Смородина.

Голос диктора из старого радио уже несколько минут как сменился тихим женским пением, но Панталоне слушал вполуха знакомые мотивы. Музыка играла на фоне, всё внимание ускользало от потерпевших время динамиков. Он стряхивает пепел с кончика сигареты в протёртую пепельницу и затягивается. Густой дым табака приятно обволакивает рот, дразнит глотку и почти тепло выходит через ноздри и губы, оставляя на языке терпкий привкус никотина и приятное ощущение где-то в груди. Панталоне всегда курил с таким непомерным удовольствием, что стал бы идеальным лицом любой фирмы сигарет, особенно учитывая его секрет долголетия, из-за которого он не стареет, а дыхание, если и обрастало болезненным кашлем и страшным кровохарканьем, то об этом знал только один человек. Тлеющий уголёк приятно греет подушечки пальцев и фаланги — этим вечером он снял перчатки и вместе с ними громоздкие кольца. От Панталоне снова пахнет горьким дымом сигарет, табаком и смородиной. За столько лет аромат смородины, что вообще-то скорее должен был ассоциироваться со Снежной и её серыми снежными пейзажами для уроженца солнечного Сумеру, стал для Дотторе родным лишь из-за Панталоне. —Ты опять за старое, — Дотторе не оторвал глаз от графиков на листах в руках. —Первая за день, — бросает банкир, не отрывая взгляда от прямой спины доктора и затылка со светлыми прядями. Иногда он напоминал ему призрака: покинутый всеми, оставленный собственной родиной и отречённый другими, как безумец и самодур, решивший издеваться над основами медицины. Хотя каждый сегмент Дотторе в каком-то смысле носил частичку того самого Зандика, которого Панталоне помнил, которого находил в одинаковых лицах клонов. Потому Дотторе и был похож на призрака, всегда находившегося рядом с банкиром. Только обычно призраки оставляют со своим трупом былую гордость, величество, оставляют гнить свою честь вместе с кишками и покоряются стихее больше себя, пытаются бросить вызов чему-то больше себя и увеличивают число проигравших. Дотторе всю жизнь бросал вызов всему, что было больше него. Но ничтожной копией себя никогда не казался. Всегда горд, всегда готов терзать верхушки медицины так высоко, что никто прежде из учёных не желал бы оказаться там. Панталоне снова выдохнул очередное ядовитое облако, расслабленно прокрутив окурок между пальцев. А после жестоко раздавливает его о твёрдую поверхность пепельницы, что удобно до этого была переложена им на широкий подлокотник дивана. —Наши души могли бы встретиться в другой жизни? — фиолетовые глаза рассматривают бесшумную бурю за окном. Обычно она свистит сквозь оконные рамы и бьётся снежными хлопьями в тонкое стекло, но в этот вечер было подозрительно тихо. Будто ангелы давно покинули это место, оставили его насыщаться отчаянием и более никакие разукрашенные витражи церквей не спасут грешников и не вымолят благословение ангельского взора. —Моя душа может быть стёрта навсегда. —А если останется частичка? — тонкие, лишенные ткани пальцы Панталоне ложатся на плечи Дотторе, сидящего перед диваном на полу, опирающегося на тёмную обивку спиной. Обычно на нём больше одежды, как минимум сверху накинут белый халат, пропахший формалином и ужасом. Сейчас же только тонкая синяя рубашка, — Встретились бы наши реинкарнации? Скажем, я переродился бы в уроженку Ли Юэ, а ты был бы моим отцом. —Отцом? — он наконец поворачивается. Воронья маска Доктора лежит на низком журнальном столике, из-за чего Делец сталкивается с его открытым взглядом. Он так редко видел глаза Дотторе, что каждый раз невольно жадно впивался в этот алый цвет, напоминающий рябину. Глаза Дотторе яркие, резко выделяющиеся и контрастирующие на бледном лице и светлых волосах. Они не наделены глубокими градиентами, не