Saying it out loud is hard

Ранний сентябрь ложился на Сеул прозрачной золотистой дымкой. Ещё тепло, но уже не по-летнему душно — вечером пахло сухой травой и жаренными каштанами с передвижных тележек, стоящих вдоль улицы. Джеюн шёл от автобусной остановки по уже знакомому маршруту, закатав рукава толстовки до локтей. В наушниках играла музыка – что-то спокойное, но он не слышал её — он вообще ничего не слышал, кроме собственного дыхания и того, как колотится где-то под рёбрами сердце. Он нёс в рюкзаке краску для волос. Чёрную. Ту, которой красил Хисына три недели назад. Корни уже отросли — Джеюн заметил ещё в прошлую пятницу, когда Хисын наклонился, и стали заметны темно-русые корни. Джеюн тогда сказал: «Хи, давай я подкрашу тебя в выходные». Сказал легко, почти не подумав. А потом весь вечер ловил себя на мысли, что эта фраза прозвучала слишком интимно. Слишком по-своему. Потому что красить кому-то волосы — это не про покраску. Это про то, чтобы держать чужую голову в своих руках. Про то, чтобы водить пальцами по чужой макушке. Про полчаса почти молчаливой близости, которую не прикрыть шутками. Хисын тогда ответил: «Хорошо». Одно слово. Одно простое слово, но Джеюн почему-то покраснел. А сейчас он шёл к Хисынцу, нёс в рюкзаке краску и думал: «Я обещал. Значит, сделаю». Сделаю, хотя на самом деле хотел сказать совсем другое. Но краска была с собой, и это было легче, чем слова. Краску он купил в среду. В пятницу — то есть сегодня — написал: «Принести что-нибудь?» Хисын ответил: «Себя. И что-нибудь поесть.». Джеюн купил рамён. И краску. И ещё шоколад, потому что Хисын любил с солёной карамелью, и потому что Джеюн покупал его каждый раз, просто чтобы порадовать. Порадовать, не говоря слов, которых он боялся. Он и не говорил. *** Джеюн не успел постучать второй раз — дверь распахнулась сразу. Хисын стоял на пороге, уперевшись рукой о дверной косяк, в черной свободной футболке и серых домашних штанах. Выглядел он сонным, все же еще было утро, 10 часов. — Ты чего так долго? — спросил Хисын хрипловато. И тут же дёрнул Джеюна за рукав внутрь — Заходи, чего встал. — Автобус пропустил, — соврал Джеюн. На самом деле он минут так семь простоял на остановке, глядя на собственное отражение в стекле табачного киоска, и думал: «Скажешь сегодня? Или опять нет?» Квартира встретила Джеюна лёгким запахом лаванды от аромадиффузора и едва уловимым — самого Хисына. Джеюн никогда не мог понять, чем именно пахнет Хисын. Не парфюмом. Чем-то другим. Тёплым. Родным. Может быть, это просто гель для душа, а может, самой кожей, потому что у Хисына была светлая, тонкая кожа — почти прозрачная на запястьях и на шее. — Раздевайся, — сказал Хисын и тут же исправился — Ну, толстовку сними. Чай будешь? Джеюн снял толстовку, оставаясь в футболке, и сложил ее на подлокотник кресла, рюкзак кинул рядом. Кухня в квартире была совмещена с комнатой — маленькая студия в жилом комплексе обычного спального района, где потолки такие низкие, что Джеюн почти доставал до них рукой, если вставал на цыпочки. Хисын жил здесь второй год. Джеюн мог бы пересчитать каждый сантиметр этого пространства с закрытыми глазами: вмятина на полу у холодильника, скрипучая половица у кровати, трещина на подоконнике, куда Хисын ставил кактус, который постоянно забывал поливать. — Я краску принёс, — сказал Джеюн, расстёгивая рюкзак. — Корни у тебя уже светлые. — Не светлые, — Хисын бросил взгляд на своё отражение в чёрном экране телефона, пригладил волосы. — Тёмно-русые. Ты драматизируешь. — Я драматизирую? — Джеюн вытащил коробку и помахал ею в воздухе. — У тебя вон уже как отросли они. Ты забыл, что волосы надо красить регулярно? — Я не забыл. Я ждал, когда ты предложишь. «Когда ты предложишь»... Эти слова для Джеюна значили слишком много, хотя он и не был уверен, с каким подтекстом Хисын сказал это.

