Saying it out loud is hard

Прошёл ровно один день. Двадцать четыре часа. Тысяча четыреста сорок минут. Джеюн пересчитал их все, лёжа на своей узкой кровати в комнате, что была будто пропитана одиночеством, глядя в потолок и прокручивая в голове тот момент в прихожей. Хисын стоял босиком, с его чёрными волосами, упавшими на глаза. Смотрел на него с надеждой. Спросил: «Ты что-то хотел сказать?» А Джеюн ответил: «Нет. Всё нормально». Ничего не было нормально. Он не спал эту ночь. В понедельник с трудом досидел до конца пар, не запомнив ни одного слова из лекций. А вечером, когда солнце уже село и Сеул зажёг свои бесконечные огни, Джеюн вышел из дома без рюкзака, без краски для волос, без шоколада с солёной карамелью. Только с ключами, телефоном и колотящимся в груди чем-то огромным, что требовало выхода. Он не писал Хисыну. Не предупреждал. Просто доехал на автобусе до знакомой остановки, прошёл мимо табачного киоска, мимо круглосуточной лапшичной, мимо большого дерева, которое понемногу теряло свои листья. Зашёл в подъезд, даже не позвонив в домофон, ведь кто-то из жильцов вышел именно в этот момент. Поднялся по лестнице на третий этаж. Остановился перед дверью. Рука дрожала, когда он поднял её, чтобы постучать. «Ты можешь развернуться и уйти», — сказал внутренний голос. – «Он даже не узнает, что ты приходил. Ты снова ничего не скажешь. Ты никогда ничего не говоришь». Джеюн постучал. Три коротких удара. Сердце билось где-то в горле. За дверью послышались шаги. Быстрые. Потом возня с замком. Потом дверь открылась, и на пороге стоял Хисын — в той же серой футболке, с влажными после душа волосами, с уставшими глазами, которые сказали Джеюну больше, чем любые слова. Хисын тоже не спал эту ночь. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Джеюн не мог прочитать выражение его лица — растерянность? усталость? надежда? — и это пугало больше всего. — Юн? — голос Хисына был хриплым, чуть сломанным. — Ты… ты не говорил, что придёшь. — Я знаю, — сказал Джеюн. — Я… можно войти? Хисын отступил на шаг. Молча. Не спрашивая, что случилось, просто пропустил в квартиру. Джеюн вошёл. Снял кроссовки в прихожей. Прошёл в комнату, но не сел — остался стоять, потому что если бы он сел, он бы уже не встал, не смог бы сказать то, зачем пришёл. Хисын закрыл дверь. Подошёл ближе. Остановился в двух шагах, скрестив руки на груди — защитный жест, Джеюн знал его слишком хорошо. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Хисын. Не обидно. Констатация факта. — Ты спал? — Нет. — Я тоже. И снова повисла тишина. Такая же, как вчера в прихожей. Такая же густая и неподъёмная. Джеюн сжал пальцы в кулаки, разжал. Посмотрел на руки Хисына — красивые, с длинными пальцами, с выступающими венами на запястьях. Он хотел взять их в свои. Но сначала нужно было сделать кое-что более страшное. — Хи, — начал Джеюн. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Я… вчера, когда ты спросил, хотел ли я что-то сказать… я солгал. Хисын медленно опустил руки. Его лицо ничего не выражало — это была маска, которую он надевал, когда боялся показать настоящие чувства. Джеюн знал эту маску. Он сам носил такую же. — Я знал, что ты солгал, — тихо сказал Хисын. — Я всегда знаю, Юн. Ты думаешь, я не вижу? Джеюн сглотнул. Горло пересохло, слова цеплялись друг за друга. — Тогда почему ты не спросил ещё раз? — выдохнул он. — Почему ты просто… отпустил меня? — Потому что я боялся услышать ответ, — Хисын сделал шаг вперёд. Теперь между ними была только вытянутая рука. — Я боялся, что ты скажешь «ничего». Или «всё нормально». Или что-нибудь ещё, что разобьёт меня на куски. А если бы ты сказал то, что я надеялся услышать… я бы не поверил. Или поверил бы и испугался ещё сильнее. Дыхание Джеюна перехватило. — Что ты надеялся услышать? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал. Боялся. Надеялся. Всё одновременно. Хисын посмотрел ему прямо в глаза. Тёмно-карие, почти чёрные в тусклом свете настольной лампы. В них отражалась какая-то отчаянная решимость, которую Джеюн видел всего пару раз — когда Хисын сдавал самый сложный экзамен и когда впервые поцеловал Джеюна в губы месяц назад, а потом они сделали вид, что это была шутка, ничего за собой не несущая. — Я надеялся услышать то, что ты не можешь сказать уже полгода, — Хисын поднял руку и коснулся пальцами груди Джеюна — туда, где под рёбрами колотилось сердце. — Я надеялся, что ты наконец перестанешь бояться. Джеюн накрыл его ладонь своей. Пальцы Хисына были холодными. Всё его тело, наверное, было холодным — он стоял босиком на холодном полу, в легкой одежде, и дрожал. Или дрожал не от холода. — Я боюсь, — прошептал Джеюн. Слова выходили тяжёлыми, как камни, которые он носил в груди много месяцев. — Я так боюсь, Хи. Боюсь, что если скажу это вслух, всё изменится. Что ты посмотришь на меня по-другому. Что ты… что ты не ответишь тем же. Или ответишь, но потом поймёшь, что ошибся. Я боюсь потерять тебя. А у меня нет ничего, кроме тебя. Ничего, что имело бы хоть какое-то значение. Хисын слушал. Не перебивал. Не убирал руку. — Глупый, — сказал он наконец. Не зло. Не насмешливо. С любовью — такой огромной, что она плескалась в его голосе, переливалась через край, оседала на лице Джеюна тёплыми брызгами. — Ты правда не понимаешь? Или делаешь вид? — Чего не понимаю? — Что я уже твой. Давно. С первой минуты, как ты покрасил мне волосы в первый раз. Нет, раньше. С того дня, как ты посмотрел на меня совсем не как на просто друга. Джеюн замер. Воздух стал другим — легче, прозрачнее. Будто стена между ними резко разрушилась, развалилась на мелкие кусочки. — Ты… — начал он и не смог закончить. — Я тебя люблю, — сказал Хисын. Просто. Без подготовки. Без длинных вступлений. Его голос не дрожал — он звучал твёрдо и ясно, как будто Хисын ждал этого момента всю жизнь и отрепетировал эти три слова тысячу раз. — Я люблю тебя, Шим Джеюн. Не знаю, с какого точно момента, но люблю. Каждое утро просыпаюсь и думаю о тебе. Каждый вечер, когда ты уходишь, считаю минуты до следующей встречи. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день. Я хочу, чтобы ты красил мои волосы. Я хочу, чтобы ты остался. Со мной. У Джеюна подкосились колени. Буквально — ноги перестали держать, и он опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Потому что это было слишком. Слишком много. Слишком долго. Слишком долго он ждал этих слов, слишком долго боялся их услышать, и теперь, когда они прозвучали, его тело просто отказалось работать. — Юн?! — Хисын присел рядом, схватил его за плечи, вглядываясь в лицо. — Ты в порядке? — Всё хорошо, — выдохнул Джеюн, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, глупые, давно сдерживаемые. — Я просто… Хи, я просто никогда не думал, что это возможно. Что ты тоже. Что мы оба. Это… Он не мог говорить. Всё смешалось — облегчение, счастье, страх, неверие, любовь. Любовь, которая наконец получила право существовать открыто. Хисын обхватил его лицо ладонями — холодными, чуть шершавыми, с длинными пальцами, которые дрожали. Он смотрел на Джеюна в упор, вытирая большими пальцами слёзы с его щёк. — Скажи это, — попросил Хисын. Тихо. Почти