переходят в томный багровый ближе к зрачкам, не имеют светловатых крапинок зари заката в радужке. Они напоминают артериальную кровь. И даже так, без переходов, Панталоне на мгновение каждый раз тонет в этом монохромном океане красного. Оказывается окутан, как в тумане, и на секунду загипнотизирован смотреть лишь в два алых огня. Дотторе же рассматривал фиалковые глаза Панталоне, что часто были чуть сощурены или прикрыты, иногда отведены в сторону во время собраний предвестников, но часто их взор падал на учёного. Ни Дотторе, ни Панталоне не отводили взгляда. Возможно кто-то мог бы посчитать такие переглядки и заглядывания в зрачок чем-то интимным, но Дотторе видел грудную клетку Панталоне изнутри, а Панталоне уже четыреста лет смотрел на все грани безумия Дотторе. Поэтому увидеть верхушку или дно души через туннель зрачка было приемлемо в их отношениях. —Родственные души могут быть связаны любыми узами, — Панталоне пожимает плечами. —Звучит слишком романтично и слащаво, — мужчина качает головой и отворачивается назад к документам — с другой стороны, если мы берём за основу идею бессмертия всех душ и бесконечного круга перерождения.. Дотторе замолкает, всматриваясь в документы с результатами исследований. —То? — пальцы банкира сжимают уставшие от долгих часов работы в лаборатории мышцы. Лёгкая сладостная боль приятно смешивается с тёплом от трения и проходит по плечам. Большие упёрлись в основание шеи, надавив на шейные позвонки, прежде чем снова перейти к плечам. Он на секунду задумывается, сколько времени Дотторе провёл, склонившись над операционным столом, сколько держал в руках скальпель, поднимал к глазам колбы и зашивал чье-то вспоротое брюхо, сколько его руки провели работы, сколько были напряжены надплечья. Но он быстро отгоняет эти мысли. —То я явно переродился бы не в человека. Вероятно, в ящерицу или крысу, — хриплый голос Доктора звучит как обычно спокойно, даже слегка лениво. Панталоне мягко улыбается. Дотторе этого, конечно, не видит, но чувствует затылком. —А я? Я был бы второй ящерицей? —Зависит от того, насколько ты плохой человек в этой жизни, — он откладывает бумажки, потеряв интерес к чернильным строчкам, из которых уже выудил всю увлекающую его информацию. —Я на твоей стороне. —Значит, вторая ящерица. Панталоне не сдерживает смешка. —Ты не стал отрицать, что мы родственные души, — замечает Панталоне и от чего-то чувствует невесомую теплоту где-то в солнечном сплетении. Будто во время снежной бури тёмным вечером он и правда почувствовал ласковый солнечный луч. —Софистика, — хмыкнул Дотторе. Панталоне же не перестает мягко улыбаться. —Я думаю, мы бы в любом случае встретились. Не в мои двадцать, так позже. В этой жизни и следующей. Если, конечно, это возможно, — даже тонкие пальцы на плечах Доктора смягчают свои движения, но в откровенную ласку не переходят. —Ты бессмертен, Панталоне, — имя Дельца сходит с губ Дотторе так воздушно и почему-то цепляюще. Может, дело в ленивой интонации во время тихого снежного вечера. А может в лёгкой хрипоте голоса, которая не царапает слух, а придаёт какой-то приятный баритон. А может дело было в том, как Дотторе тянет окончания слов: чуть небрежно, даже говоря о чем-то важно, будто бы с ложки-веретено растягивается струйка золотистого мёда. Что-то спокойное и безмятежное сквозило в этой привычке. Поначалу Панталоне думал, что это особенность родившихся и выросших в Сумеру, Дотторе ведь именно там начал свой путь. Возможно, место имел быть акцент окрестностей, кто он взростил свой гений. Но за такую долгую жизнь банкир встретил множество людей с Сумеру и точно уверен, что эта изюминка придавать словам что-то тянущееся, но при этом грациозно-ироничное, была лишь у