***

Это было не в первый раз. Первый раз случился месяц назад, когда Хисын пожаловался, что надоел свой цвет, и Джеюн сказал: «Давай я покрашу тебя», — и они оба удивились тому, как естественно это прозвучало. Тогда Джеюн красил волосы в первый раз в жизни и ужасно боялся, что пропустит участок или оставит химический ожог. Но Хисын сидел смирно — невероятно смирно для человека, который обычно не мог усидеть на месте больше пяти минут, — и Джеюн водил кисточкой по его волосам, разделяя прядь за прядью, и думал: «Я мог бы делать это вечность. Я мог бы держать его голову в своих руках вечность». Сегодня было почти так же. Хисын сидел на бортике ванны, Джеюн стоял за ним, прокрашивая задние пряди. В ванной пахло краской для волос — терпко, чуть химически, но Джеюн почти не замечал запаха. — он смотрел на затылок Хисына, на то, как светлые корни сменяются чёрной длиной, и на его пальцы, безвольно лежащие на собственных коленях. Пальцы Хисына были красивыми. Длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Джеюн любил смотреть на то, как Хисын поправляет волосы, как щёлкает пальцами по привычке, как касается его. Но мысли снова возвращаются к покраске. — Не дёргайся, — сказал он, когда Хисын чуть повернул голову. — Печёт. — Потерпи. Хисын затих. Джеюн провёл пальцами в перчатке по его макушке, распределяя состав, и Хисын выдохнул — долго, с каким-то странным облегчением. Он откинул голову назад, почти упираясь в грудь Джеюну, и закрыл глаза. Свет в ванной комнате был тусклым — лампочку уже надо бы поменять. В этом полумраке Хисын казался почти нереальным: светлая кожа, чёрные влажные волосы, едва заметные темные синяки под глазами. Он выглядел уставшим. Уставшим до костей. И красивым — до тупой, беспомощной боли в груди Джеюна. — Хи, — выдохнул Джеюн. — М? — Ничего. Он хотел сказать: «Я так боюсь тебя потерять, хотя ты даже не мой». Или: «Каждый раз, когда я ухожу отсюда, мне хочется развернуться и вернуться». Или самое простое: «Я тебя люблю». Всего три слова. Девять букв, если считать на хангыле. Сколько усилий нужно, чтобы их произнести? Очевидно, слишком много. Потому что он промолчал. Снова. Через сорок минут Джеюн смыл краску. Они стояли в крошечной ванной — вдвоём там было тесно, но Хисын всё равно втиснулся рядом, чтобы видеть своё отражение в зеркале над раковиной. — Смотри, — сказал Джеюн, вытирая полотенцем мокрые волосы Хисына. — Хороший оттенок. Хисын выпрямился, откинул мокрые волосы со лба и уставился в зеркало. — О, — сказал он. — Как новенький. — Ага, — подтвердил Джеюн, стоя у него за спиной и тоже глядя в отражение. Хисын выглядел по-другому. Свежевыкрашенные волосы делали его лицо ещё более светлым, почти фарфоровым. — Ты нигде не попал кожу? — Хисын прищурился, провёл пальцем по линии роста волос, проверяя. — Нет, — Джеюн улыбнулся. — Я же сказал — аккуратно. Хисын поймал его взгляд в зеркале. Секунду они просто смотрели друг на друга — Хисын с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, Джеюн с засученными рукавами и каплями воды на кистях рук. — Спасибо, — тихо сказал Хисын. — Всегда пожалуйста, — ответил Джеюн. И оба сделали вид, что не заметили, как прозвучало это «всегда». *** Позже они ели рамён. Ужинали на кухне — за маленьким квадратным столом у окна. Хисын сварил рамён сам, пока Джеюн раскладывал палочки и ставил кружки с водой. На столе появилась ещё тарелка с кимчи и две порции риса — Хисын достал их без слов, как будто это было само собой разумеющимся. Они ели не спеша. За окном темнело, в открытую форточку тянуло жасмином и жареными каштанами с тележки внизу. Телевизор не включали — было тихо, только звон палочек о керамику и изредка короткие фразы. — Вкусно, — сказал Джеюн. — Я всего лишь рамён сварил, — Хисын усмехнулся, но по тому, как он чуть приподнял уголки губ, было видно — приятно. В процессе Хисын вылавливал палочками кусочки тофу и подкладывал в миску Джеюну — знал, что тот любит. — Ты завтра куда? — спросил Хисын с набитым ртом. Неприлично. Мило. — Никуда. Воскресенье же. — Точно, — Хисын откинулся назад, опираясь на руки. — Останешься? Простой вопрос. Хисын спрашивал его так почти каждую субботу. И Джеюн всегда оставался. Но сегодня слово «останешься» прозвучало иначе — как будто Хисын спросил не «переночуешь у меня», а «останешься в моей жизни, хотя бы ещё на один день». — Останусь, — сказал Джеюн. И подумал: «Я останусь всегда, если ты позволишь. Но я не могу сказать тебе этого. Потому что это слишком. Потому что ты испугаешься. Потому что я сам себя пугаю тем, как сильно». *** В постели они лежали друг к другу спиной. Так было проще — так Джеюн не видел лица Хисына и мог не смотреть на его открытые глаза в темноте, не гадать, о чём он думает. Но сегодня Хисын повернулся первым. Джеюн почувствовал тепло его ладони на своей пояснице, потом пальцы — медленные, тёплые. — Юн, — голос Хисына