Выжить

Просыпаться вдвоем под одним одеялом посреди застывшего, мертвого мира было странно, но никакого детского, глупого смущения не было. Они были взрослыми людьми, которые вчера едва не сошли с ума от страха и одиночества, а на кухне целовались так, словно пытались вырвать друг у друга последний глоток воздуха перед казнью. Утренний блеклый свет кое-как пробивался сквозь плотные шторы спальни родителей Такаши, окрашивая комнату в серые, неуютные тона. Ни Наоми, ни Кацуки не спешили отстраняться. Они просто лежали неподвижно, согревая друг друга своими телами. Тяжелая, горячая рука Бакуго все еще покоилась на её талии, по-хозяйски прижимая девушку к его боку. В заброченной квартире без отопления было чертовски холодно, изо рта вырывался слабый пар, и это локальное тепло под лавандовым одеялом казалось единственным спасением. Они молчали минут двадцать. Кацуки хмуро смотрел в потолок, Наоми утыкалась носом в его плечо, слушая его мерный, тяжелый стук сердца. Это была необходимая передышка. Им обоим нужно было просто почувствовать, что рядом есть кто-то живой, прежде чем снова окунуться в окружающий их кошмар. Наконец Бакуго глухо рыкнул, прерывая затянувшуюся тишину, и неохотно убрал руку. — Хватит валяться, медичка. Дела сами себя не сделают. Шевелись. Они поднялись, и реальность тут же отвесила им первый пинок. Голод завернул узлом желудки обоих. Наоми, зябко поводя плечами в своей грязной медицинской форме, направилась на кухню и открыла холодильник. Запах оттуда вырвался такой, что Кацуки, шедший следом, едва не вывернуло. Электричества в доме не было уже месяц. На полках лежали скользкие, покрытые зеленоватой плесенью сосиски и кусок сыра, превратившийся в полужидкую, смердящую жижу. Бакуго брезгливо сплюнул на пол. — Заебись пожрали. Издеваешься? Это только на помойку выкинуть. Мы сдохнем от токсического шока быстрее, чем нас сожрут. — Не сдохнем, — Наоми спокойно выдохнула и закатала рукава. Девушка спокойно взяла в руки вонючую упаковку сосисок и кусок испорченного сыра. Она сосредоточилась, закрыв глаза. Кацуки внимательно наблюдал за процессом, скрестив руки на груди. Под пальцами Наоми плесень и склизь начали бледнеть, а затем и вовсе растворились. Сыр на глазах возвращал плотность и нормальный желтый цвет, а сосиски перестали вонять гнилью. Наоми шумно выдохнула через рот — в воздух улетел плотный сизый пар с резким, невыносимо едким химическим запахом расщепленных токсинов. Она лишь забавно сморщила нос от едкого пара. — Охренеть, — Бакуго выдал короткий смешок, качнув головой. — Удобная хрень в апокалипсис, признаю. Жрать просрочку и даже не отравиться — это уровень. Они кое-как съели эти сосиски холодными, запивая остатками теплой воды из бутылки. Еда была безвкусной, но желудки наконец затихли. Следующей проблемой стала гигиена. От обоих разило потом, гарью, порохом и запекшейся кровью Такаши. Морально это давило не хуже голода. Наоми зашла в ванную — краны, естественно, издали лишь сухое шипение. Тогда они начали проверять квартиру и на балконе отца-плотника нашли два ведра технической воды. Вода была ржавой, тухлой, покрытой слоем пыли и какой-то маслянистой пленки. Наоми опустила руки прямо в ржавую жижу. Снова задействовав причуду, она за пару секунд очистила её до идеальной, кристальной прозрачности. Тяжелые металлы и ржавчина испарились с её дыханием, а масляная пленка вышла незаметными капельками пота на шее. Никакой усталости, чистая физиология причуды. Кацуки молча наблюдал за этим, и в его глазах проскользнуло тяжелое, хмурое уважение. Её сила была создана для спасения людей, и в этом разрушенном мире она была на вес золота. Кое-как сообразив туристическую газовую горелку в кладовой, они подогрели эту воду. Ни о каком полноценном душе речи не шло: они по очереди, экономя каждую каплю, обмылись из