Доктора. Дотторе вновь оборачивается, уже не только головой, но и чуть корпусом тела, и предвестники снова встречаются глазами. —Помню. Но мы же рассуждаем о бессмертии душ, а не тел. —Твоё тело бессмертно. Лёгкие под вопросом, — уголок губ Дотторе тянется наверх. —Не начинай, — он фыркает. Ладони мягко соскользывают с синий рубашки на ткань дивана. Тишина между ними никогда не была неловкой. Скорее даже какой-то родной и наполненный чем-то своим, пропахшим смородиной и формалином. Поэтому, вновь рассматривая глаза и сокрытую обычно часть лица Дотторе, Панталоне не чувствует нелепого смущения. В миг тишины он улавливает тихое бормотание радио, которое затмил голос Дотторе на время, а после слабый завывающий звук от оконной рамы. Всё же метель вышла из мёртвого транса. —На полу холодно. —Ты сегодня сентиментален. Может, сдать анализ на гормоны? — Дотторе хмыкает. Но прежде чем встать, он протягивает руку и поправляет дужку съехавших на кончик носа очков банкира. Кончики пальцев Дотторе менее, чем в сантиметре от кожи и виска Панталоне. Это одновременно вызывает лёгкий трепет и какой-то обыденный покой. Тактильность между ними не была табу и чем-то неуместным. Наоборот, вполне чем-то естественным и само собой разумеющимся. Правда, обычно прикосновения между ними были с подоплёкой уважения: рукопожатие с лёгкой ухмылкой и будто бы намёком на что-то, положить руку на плечо в ходе разговора или находясь рядом, придержать за локоть, пока они идут по светлому коридору лаборатории. Этим же вечером прикосновения приняли чуть более заботливый оборот, но такой же привычный, совершенно не кажущийся странным. Он помнит первые очки, которые стал носить — Дотторе достал их с нужным минусом и дал ему, не задевая стёкла. За четыреста лет они уже давно сгнили, а Панталоне сменил не одну пару, но почему-то помнил, что они появились на его переносице из-за одного безумного учёного. —Это ты подозрительно сентиментален, Доктор. Я ждал от тебя глубинного анализа, действительно ли наши души родственны. Полемики, рассуждений. А ты даже спорить со мной не стал. Обычно, ты говоришь больше, — произносит Панталоне, когда Дотторе присаживается рядом, перед этим небрежно бросив на кофейный столик стопку бумаг, что чуть проехалась по гладкой поверхности до маски вороньего клюва. —Родственны, — Доктор лениво двигает плечом. —Вот так просто? — Делец насмешливо выгибает бровь. По фалангам скользит лёгкая судорога, желание открыть шершавую упаковку и опять прикурить: почувствовать тепло ядовитого дыма внутри, усилить запах табака на подушечках и дыма в волосах, прокрутить в руках тонкую дорогую сигарету с золотой полоской у фильтра. —Ты говоришь об этом будто о бульварном романе, я же имею в виду нечто более глобальное.. —..Я и говорил о глобальном.. — попытка вставить комментарий не увенчались особым успехом. —Если круговорот душ есть, то мы бы встретились, потому что любая другая душа не вытерпела бы меня на протяжении четырёхсот лет. Меня Её Величество не особо жалует давно уже. —Ты моё наказание, — хмыкнул Панталоне, откинувшись на спинку дивана и спрятав за уставшими веками пыльно-сиреневые радужки. —Это ты моё наказание, Феофан, — имя, которое Панталоне так давно не слышал, сходит неспешно и близко, что призрак теплоты внутри набирает сил — от тебя даже в теле ящерицы не спрятаться. Перед закрытыми гланицами всплывает образ темной ящерицы на теплом, нагретом солнцем камне, а рядом с ней вторая. Светлая, почти белая с хаотичным почти уродливым голубым узором. От этой картины тепло и жутко одновременно. Делец раскрывает глаза. —Вообще-то я не так плох, как ты. Я бы переродился в таком случае, если не в человека, то в кого-то значительнее ящерицы, — он бросает гордый