был совсем близко. Шёпот, почти дыхание в затылок. — М? — Ты уснул? — Нет. Хисын замолчал. Его пальцы продолжали водить по спине Джеюна — по тонкой ткани футболки, по позвонкам, словно пересчитывая их. Это было не сексуальное прикосновение. Это было: «я хочу тебя касаться, пока ты рядом, ведь когда ты уйдёшь, до утра меня будет греть только это воспоминание». Джеюн перевернулся. Теперь они лежали лицом к лицу. В темноте глаза Хисына казались почти чёрными, но Джеюн знал — на самом деле они тёмно-карие, почти как его собственные, и на свету иногда отливают чем-то тёплым, янтарным. Волосы ещё пахли краской и кондиционером. — Иди сюда, — сказал Хисын и потянул Джеюна за руку, укладывая его голову себе на плечо. Джеюн поддался. Позволил себе уткнуться носом в шею Хисына, вдохнуть тот самый запах — тёплый, домашний. Провёл рукой по его груди. Сердце Хисына билось ровно и глухо. Джеюн мог сосчитать удары. Мог бы лежать так вечность. «Скажи», — приказал себе Джеюн. «Скажи сейчас. В темноте легче. Ты не увидишь его лицо, он не увидит твоё». — Хи, — выдохнул он. — М? Джеюн молчал. Слова застревали где-то в гортани, комкались, превращались в ничто. Как можно объяснить человеку, что он стал для тебя кислородом? Что каждое его «Юн», что отдается где-то глубоко внутри? Что Джеюн так спокойно и легко засыпает только с ним, только от его прикосновений? Вместо этого он просто сжал пальцы на плече Хисына. Сильнее, чем хотел. Почти до боли. Хисын понял. Или не понял, но ничего не спросил. Он поднёс свободную руку к голове Джеюна, запустил пальцы в его каштановые волосы, начал медленно перебирать пряди. И так они лежали — Джеюн сжав плечо, Хисын гладя по голове, — и оба молчали. Потому что слова были бесполезным устройством. *** Утром Джеюн проснулся первым. Хисын всё ещё спал — на боку, лицом к нему. Чёрные волосы разметались по подушке, и Джеюн подумал, что цвет получился идеальным. Глубокий, насыщенный, как ночное небо. Он долго смотрел на Хисына. Потом осторожно приподнялся на локте, наклонился и поцеловал в лоб Долго. С закрытыми глазами. Как будто просил о чём-то, но не мог сформулировать — о чём. — В следующий раз, — прошептал он одними губами, не выпуская звука. — В следующий раз я скажу. Он не знал, верит ли сам себе. Собираться стал в десять утра. Хисын проснулся, когда Джеюн уже одевался. Сидел на кровати, сонный, с взъерошенными чёрными волосами, и смотрел, как Джеюн поправляет толстовку, стоя у зеркала. — Кофе не хочешь? — спросил Хисын голосом, полным сна. — Не успею, — соврал Джеюн. На самом деле он просто боялся оставаться дольше. Потому что каждый лишний час прибавлял ещё сто причин не уходить, и каждое лишнее «пока» делало больнее. Они стояли в прихожей. Тесной, как и всё в этой квартире. Джеюн натянул кроссовки, выпрямился. Хисын стоял напротив — босиком, в той же свободной футболке, с чёрными волосами, упавшими на глаза. Он смотрел на Джеюна. Джеюн смотрел на него. Это был тот самый момент. Когда нужно сказать что-то важное. Когда воздух становится густым и вязким, как сироп. Когда Джеюн чувствует, что ещё секунда — и он либо поцелует Хисына так, как никогда не целовал, либо скажет всё — всё, что копилось месяцами, — либо просто умрёт от того, как сильно можно любить человека и не иметь сил это выразить. — Юн, — сказал Хисын. Тихо. Почему-то с улыбкой, которая выглядела грустной. — Хи. Пауза. — Пока, — сказал Джеюн. — Пока, — ответил Хисын. Джеюн открыл дверь, шагнул наружу. На лестничной площадке было прохладно, и это было хорошо —отрезвляло. Он уже хотел закрыть дверь за собой, но на секунду обернулся. Хисын стоял там же, придерживая дверь рукой. В его глазах Джеюн прочитал что-то, от чего у него заныло под рёбрами. — Ты что-то хотел сказать? — спросил Хисын. Не требовательно. Скорее — с надеждой. Джеюн открыл рот. Закрыл. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не значит, когда внутри всё рушится. — Нет. Всё нормально. Он закрыл дверь. Шёл к автобусной остановке быстрым шагом, сжимая ключи в кармане так, что металл впивался в ладонь. Прохладный воздух обдувал лицо, играл с волосами. Казалось, глаза начинают слезиться – списал на яркий солнечный свет. Он не плакал. Он просто шёл и думал о том, что слова — действительно бесполезный инструмент, когда нужно сказать самому главному человеку самое важное. *** Вернувшись в свою квартиру, встретившую тишиной, Джеюн сел на пол, прислонился спиной к кровати и долго сидел так, глядя в потолок. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Хисына: «Юн, ты доехал?» Джеюн написал: «Да». Стёр. Написал: «Хисын, я на самом деле хотел сказать...» — стёр снова. Написал: «Ты мне очень...» — стёр. Оставил просто: «Да». Хисын ответил через минуту: «Хорошо, Юн. И спасибо. За всё». Джеюн смотрел на экран, пока тот не погас. «В следующий раз», — пообещал он себе в тысячный раз. И сам не поверил.