспоминаний какой-то! — Бр-р-р... Холодно, надо побыстрее до Миши добраться, — пробурчав это, Саша ускорил свой шаг и уже приближался к красивому Кремлю. Здание виднелось вдалеке и удручало молодого человека неизбежной встречей, на которую он покорно шёл. Чуть подтаявший снег приятно хрустел под ногами и навевал тёплые воспоминания из времён Российской империи, где они с Мишей часто играли в снежки и в целом дурачились как только могли. Но Невского пронизывала душевная боль, скорбящая по тем временам, а также по тому, что он вероятно никогда не забудет — блокада. Холодно, сыро и голодно. Постоянные артобстрелы и учащённые звуки метронома, превышающие пятьдесят ударов в минуту. Страх, сковывающий всё тело, а также рвение помочь и без того настрадавшимся людям. Но это дало Ленинграду важное понимание: он умрёт за своих горожан. Изредка он давал свои билетики какому-то тощему мальчишке, что однажды своровал его, а затем и вовсе узнал, что тот имеет ещё двух сестёр и больную мать. С каждым днём северный город чувствовал себя хуже и хуже, а наступающая тревога могла вывести Невского в нокаут. Но он стоял. Гордо, с прямой спиною и поднятой головой. А когда только завидел Мишу, позволил себе зарыдать, как маленький мальчик, но это были слёзы счастья... Хотя кто его знает. Так... Что-то мы ушли от темы. А вот! Александр уже подступил к Кремлю и, зайдя, предоставил паспорт. — Я к Михаилу Московскому, меня вызывали, — как нагло врёт: его не звали, ему приказным тоном заявляли, что он обязан прийти к нему по приезду. Молодая девушка, сидевшая за администратурой, со спокойной душой пропустила парня, ибо знала его не понаслышке — тот частый гость у москвича. Пройдя к кабинету Молоха и даже не постучавшись, Саша покорно заходит. И тут он опешил. Ноги вцепились в пол, став то ли ватными, то ли слишком каменными. Костя. Вот его он не хотел видеть больше, чем Москву. Тот в свою очередь спокойно отдавал готовый отчёт начальству. И прежде, чем они смогли заметить непрошенного посетителя, Саша вышел из кабинета. «Пх... Так ещё и этот здесь. Не день, а дрянь какая-то...» Спустя ещё десять минут вышел Уралов, явно чем-то взволнованный. Он хочет подойти к Саше, но тот огибает его и быстро входит в пространство кабинета. — Здравствуй, Молох... Надеюсь, не сильно помешал вашему делу, — с долькой сарказма говорил Саша. Он прекрасно знал ответ, чтобы ни произошло. Вне дома реакция на поступок будет позитивная, а что там будет вечером — уже не наша проблема, так сказать. — Нет, Саша... Не помешал, но впредь стучись. Как доехал? — Ох... Говорит так, как будто бы неделю назад не бил его уже покрасневшими кулаками, не жёг свои дряные сигары и не втрахивал в матрас ленинградской квартирки. Но... Саше было приятно. Такие моменты он принимал за извинения, хоть это был обычный страх перед мнением общества. Невскому всё равно. Он не теряет надежды вновь утонуть в водах любимого, голубого океана. — В принципе... Претензий нет. Разве что какой-то мужчина усиленно втирал мне поиграть с ним в карты. Такое себе. А потом оказалось, что он лежит над моей полкой и всю ночь храпел до невозможного громко... Бе... — по-ребячески говорил Саша, подходя к Мише и осторожно заключая его в объятия. В такие моменты его вера пылает, но не настолько, чтобы говорить как прежде. Его голос был тихим, отстранённым, почти не слышным, но Миша всё слышит и чувствует. Его Миша. «Скоро? Надеюсь.» — Ох... Мне стоит проверить, кто этот пассажир... Не хочу распространения азартных игр... — сказав это, Миша обнял Сашу в ответ и, уткнувшись в его отросшие каштановые волосы, стал их нюхать. Пахло приятно, каким-то незнакомым шампунем. Московский давно заметил, что Саша стал менять свои предпочтения, и бытовые приборы стали заменяться чем-то новым, но таким до боли знакомым! Может... Наверное, это как-то было связано с XIX веком. Спустя две минуты Москва разорвал объятия и украдкой чмокнул любимого в нос и вернулся за рабочее место, сказав: — Мне надо работать... Вечером поговорим. Стало понятно. Миша был чем-то недоволен, и вечером Невского ждёт тяжёлый разговор. — Хорошо, удачи, — всё, что мог сказать Саша, а затем спешно удалился, выйдя в коридор. Каково же было его удивление, когда