взгляд на Дотторе, но тот только хмыкает. —Сколько у тебя осталось элексира? —Три колбы. —Значит, можешь не беспокоиться о своём бессмертии. —Я не беспокоился.. —Незачем думать о следующей жизни, ты всё равно не будешь знать, что уже был в Тейвате и что есть я. —А мог бы быть какой-то способ запомнить свои прошлые жизни? — Панталоне заинтересовано чуть поддается вперёд, балансируя между приличием и между их связью, где находиться довольно близко с друг другом не считалось чем-то неуютным — если, конечно, перерождение было бы научно доказано, — он быстро приподнимает в беззащитном жесте ладони, опережая комментарий Доктора. —Это было бы интересно изучить. Посмотреть, возможны ли воспоминания или триггерные эмоции для души или разума. Ты бы профинансировал? — он лукаво приподнимает бровь и что-то в этом жесте пропитано Дотторе. Настолько, что банкир невольно громко хмыкает. —Я финансирую твой каждый проект, хотя твоя кредитная история отвратительна. —Тоньше, чем вся твоя медицинская. Панталоне только качает головой. Он ощутил острую нехватку двух широких стаканов виски с парой кусков льда, что звоном бы перебивали тихое бормотание радио, которое, кажется, пошло по второму кругу. Но пока что банкир на курсе антидепрессантов, прописанных, ествестественно, никем иным, как вторым предвестником. Который и сообщил, что смесь таких препаратов и алкоголя даёт увлекательные симптомы вроде сонливости, нарушений мышления, нагрузки на печень, которая у Панталоне и без того казённая, и депрессивное состояние. И ещё много, но банкир тогда притормозил Дотторе и заверил, что дополнительных лекций не требуется. Но вместе с тем был уверен, что когда очередной курс закончится, он не удержится от бокала чего-то крепкого, примерно в такой же снежный вечер, переходящий в ночь. И собеседником будет настолько очевидный кандидат, что язык сам невольно несколько раз отскочит от нёба и проскользит по нижним зубам в конце. Архонты, он окружён им, как кислородом. —Если бы ты правда собрался исследовать концепцию души, я бы одобрил финансирование. Даже зная, что твои методы могут быть.. варварскими. —Неумолимыми и движущими медицину с наукой вперёд. Панталоне вновь качает головой. И у злодеев есть свои друзья. Свои люди, которых можно назвать родными. —Но благодарю. Хотя я и так знаю, что ты не откажешься. —И кто из нас ещё самолюбив, — Делец фыркает, бросив взгляд на пепел давно истлевшего окурка. Тишина между ними снова легла как-то особенно приятно, будто лишние слова совсем не были нужны и, в конце концов, они пришли к одному и тому же выводу. Но рядом хотелось побыть чуть подольше, хоть и виделись они если не каждый день, то явно каждую неделю. Может, дело было в том, что они не каждую встречу обсуждали, как близки их души, не каждую встречу Дотторе снимал маску, не каждую встречу так уютно выла метель. Зато каждую встречу их прикосновения были наполнены чем-то родным. Естественным. —Я действительно считаю нас родственными душами, — произнес Дотторе, слегка потянув окончания — это было бы тяжело не заметить за столько лет, и я даже рад, что мне не нужно объяснять причин. Я бы хотел встретить тебя в любом раскладе. Панталоне ещё раз улыбнулся. —Завтра утром совещание. —Конечно. —Доброй ночи, Зандик, — рука Панталоне находит руку Дотторе. Это не напоминает привычное рукопожатие или поглаживание, скорее смазанное прикосновение пальцев к запястью. Дотторе поддается навстречу, проводя ладонью в ответ. —Доброй ночи, Феофан, — Панталоне неохотно встал с дивана, провожая глазами Дотторе, который взял в руки маску. Скрип деревянных половиц, лёгкое зазывание вьюги и последние строки песни из динамика радио перед тем, как Делец покрутит колесиком и выключит его.