шёпотом. — Пожалуйста, Юн. Мне нужно это услышать. От тебя. Джеюн судорожно вздохнул. Слёзы всё ещё текли, но он не пытался их остановить. Вместо этого он поднял руку, бережно коснулся большим пальцем виска Хисына, чувствуя там пульсацию от переполняющего напряжения. — Я люблю тебя, — сказал Джеюн. Голос сел, слова прозвучали хрипло и неидеально. Но это были самые правильные слова в его жизни. — Ли Хисын, я тебя люблю. Любил всё это время. Каждый раз, когда красил твои волосы, каждый раз, когда уходил и не мог заставить себя оглянуться, потому что знал — если оглянусь, то уже никогда не уйду. Хисын закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них тоже блестели слёзы. Но он улыбался — той самой улыбкой, которая начиналась с губ и расцветала в глазах, той, ради которой Джеюн готов был ждать вечность. — Ну наконец-то, — прошептал Хисын. — Боже, Юн. Наконец-то. Он поцеловал его. Не в лоб. Не в щёку. В губы — долго, глубоко, как будто хотел выпить весь страх Джеюна, всю его неуверенность, всю боль от недосказанных слов. Джеюн ответил, вцепившись пальцами в ткань футболки на плечах старшего так, будто если отпустит — всё исчезнет, окажется сном. Но это был не сон. Хисын пах краской для волос, гелем для душа и тем самым — родным, тёплым, домашним. Его губы были мягкими и чуть солёными от слёз. Его руки обнимали Джеюна так крепко, как будто он боялся, что Джеюн снова уйдёт, снова скажет «пока» и закроет дверь. Джеюн не уйдёт. Он понял это в тот самый момент, когда Хисын отстранился на полсантиметра, коснулся лбом его лба, и прошептал едва слышно: — Ты останешься сегодня? — Я останусь навсегда, — ответил Джеюн. И на этот раз он не врал.

***

Они так и сидели на полу в комнате, оба заплаканные, оба улыбающиеся как последние идиоты. — Ты правда не спал всю ночь? — спросил Хисын, проводя пальцами по каштановым волосам Джеюна. — Правда. — Я тоже. Лежал и думал, что облажался. Что надо было не отпускать тебя. Догнать на лестнице. Сказать всё там. — А я шёл к автобусу и думал, что если развернусь прямо сейчас, то точно скажу, — Джеюн взял руку Хисына, переплёл их пальцы. Посмотрел на свои выступающие из-под кожи вены на фоне его светлой, такой нежной кожи — и впервые это не вызвало у него комка в горле. Только тепло. — Но я боялся. — Струсил, — беззлобно сказал Хисын. — Сам такой. Хисын рассмеялся — звонко, по-настоящему, запрокинув голову, тем самым невольно открыв доступ к шее, и Джеюн не удержался — поцеловал туда, куда дотянулся. В ключицу. — Джеюн, — выдохнул Хисын. — Мы так и будем сидеть на полу? У меня замёрзли ноги. Джеюн посмотрел на босые ступни Хисына, побледневшие от долгого контакта с холодным полом. — Пошли в кровать. — Покорми меня сначала. Я с утра не ел. — С утра? — Джеюн нахмурился. — Хисын, сейчас почти девять вечера. — Я не мог есть, — просто сказал тот. — Волновался. Думал о тебе. Думал, придёшь или нет. Джеюн почувствовал, как сердце сжимается от нежности. Он наклонился, поцеловал в висок — медленно, с закрытыми глазами, как будто ставил печать на всём, что они только что сказали друг другу. — Тогда я приготовлю тебе ужин, — сказал он. — А потом мы ляжем, и я расскажу тебе всё, что не мог сказать все эти месяцы. Я накопил много. — Я тоже, — улыбнулся Хисын. — У нас будет время? — У нас будет вся жизнь, Юн. Теперь — вся жизнь. Джеюн встал, помог подняться Хисыну, и они пошли на кухню — всё ещё держась за руки, всё ещё не верящие до конца, что наконец-то всё сказали. Слова больше не казались бесполезными. Они оказались единственным, что имело значение.