ковшика в холодной ванной комнате, смывая с кожи грязь последних дней. После этого нужно было сменить одежду. Наоми порылась в шкафах и нашла вещи родителей Такаши. Но тут все пошло наперекосяк. Мать мальчика была миниатюрной женщиной, и её одежда Наоми подошла, она натянула плотные черные штаны и футболку. А вот с Бакуго возникли проблемы. Одежда отца-плотника, хоть и была прочной, оказалась Кацуки откровенно велика в талии, но дико жмурила в плечах из-за его раскачанного, рельефного геройского тела. Он с матами и проклятиями натянул на себя свободную темную толстовку, которая трещала по швам на его широкой спине, и спортивные штаны, завязав их шнурком до самого упора, чтобы не спадали. Его окровавленный геройский костюм пришлось бросить в углу. — Уродство какое-то, — злобно прорычал Бакуго, дергая себя за ворот толстовки. — Ладно, плевать. Нам нужна связь. Сидеть в этом склепе без инфы — сдохнуть вслепую. Наоми вспомнила, что отец Такаши был походником, и они направились в комнату подростка. После недолгих поисков в шкафу, под завалами старых вещей, Наоми действительно вытащила тяжелый армейский кейс. Внутри лежала профессиональная коротковолновая радиостанция. Но радоваться было рано. Стоило Бакуго щелкнуть тумблером питания, как аппарат жалобно пискнул, и экран погас. — Твою мать, — процедил Кацуки, выдергивая аккумуляторный блок. — Сдохла батарея. Месяц лежала, саморазряд. Им пришлось потратить еще полчаса, чтобы найти в коробках отца запасной блок питания. Когда рация наконец включилась, комнату заполнил сплошной, оглушительный треск статического шума.  Пш-ш-ш... хр-р-р... Бакуго крутил ручку настройки частот, его пальцы подрагивали от глухого напряжения. Он вводил закрытые геройские коды один за другим, но эфир был мертв. Никакого четкого сигнала, никакой внятной сводки. Всё шло через задницу. Волна постоянно срывалась, рация ловила только дикий, закладывающий уши скрежет. Наконец, сквозь плотный слой белого шума и грохота, прорвался до предела искаженный, тонущий в помехах голос Каминари. Звук постоянно прерывался, слова сливались в неразборчивую кашу, но панику в голосе Пикачу невозможно было перепутать: — ...частота... повторяю... сектор... сомнут... Красный Бунтарь! отходи! Их... слишком много!.. Киришима! — связь на секунду сдохла, сменившись частотным свистом, а потом вернулся только безумный, рваный крик Денки: — ...в угол зажали... у этой чертовой кондитерской «Бисквит»... они прут со стороны подземки, быстрее!.. кабель горит! Пш-ш-ш... Вместо ответа рацию заполнил жуткий, глухой грохот взрывов, треск электрических разрядов и чей-то чудовищный, нечеловеческий рык, от которого у Наоми по спине пробежали мурашки. Кацуки резко подался вперед, чуть не вплотную притираясь ухом к динамику, судорожно пытаясь выловить из этого звукового ада хоть что-то еще. Сквозь общий гул прорезался далекий, едва различимый голос Бест Джинса, но разобрать его слова было решительно невозможно — связь рвалась каждые полсекунды: — ...Всем... пш-ш-ш... удерживать... хр-р-р... отступайте к... И всё. Радиостанция в руках Бакуго резко затрещала, пустила тонкую струйку сизого дыма с запахом паленой проводки и окончательно замолчала. Сгорел внутренний ретранслятор — старая техника отца не выдержала скачка напряжения от резервной батареи. В комнате повисла мертвая, удушающая тишина. Никакого идеального плана. Никаких координат безопасных зон, дедлайнов или приказов штаба. Полная, беспросветная херня. Единственное, что Кацуки железно понял из этого обрывка задыхающегося эфира — его друзья, его придурки, прямо сейчас подыхают где-то совсем близко. «Бисквит» — это была приметная розовая кафешка всего в паре кварталов отсюда, на торговой улице. Значит, Денки и Киришиму зажали в этом районе. Их окружали, и они были в шаге от того, чтобы стать кормом. Бакуго