его ожидал никто иной, как Костя, у которого на языке явно вертелись слова. Но Саше было всё равно. Он, не обращая внимания, прошёл мимо старого друга — нынешнего предателя — и хотел было уйти, как его взяли за запястье и, развернув, сказали следующее: — Александр Петрович, прошу вас, выслушайте! — с болью в голосе, почти истерически сказал Костя. — Все ваши убеждения на мой счёт ошибочны! Я не был в силах препятствовать этому! Хоть я и был сторонником революции, но не желал такого кровопролития! Вы прекрасно знаете, что мы во многом зависим от решения людей... Ох... Саше не хочется слушать, но... Несмотря на отвернутую голову влево, правое ухо внимательно слушает. — Я бы всё отдал, лишь бы не совершать этого! Молю... Простите меня... — Костя говорил так искренне, что на секунду Саша вздрогнул, посмотрев в глаза друга. Они блестели на свету и наполнялись солёными слезами. «Нет. Такое так легко не прощают, и забыть я уж точно не забуду.» — Я вас выслушал, товарищ Уралов. Теперь я могу идти? — совершенно безразлично и сухо проговорил Невский. Каков актёр! Я не могу! Не душила бы его обида да прежняя гордость — простил бы на месте, но не сейчас... Но вдруг что-то кольнуло в груди, что сподвигло к следующей фразе. — Я подумаю над вашими словами, но ничего не обещаю. Если вы сегодня свободны, то можете составить мне компанию до вечера. Он говорил это так, словно эти слова были заучены уже сто раз и произнесены тысячи. Но что-то отличалось... Что выделяло их из миллионов... — Да! Конечно! Я благодарен вам... — говорил Константин. Ему тревожно. Ему страшно. Но он рад до безумия. Значат ли эти слова, что Саша перестанет его избегать? Сможет ли их дружба вновь расцвести так же, как прежде? А что, если ещё сильнее? Ладно... Пока он его даже не простил, так что рано гадать. Стоп! Пока Костя тут задумался, Александр уже шёл к выходу, словно вовсе не ожидая его. И тогда Свердловск, спохватившись, побежал к старому другу. — Уже отстаёте, Константин. Если вам это так в тягость, можете не идти, я не настаиваю. «Я только рад буду» — это остаётся у Саши только в мыслях, вслух он это произносить не собирается. И так знакомый больно тревожный по этому поводу. — Нет, я напротив. Очень рад, что вы предложили прогуляться вместе... Я очень хочу сделать всё, чтобы вы меня простили... Мне это важно, я не могу со спокойной ду... — тут Костю прерывают, и тот в недоумении останавливается. Они уже вышли из здания и шагают по заснеженным улицам. — Давайте не будем об этом говорить. Сейчас не самое подходящее время, чтобы рушить приятную атмосферу. И хочу вас уведомить, что общение на «вы» лучше не пересекать... — Саша сам еле как говорит последнее предложение с ледяной маской. Тяжело и больно. Хочется реветь и кричать, как тогда... Когда Юровский выкалывал глаза... В те кровавые слёзы он навеки вложил всю боль и страх. Сейчас, если сорвётся... Это будет означать лишь покорность. Но Саша никогда не станет покорным. Он как кот, который гуляет сам по себе. — А... Да, конечно... Прости, — уже по-другому, удручённо сказал Костя. Сказанное «другом» вводит его в замешательство. Если раньше он просто не понимал ответа, то сейчас он в нём запутался. Хотя... На что он надеялся? Он бы, наверное, точно так же дулся и ненавидел, хоть и простил бы проще, но на то это и Александр Романов! Нет, никакой не Невский! Для Кости он всегда был и будет Романовым, и бумажки по типу паспорта для него ничего не значат. Это его лучший друг — Романов Александр Петрович, навеки Санкт-Петербург. Костя покорно принимал новую власть и был во всём с ней согласен и потакал ей, но единственная его слабость прослеживалась в сторону «Ленинграда». Его до жути ворочало от одной мысли о том, что сейчас с ним, что сейчас... Прямо сейчас... Над ним смеётся один Московский, явно преданно и полно отдавшийся в руки советской власти... Даже без намёка на возвращение. А Саша... Как глупый и наивный котёнок, ищет в нём прежнюю ласку и любовь. Это Уралов знал наверняка. Как никак — это его лучший друг. ─── Они вышли из здания Кремля. Снег не думал прекращаться. Он валил крупными, ленивыми хлопьями, которые тут же таяли на тёплых куртках, превращаясь в мелкую, противную изморось. Саша шёл