медленно поднялся с пола. Его лицо было бледным, челюсти сжаты так, что кожа на скулах натянулась добела, а в глазах зажглось то самое дикое, страшное выражение, с которым он обычно шел крушить врагов на арене. В его красных глазах больше не было тени ночной расслабленности. Только глухая, бешеная ярость человека, чью стаю прямо сейчас режут на части. Он повернулся к Наоми, и его голос прозвучал как удар хлыста: — Слышала? У нас нет времени отсиживаться, медичка. Мои придурки там, за углом, в паре кварталов отсюда. Их зажали у гребаной кофейни, и связь оборвалась. Это значит, что они либо отступают без оглядки, либо их прямо сейчас сжирают заживо. Нам плевать на безопасные зоны, мы идем туда. Собирай манатки. Завтра на рассвете... нет, к черту рассвет. Выходим через час, как только проверим снарягу. И молись, чтобы моя нога выдержала этот забег, потому что мы идем в самый эпицентр. — Ты с ума сошел?! Какой через час?! — Наоми резко вскочила с пола, наплевав на всю его грозную ауру, и наглухо перекрыла собой выход из комнаты. Её глаза горели не меньшим упрямством, чем у него. — Бакуго, включи мозги! Ты только что еле дохромал до этой квартиры! Твоё бедро держится исключительно на моих швах, которые не разошлись только чудом! Какая кондитерская?! Какие пару кварталов?! Ты упадешь на первом же лестничном пролёте, и мне придется тащить твою тушу на себе через толпу зомби! — С дороги, медичка! — Кацуки рявкнул так, что, казалось, стены задрожали, и сделал шаг вперед, нависая над ней. Его лицо исказилось от ярости, а ладони рефлекторно сжались в кулаки, между пальцами с сухим треском проскочили первые агрессивные искры. — Ты слышала, что там было?! Ты слышала этот грохот?! Они там одни! Мои придурки, Денки, Эйджиро... Их зажали! Я не собираюсь сидеть в этой коробке и пить очищенную водичку, пока мою стаю рвут на куски! Я должен быть там! Я Про-герой, черт тебя дери, я должен их вытащить! Моя обязанность — спасать, а не отсиживаться в кустах, пока другие дохнут! Отошла с дороги, пока я тебя не снес! Он тяжело дышал, почти хрипел, и вся его фигура выражала дикое, отчаянное желание сорваться с места. Этот парень привык быть щитом и мечом, привык решать все проблемы силой, и сейчас мысль о собственной беспомощности выжигала его изнутри хуже любого вируса. — Да куда ты пойдешь в таком состоянии?! — Наоми тоже перешла на крик, отчаянно всплеснув руками. — Посмотри на себя! Ты едва стоишь на одной ноге! Ты понимаешь, что я бесполезна в бою?! Моя причуда не умеет взрывать, я не смогу отбиться от стаи мертвецов, если они нас окружат! Мой предел — это махать топором, пока руки не отвалятся, но против толпы это ничто! Если мы выйдем сейчас, мы оба будем калеками! Ты с разорванным бедром и я — девка с мирной причудой, которая просто станет для тебя балластом! Будет только хуже, если мы оба сдохнем там из-за твоей тупой гордости! — Я герой! — перебил её Бакуго, сделав еще один яростный шаг вперед, так что между ними остались считанные сантиметры. Его тяжелое, горячее дыхание обжигало её лицо. — Я герой, слышишь меня?! Моя работа — защищать! Мне плевать, какая у тебя причуда, и плевать, что ты бесполезна в драке! Я полезу в этот ад и буду защищать тебя, буду пробивать дорогу нам обоим, даже если мне придется ползти на зубах! Я не оставлю своих людей и тебя не подставлю! — Нет, не сможешь! — Наоми сорвалась на выдох, и в её голосе прорезалась горькая, звенящая досада. — Сейчас — не сможешь, Кацуки! Ты никого не защитишь, если истечешь кровью на полпути. Ты мертвый им не поможешь! Ты хочешь прибежать туда калекой и стать для них дополнительной обузой, которую Красному Бунтарю придется закрывать своим телом?! Этого ты хочешь?! Чтобы они тратили силы на спасение твоей упрямой задницы, вместо того чтобы отбиваться?! Бакуго дернулся, словно от удара. Слова Наоми попали в самую больную, самую уязвимую точку. Он замер, тяжело вздымая грудную клетку, а его яростный взгляд на секунду метнулся в сторону. Искры на его пальцах начали медленно затухать, оставляя лишь горький запах карамели в промерзшей комнате. Вместо того чтобы сжаться или отступить перед его утихшим гневом, Наоми сделала то, чего он точно не ожидал. Она шагнула еще ближе, сокращая дистанцию до минимума, и уверенно, с силой положила обе ладони ему на грудь, прямо поверх чужой темной толстовки. — Кацуки, посмотри на меня, — твердо, но уже гораздо тише потребовала она, заставляя его сфокусировать на ней безумный, мечущийся взгляд. — Посмотри на меня. Им нужен сильный Динамит. Им нужен герой, который разнесет эту толпу одним ударом, а не парень, который упадет от болевого шока после первого же взрыва, оставив рану открытой. Дай своей ноге хотя бы один день. Всего один день покоя в тепле. Твои мышцы отдохнут, швы окончательно схватятся, а моя причуда за эту ночь сделает все возможное, чтобы облегчить твою боль. Кацуки молчал. Он отвернулся в сторону окна, судорожно сжав челюсти так, что на шее натянулись канаты сухожилий. Внутри него шла жестокая, изматывающая борьба между яростным, нерациональным порывом бежать на помощь прямо сейчас и холодной, суровой логикой Про-героя, которая упрямо твердила: медичка права. Идти в бой со свежими швами на бедре и с напарницей, у которой нет боевой причуды — это чистой воды самоубийство. Для обоих. Наоми слегка провела ладонями по его груди, пытаясь передать ему свое спокойствие, успокоить этот бушующий внутри него ураган. — Завтра, — Наоми заглянула в его бледное, напряженное лицо, закрепляя победу. — Мы выспимся. Проснемся на рассвете, нормально соберемся, поедим, подготовим всю оставшуюся экипировку. Я еще раз проверю твою ногу. Мы досконально продумаем маршрут по карте до этой кондитерской, чтобы обойти самые опасные заторы. И выйдем полностью готовыми к бою. Пожалуйста, Кацуки. Силой ты сейчас ничего не решишь. Бакуго сокрушенно и как-то совсем по-человечески выдохнул через нос, сдувая упавшую на глаза светлую прядь. Жесткое напряжение медленно, неохотно покидало его широкие плечи. Он накрыл её ладони своими большими, горячими руками, но не для того, чтобы грубо убрать от себя, а чтобы просто зафиксировать их на своей груди, чувствуя эту ментальную опору. — Хрен с тобой, — глухо, надтреснуто буркнул он, наконец сдаваясь под её напором. — Твоя взяла, медичка. Сутки. У нас есть ровно сутки до завтрашнего утра. Но если завтра на рассвете я встану, и эта нога подведет меня хоть на секунду — пеняй на себя. Мы выступаем сразу же, как только проснемся и соберем шмотки. Поняла? — Не подведет, — с облегчением улыбнулась Наоми, чувствуя, как под её пальцами наконец-то выравнивается и замедляется бешеный, готовый разорвать грудную клетку стук его сердца. — Я об этом позабочусь. Пошли проверять, что у нас осталось из еды и вещей на завтра. После тяжелого разговора в комнате Такаши и сокрушительного осознания того, что их друзья находятся в смертельной опасности всего в паре кварталов, в квартире воцарилась совсем другая тишина. Это больше не был стерильный, пугающий склеп. Это было временное затишье перед настоящим штормом. Они перетащили оставшиеся припасы на кухню. Наоми, используя последние капли своего самообладания и причуду очищения, подготовила на завтра пару сухих пайков, которые они нашли в походном рюкзаке отца Такаши. Кацуки молча помогал: его большие, мозолистые руки, привыкшие вызывать разрушительные взрывы, сейчас аккуратно укладывали сублимированные пакеты и чистые бутылки с водой в рюкзаки. Никто не заговаривал о том, что ждет их завтра за порогом этой квартиры. Окна гостиной уже затапливали густые, сизые сумерки, и по углам поползли длинные, тревожные тени. Когда с