быстро, не оглядываясь, словно пытаясь убежать не только от Кости, но и от собственных мыслей. Уралов семенил следом, иногда ускоряя шаг, чтобы поравняться, но тут же сбавлял, понимая, что давление сейчас будет лишним. — Хочешь... куда-нибудь зайдём? — осторожно спросил Константин, когда они миновали Манежную площадь. — Я знаю одно место недалеко от Чистых прудов. Тихий дворик. Кормят нормально. — Не хочу. Саша ответил слишком быстро, почти отрывисто, и Костя лишь вздохнул. Он знал этот тон. Высокомерный, колючий, как ёж. Петербург умел быть холодным не только погодой. Он мог отморозить душу одним словом, но Уралов видел другое. Он видел, как чуть дрожит левая рука Александра — та самая, которую он сунул в карман, чтобы скрыть дрожь. И как он дышит. Слишком часто для того, кто просто не хочет есть. — Тогда просто погуляем. — Костя не настаивал. Он вообще сегодня не собирался настаивать ни на чём, кроме одного — быть рядом. Они шли молча. Долго. Через набережную, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой, мимо новых вывесок, которые кричали о счастье и достатке. Саша смотрел себе под ноги, на чёрный лёд, присыпанный свежим снегом, и молчал. А Костя говорил. Он говорил негромко, не требуя ответа, не лез в душу, но и не умолял о прощении, как это было в коридоре. Нет. Теперь он говорил о деле. О том, что происходит сейчас. О новых назначениях, о том, как тяжело дышится под гнётом московской руки. О том, что он, Свердловск, пытается сохранить хоть что-то от прежней жизни, пока Москва с корнем вырывает всё, что было дорого. Включая Сашу. Саша слушал. Не перебивал. Иногда кивал, иногда хмыкал, но большая часть его лица оставалась под маской ледяного спокойствия. Он слушал и не прощал. «Он слушает, — с грустью и надеждой думал Костя. — Это уже много. Раньше он просто уходил». Константин поймал себя на том, что ловит каждое движение Саши. Как тот поднимает воротник, как прячет ладони в перчатках, как иногда, совсем по-детски, сдувает с ресниц снежинки. И пусть на лице не было улыбки, пусть губы были сжаты в тонкую линию, Уралов чувствовал: лёд трескается. Очень медленно. С внутренней стороны. — Ты не изменился, — вдруг вырвалось у Кости почти шёпотом, когда Саша в очередной раз высоко вскинул подбородок, пропуская мимо себя особенно наглого прохожего. Невский резко остановился. — Что ты сказал? — Ничего, — Костя виновато улыбнулся, опустив глаза. — Просто... ты всегда так делаешь. Когда злишься. Держишь голову так, будто вокруг одна грязь, а ты над ней. — Может быть, так оно и есть, — отрезал Саша и снова зашагал вперёд, но теперь чуть медленнее. Чтобы Костя не отставал? Уралов не стал проверять догадку. Он просто шёл рядом и улыбался. Улыбался уголками губ, пряча это в воротник пальто, потому что знал: если Саша увидит, то снова наденет маску. А так... Так у него была крошечная иллюзия, что всё ещё можно исправить. Они бродили больше двух часов. Говорили о пустяках: о ремонте в старых домах, о новых книгах, которые Костя привёз из командировки, о том, как странно теперь называться «Свердловск», когда ты был Екатеринбургом целую вечность. Саша почти оттаял. Не простил, нет. Но перестал смотреть сквозь Костю, как на пустое место. — Пора, — сказал Невский, глядя на тёмное небо. — Михаил не любит ждать. — Может, такси? — предложил Костя. — Нет. Метро. Быстрее. Константин вздрогнул. Он не любил метро. Слишком много людей, слишком мало воздуха, слишком много воспоминаний о том, как Москва давила сверху. Но спорить не стал. Они спустились под землю. ─── Вестибюль станции встретил их запахом бетона, мазута и толчёной толпы. Вечерний час пик. Люди не шли, а плыли плотным, агрессивным потоком, каждый сам за себя. Саша двинулся вперёд, ловко лавируя между плечами, и Костя едва поспевал за ним. — Куда ты так рвёшься? — окликнул его Константин, когда они оказались у широкой лестницы эскалатора. — Никуда. Просто хочу быстрее убраться отсюда, — не оборачиваясь, бросил Невский. Эскалаторов было четыре. Два на подъём, остальные на спуск. Все 4 работали, но на одном из тех, что отвечали за спуск скопилась огромная очередь — лестница работала рывками, подозрительно подвывая механизмами. — Давай пойдем на второй, — предложил Костя, кивнув на толпу. — Этот какой-то... неспокойный. — Он работает, значит, нормальный. — Саша упрямо двинулся к эскалатору на спуск, который шёл с правой стороны. Тот самый, где очередь была меньше, потому что люди боялись. — Саша! — Костя схватил его за локоть. — Не надо. Пойдём со мной. Левым. Вон, там вообще никого. Саша резко выдернул руку. — Я сам решаю, куда мне идти. Ты не мой надзиратель, Константин. И никогда им не будешь. — При чём тут надзиратель?! Я переживаю! — Не нужно. Мы не настолько близки, чтобы ты переживал. Эта фраза ударила больнее, чем Костя ожидал. Он отпустил локоть. Отступил на шаг. Кивнул, сглатывая горький комок. — Как скажешь, — тихо произнёс он и направился к левому эскалатору. Оттуда, где зелёная лампочка спокойно горела над входом. Саша, всё ещё кипя, шагнул на правый. Его ступня оказалась на металлической пластине в тот самый момент, когда механизмы под ним противно взвыли. А потом случилось то, что случилось. Сначала была тишина. Такая странная, ватная тишина, когда мир вдруг выключает звук. Саша ощутил, как пол под ногами дёрнулся, чуть ушёл вниз — не туда, куда надо, — а потом — рывок. Страшный, ломающий, неестественный рывок, от которого его швырнуло вперёд. Кто-то закричал. Сзади. Сверху. Снизу. Эскалатор поехал не вниз. Он полетел. Стремительно, неконтролируемо, и это было похоже на падение с огромной высоты, только вокруг были люди. Десятки людей, которые не могли удержаться, падали, катились кубарем, кричали и молились, если ещё могли. Саша попытался ухватиться за поручень, но пальцы соскользнули. Его ударило плечом о металлический край, потом спиной о ступень, потом головой — об чьё-то колено. Мир распался на куски: свет, тьма, боль, ещё боль, хруст, которого не должно было быть внутри живого тела. Он летел кувырком, понимая каждым куском своего разбитого сознания, что это конец. Не смерть города — нет, для этого нужно что-то другое. Но конец этой формы. Этого тела. Этого дня. «Как идиот, — мелькнула последняя связная мысль, прежде чем тьма поглотила его целиком. — Пошёл на этот эскалатор из-за чистой вредности...» ─── Он очнулся от запаха. Крови, йода и холодного металла. Вокруг была тишина. Не та, ватная, а тяжёлая, до звона в ушах. Кто-то плакал в отдалении. Кто-то умолял о помощи. А Саша просто лежал на спине, глядя в высокий, мутный потолок, и пытался пошевелиться. Взгляд съехал на эскалатор... Кровь. Много крови... Чьи то кости торчащие из тел. От этого захотелось блевать. Левая рука не слушалась. Ноги... ноги отзывались тупой, пульсирующей болью, и это было хорошо. Боль — значит, жив. Значит, не отрезало. — Лежите, — услышал он хриплый голос. Рядом стоял мужчина в запачканной кровью форме — то ли врач, то ли спасатель. — У вас множественные переломы. Рёбра, ключица, голень. Дышите осторожно. Саша хотел ответить, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Он повернул голову — насколько это было возможно — и увидел эскалатор. Тот, который вёз его вниз. Ступени были сломаны. Металлические пластины торчали в разные стороны, как рёбра гигантского мертвеца. Кое-где виднелись тёмные пятна. Много пятен. И людей — живых и не очень — которые лежали на носилках или прямо на холодном бетоне. — Сколько? — выдохнул Невский. — Не разговаривайте, — оборвал его врач. — Сколько? — повторил Саша, вкладывая в голос всю оставшуюся силу. Мужчина помолчал. Потом ответил очень тихо, почти одними губами: — Восемь. Пока восемь. И около тридцати раненых. Саша закрыл глаза. Восемь. Восемь человек, которые просто хотели доехать домой. Восемь жизней из-за того, что какой-то механизм решил сломаться именно сегодня. Именно в этом городе. Именно в эту дату — 17 февраля. — Костя... — прошептал он, не открывая глаз. — Где... Уралов? — Кто? — не понял врач. — Простите, но вам стоит помолчать, иначе станет хуже. Больше он не повторял. И Саша тоже больше не спрашивал. Просто хотелось... Отдохнуть. ─── Константин ворвался в больничную палату спустя полчаса. Бледный, с трясущимися руками, без пальто — он где-то его потерял. Врачи пытались его остановить, но Уралов не слушал. Он прорвался сквозь коридоры, сквозь запахи лекарств и чужих страданий, пока не увидел его. Саша лежал на койке — переломанный, загипсованный, с синяками на пол-лица — но живой. Костя опустился на колени рядом, не в силах вымолвить ни слова, и долго молчал, глядя на друга. — Ты живой, — наконец выдавил он. — Слава... Слава Богу, живой. — Ноги целы, — прохрипел Саша, пытаясь улыбнуться. — Даже смешно. Город — и такое.