подготовкой снаряжения было покончено, они вернулись в спальню родителей. Ложиться спать было еще рано, но дикая моральная усталость валила обоих с ног. Они устроились на той же огромной двуспальной кровати, прямо поверх синего шёлкового покрывала, не раздеваясь, готовые в любую секунду сорваться с места, если ад за дверью напомнит о себе. Кацуки сел, прислонившись спиной к мягкому кожаному изголовью и вытянув раненую ногу. Наоми легла рядом, повернувшись на бок и подперев голову ладонью. Она смотрела на него снизу вверх, разглядывая его профиль в сгущающейся темноте. — Эй, Бакуго, — тихо позвала она, нарушая звенящее молчание. Напряжение дня уходило, оставляя после себя странную, прозрачную честность, какая бывает только у людей, знающих, что завтра они могут умереть. — Чё тебе, медичка? — отозвался он, не поворачивая головы, но его взгляд смягчился. — А что ты будешь делать?.. Ну, после. Когда всё это закончится. Когда мы зачистим города, найдем вакцину или просто перебьем всех этих тварей. Что ты сделаешь в первый же нормальный день? Кацуки коротко хмыкнул. Вопрос был дурацким, почти детским, учитывая, что за стенами дома скреблись мертвецы, но он не стал злиться. Он закрыл глаза, делая глубокий вдох, и на его губах вдруг появилась удивительно мягкая, мечтательная улыбка — Наоми никогда раньше не видела его таким. — Что делать буду? Да то же, что и собирался, — уверенно, с глубоким внутренним стержнем произнес он. — Буду дальше геройствовать. Вся эта зомби-херня не отменит того, что я стану Номером Один. Зачищу оставшуюся шваль, подниму агентство с колен, отстрою всё, что эти твари разрушили. Рейтинги взлетят до небес, и никто, слышишь, никто меня не догонит. Ни Деку, ни Тодороки, ни кто-либо еще. Он замолчал на секунду, словно выстраивая в голове картинку, а потом его улыбка стала шире, и в голосе прорезались непривычные, глубокие и очень взрослые интонации. — А потом... Ну, когда всё устаканится. Жену себе найду. Нормальную бабу, с характером, чтоб под ногами не путалась и мои взрывы терпеть могла. Детей мне нарожает. Я хочу троих. Чтобы банда целая была. Двух пацанов старших и девку маленькую, самую младшую. Буду их троих воспитывать. Пацанов оболтусов гонять буду, чтоб тренировались и сильными росли, а мелкую... мелкую баловать, наверное буду, хрен знает. Я буду лучшим отцом для них, медичка. Таким, чтоб они мной гордились не потому, что я с плакатов и экранов телика на них смотрю как Номер Один, а потому что я их старик. Сильный, который всегда защитит. Наоми слушала его, затаив дыхание, и не могла сдержать ответной, теплой улыбки. Было что-то невероятно трогательное в том, как этот грозный, вечно орущий и взрывающий всё на своем пути парень с такой нежностью говорит о маленькой дочке и о том, как хочет быть хорошим отцом. В этот момент она видела не Великого Динамита, а Кацуки — взрослого мужчину, у которого внутри было столько нерастраченной любви и ответственности, бережно спрятанных за броней из грубости. — Трое детей — это здорово, — тихо сказала Наоми, её глаза блестели в полумраке. — Уверена, ты будешь потрясающим отцом. Строгим, конечно, но они будут чувствовать себя за тобой как за каменной стеной. Бакуго открыл глаза, повернул голову и посмотрел на неё в упор. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на мягкой улыбке. — Ладно, хрен со мной. А ты чё? — спросил он, слегка подталкивая её здоровой ногой под одеялом. — Так и будешь всю жизнь чужую тухлятину на кухнях очищать и парням ноги зашивать? У тебя-то какие планы на мир без зомбаков? Наоми перевела взгляд на свои ладони, медленно сжимая и разжимая пальцы. — Я до конца окончу учебу в меде, — уверенно ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Мне оставалось совсем немного до диплома, когда всё это началось. Я вернусь, досдам все экзамены и пойду официально работать детским хирургом. Буду проводить операции, спасать маленьких детей. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок, и её улыбка стала еще шире, подпитанная старыми, чистыми воспоминаниями из детства. — Знаешь... когда у меня только-только появилась причуда, мне было года четыре. Я была так счастлива. Помню, как прибежала к маме, коснулась её, когда она сильно простудилась, и вся эта гадость просто испарилась из её легких с моим выдохом. Мама тогда заплакала от радости и обняла меня. И вот с того самого момента, с четырех лет и по сей день, я никогда не хотела быть кем-то другим. Только врачом. Только помогать людям. Моя причуда бесполезна в бою, я не могу атаковать или защищаться, но она создана для того, чтобы забирать чужую боль. И я хочу делать это профессионально, в белом халате, в чистой операционной, где нет никакого страха и мертвецов. Хочу, чтобы дети выздоравливали и возвращались к своим родителям. Бакуго внимательно слушал её. Вся его спесь и желание поспорить куда-то испарились. Он смотрел на Наоми и понимал, что её стремление спасать ничуть не уступает его собственному. Она не была бойцом, но в ней жила истинная сущность героя — готовность отдавать себя ради других, оставаясь при этом хрупким человеком, который сам не может исцелиться от банальной простуды. — Детский хирург, значит, — глухо произнес Кацуки, и в его голосе послышалось искреннее одобрение. — Хорошая цель, медичка. Мощная. Твои руки для этого и созданы. Ты там в своей квартире мое мясо так ювелирно стачала, что у тебя любой мелкий придурок на столе выживет. Наоми повернула голову обратно к нему, встречаясь с его теплым, ободряющим взглядом. — Ловлю на слове, Номер Один, — тихо рассмеялась она. — Когда у тебя родятся твои трое детей, и они, не дай бог, расшибут себе коленки или подхватят аппендицит — ты знаешь, к какому врачу их вести. — Ага, — Бакуго тоже негромко рассмеялся, и этот совместный, тихий смех окончательно развеял остатки ночного страха. — Договорились. Личный доктор для моей банды. Только попробуй завтра сдохнуть по дороге к стадиону, поняла? У тебя слишком много планов на эту жизнь. — Я не сдохну, — твердо пообещала Наоми, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, яростное желание выжить во что бы то ни стало. — И тебе не позволю. Кацуки медленно сполз по изголовью ниже, ложась рядом с ней на подушку. На этот раз между ними не было того расстояния в метр. Он повернулся на бок, лицом к ней, и его большая рука снова уверенно легла на её талию, притягивая к себе. Наоми без колебаний придвинулась ближе, утыкаясь носом в его грудь, согреваясь его сухим, пороховым теплом Наоми шевельнулась, удобнее устраивая подбородок на его плече. Ткань чужой толстовки приятно пахла чистым хлопком и едва уловимой карамелью — естественным запахом причуды Бакуго. — Знаешь, — тихо прошептала она, глядя на то, как блеклый свет луны едва касается кончиков его взъерошенных волос. — Раз уж мы заговорили о том, что будет после… Я вдруг подумала о том, как глупо мы тратили время до всего этого дерьма. Сидели, чего-то ждали, боялись каких-то мелочей. А теперь… теперь половина из тех вещей вообще не имеет значения. Кацуки не открыл глаз, но его пальцы на её талии едва заметно сжались, показывая, что он слушает. Его грудная клетка мерно поднималась и опускалась, согревая её лицо сухим, пороховым теплом. — Ты о чём, медичка? — глухо спросил он, и его низкий голос завибрировал прямо у неё над ухом. — О том, о чём жалею, — Наоми грустно усмехнулась, свободная рука легла ему на грудь, неосознанно вычерчивая круги на плотной ткани толстовки. — В старшей школе мне безумно нравился один мальчик из параллельного класса. Такой… тихий, вечно с книжкой в руках, полная противоположность тебе. Я ходила за ним тенью почти целый год. Боялась