а ещё... Ты же чистый атеист. — Саша тихо сказал это и усмехнулся — Ничего смешного, — резко сказал Костя, и в его голосе вдруг прорезался металл. — Ничего смешного. Ты чуть не погиб. Из-за моего дурацкого предложения. Из-за того, что мы поссорились из-за эскалатора. — Я сам виноват, — перебил его Невский. — Я выбрал этот. Не ты. Костя не ответил. Он просто взял здоровую руку Саши, ту, что не была сломана, и сжал её, не обращая внимания на грязь и кровь. — Я не оставлю тебя, — сказал он. — Слышишь? Никогда больше не оставлю. Саша хотел съязвить. Хотел сказать что-то холодное, как всегда, чтобы отгородиться. Но боль, усталость и странная, щемящая нежность в голосе Кости сломали его ледяную маску лучше, чем любой эскалатор. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. ─── Саша медленно приходил в себя. Боль пульсировала в каждой косточке, но сознание прояснялось. Он лежал на больничной койке, перебинтованный, как кукла, и смотрел в белёсый потолок. Рядом, на стуле, дремал Костя — уставший, растрёпанный, но не ушедший. Не бросивший. А Миши не было. Саша знал, что москвич не придёт. Сначала он ждал. Потом перестал. К утру до него дошли обрывки разговоров медсестёр, шёпот в коридоре, взгляды, которыми обменивались врачи. Метро молчало. Официальные газеты, которые принесли в больницу, напечатали сухую заметку на третьей полосе: «В результате технической неисправности на станции «Авиамоторная» пострадало несколько человек. Принимаются меры.» Ни имён. Ни цифр. Ни восьми. Ни двенадцати, которые умерли уже в больнице. Ни восьмерых детей, оставшихся сиротами. — Миша скрывает, — тихо сказал Саша, когда Костя открыл глаза. Уралов помолчал, потом кивнул: — Не он один. Вся система. Сверху команда. Никакой паники. Никакой правды. — Люди умерли, — голос Невского дрожал. — Люди просто ехали домой, Костя. А теперь их нет. А Москва... он даже не пришёл. Потому что занят. Заметает следы. Делает вид, что ничего не случилось. — Он исполняет приказ, — осторожно сказал Уралов. — Ему плевать, — отрезал Саша. — Ему всегда было плевать, если это не касается его лично. А здесь... здесь это касается репутации. Имиджа. Спокойствия в городе. Живые люди — просто цифры в отчёте, которые можно скрыть. Костя не нашёлся, что ответить. Потому что Саша был прав. В палату зашла медсестра — молодая, с красными глазами. Она не сказала ни слова, только проверила капельницу и вышла. Но перед уходом перекрестилась на дверную ручку. Маленький жест, которого официальные газеты не напечатают. — Они знают, — вдруг сказал Саша. — Люди знают. Медсёстры, уборщицы, те, кто был на станции. Они не читают эти чёртовы заметки. Они слушают друг друга. Помнят. Оплакивают. А власть... — Власть сделает вид, что ничего не было, — закончил за него Костя. — И через месяц никто не вспомнит. Кроме тех, кто потерял близких. Кроме нас с тобой. Кроме города, который видел. Саша закрыл глаза. Он чувствовал себя старым. Не просто уставшим — старым. Так, наверное, чувствуют себя люди, которые пережили войну, голод, потерю всех, кого любили, а потом видят, как мир снова совершает те же ошибки. — Я хочу домой, — прошептал он. Костя взял его за руку. — Я отвезу тебя. Как только сможешь ехать. Обещаю. На улице продолжал идти снег. Он падал на чёрные ленты асфальта, на крыши машин, на ступени станции «Авиамоторная», которая уже никогда не станет прежней. Люди спускались и поднимались по эскалаторам, не зная — или делая вид, что не знают, — как мало нужно для того, чтобы всё рухнуло. Саша смотрел в окно. За стеклом мелькали огни Москвы — холодные, равнодушные, чужие. — Знаешь, Кость, — сказал он тихо, — иногда мне кажется, что мы все уже мёртвые. Просто ещё ходим и разговариваем. А настоящая жизнь где-то там, в прошлом. Или в будущем. Но точно не здесь. Костя ничего не ответил. Только сильнее сжал его руку. За окном падал снег. Февральский, колючий, беспощадный. День плохих воспоминаний.