подойти, напридумывала себе кучу барьеров в башке. А на выпускном я так и не решилась к нему подойти. Струсила. И самое паршивое, что уже позже, когда я сдала экзамены, его лучший друг по секрету проболтался мне, что я ему, оказывается, тоже всё это время нравилась. Представляешь? Весь этот чертов год мы оба тупо молчали. Но узнала я об этом слишком поздно — я уже поступила в медицинский университет в Мустафу, собирала чемоданы и уезжала. Смысла дергаться не было, и мы полностью потеряли связь. Бакуго приоткрыл один глаз, покосившись на неё сверху вниз. — И нахер ты мне эту драму пятилетней давности рассказывала, если всё уже быльем поросло? — В том-то и прикол, что не поросло, — Наоми горько вздохнула, сильнее утыкаясь лбом в его плечо. — Буквально незадолго до того, как этот вирусный ад накрыл страну, я случайно встретила его. Представляешь? Пять лет прошло! Я сидела в кофейне возле кампуса, зубрила анатомию, и тут заходит он. Мы сели за один столик, начали болтать… Боже, мы оба так тупили, краснели, вспоминали школу, смеялись как идиоты. Всё было так хорошо, тепло... Мы даже обменялись номерами и договорились встретиться в следующую субботу, нормально посидеть, без спешки. Я всю неделю ждала этой субботы, платье себе новое купила, дура… А эта встреча так и не произошла. Из-за всей этой херни. И теперь я даже не знаю, жив он вообще или нет. Кацуки долго молчал. Наоми уже подумала, что он проигнорирует её сентиментальный монолог, как вдруг он глубоко, со свистом втянул носом прохладный воздух спальни. Желваки на его челюсти заходили ходуном, а лицо помрачнело. С его губ сорвался резкий, отрывистый выдох, словно он выдавливал из себя признание под пытками. — По сравнению с тем, как я сам облажался перед уходом, твоя кофейня — это еще цветочки, — глухо процедил он, и этот тон был далек от его привычного победного рыка. Это был голос парня, у которого внутри пекло от собственной невысказанной боли. — Я ведь со своими нормально так и не поговорил. Старуха моя… мы опять с ней сцепились перед самым моим уходом в агентство. Я наговорил ей кучу дерьма, развернулся, послал всё к чертям и захлопнул дверь. Папа пытался нас успокоить, а я и его отшил, мол, отвалите, сам разберусь. Думал, вернусь через пару дней — помиримся, как обычно. Я же, блять, Великий Динамит, мне западло было сопли распускать и извиняться сразу. Кацуки сделал паузу, и его рука на талии Наоми сжалась так сильно, что ей стало немного больно, но она не двинулась, чувствуя, как его изнутри разрывает глухая, бешеная тоска. — И вот теперь я здесь. Сижу в чужой хате, жру сухпайки. И мне тошно от того, что я так и не сказал им перед уходом, что люблю их, понимаешь ты это своим медицинским котелком?! Ни разу, блядь, за всю жизнь не сказал им этого нормально, без криков и своих ебанных амбиций! Не обнял на последок. И теперь понятия не имею, где они и что с ними. На душе так глухо, что выть хочется. Наоми почувствовала, как у неё самой защипало в глазах. Этот парень, которого вся страна знала как несокрушимый ураган ярости, сейчас лежал рядом и выворачивал душу наизнанку. Она медленно подняла руку, мягко коснулась его щеки, стирая пальцем капельку пота у виска. Её ладонь была прохладной, и Кацуки, вопреки своей манере дергаться от чужих прикосновений, вдруг послушно прильнул щекой к её пальцам, прикрывая глаза. — Они знают, Кацуки, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказала Наоми. — Твои родители прекрасно знают, что ты их любишь. Твоя мама наверняка гордилась тобой каждую секунду, а отец верил в тебя больше всех. Родители видят своих детей насквозь, даже когда те ворчат и взрывают всё вокруг. Мы найдем их, слышишь? Обязательно найдем, когда прорвемся к стадиону. Ты придешь, наорешь на них по привычке, а потом обнимешь так, что у твоей старухи ребра затрещат. Так и будет. Бакуго медленно открыл глаза. Его взгляд был наполнен какой-то глубокой, взрослой благодарностью. Он поймал её ладонь, убрал от своего лица и крепко переплел свои пальцы с её пальцами, прижимая их общие руки к своей груди, прямо туда, где бешено стучало его сердце. — Ты права, медичка, — уже тише, сбрасывая с себя остатки этой удушающей тоски, выдохнул он. — Всё так и будет. Я их из-под земли достану, если надо будет. Ни один мертвый ублюдок не встанет у меня на пути. Переплетенные пальцы их рук лежали между ними, и Наоми чувствовала, как тепло от его ладони медленно разливается по её предплечью. Этот жест — крепкий, почти судорожный замок из пальцев — говорил куда больше, чем любые громкие обещания. В полумраке его глаза казались темными, почти черными, но в них горел странный, пристальный интерес. Кацуки перевел взгляд на профиль Наоми, пристально разглядывая тонкие черты её лица. — Почему ты никогда никого к себе не подпускал? — тихо, нарушая тишину, спросила Наоми. — У тебя же миллионы фанаток, девчонки в академии наверняка проходу не давали. Не верю, что тебе никто не нравился. Кацуки раздраженно фыркнул и слегка дернул плечом, но Наоми из его хватки не выпустил. — Да сдались мне эти дуры пищащие. От них только шума много, а толку ноль. Шагу ступить не давали, автографы им подавай, глазки строят… Бесило нереально. Мне некогда было на этот розовый сироп отвлекаться. Я себе цель поставил — стать лучшим, превзойти Всемогущего. Какая, к черту, любовь, когда у тебя тренировки по шестнадцать часов в сутки и Деку под ногами путается со своими тетрадками? Я думал, все эти чувства — просто слабость, которая тормозит. Он замолчал, его взгляд опустился на их переплетенные пальцы. Большой палец Кацуки медленно, почти неосознанно погладил тыльную сторону её ладони. Кожа у него была жесткой, покрытой мелкими шрамами от взрывов, но это прикосновение было на удивление нежным. — А сейчас? — тихо, едва дыша, спросила Наоми. Её сердце почему-то застучало быстрее, отзываясь на это ленивое, успокаивающее поглаживание. — Сейчас тоже думаешь, что это слабость? Бакуго прищурился, и в глубине его зрачков на секунду вспыхнул опасный, горячий огонек. Он резко подался вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между их лицами, так что Наоми почувствовала кожей жар, исходящий от него. — Сейчас я думаю, что если бы не ты, медичка, я бы сгнил на той чертовой лестнице в первый же день, — глухо и веско произнес он, глядя прямо ей в губы, а затем снова поднял глаза к её глазам. — Ты бываешь невыносимо упрямой. Бесишь меня своим нытьем про швы и правила, лезешь под руку, когда я готов все разнести. Но… когда ты рядом, у меня в башке хотя бы кровь перестает закипать. Ты меня как-будто заземляешь. И если это слабость — то мне плевать. Я достаточно силен, чтобы защитить нас обоих. Наоми замерла, пораженная его словами. Для Бакуго Кацуки такое признание было сродни подвигу. Он не умел говорить красивые комплименты, не умел ухаживать, но прямо сейчас он фактически сказал ей, что она — единственное, что удерживает его от безумия в этом разваливающемся мире. Она не выдержала и слабо, счастливо улыбнулась, подаваясь навстречу. Наоми уткнулась лопатками в матрас, полностью принимая его вес, пока его вторая рука на её талии тут же прижала её к нему еще сильнее, практически вжимая в его крепкое тело. — Спасибо, Кацуки, — прошептала она. — Для меня это тоже важно. Мне страшно до ужаса от мысли, что нас ждет впереди. Но… мне кажется, что мы со всем справимся. Даже с этим гребаным концом света. — Еще бы мы не справились, — проворчал он, но в его голосе слышалось явное удовлетворение. Он поудобнее перехватил её, закидывая свою здоровую тяжелую ногу поверх её ног, окончательно заключая Наоми в своеобразный кокон из своего тела. — Всё, хорош трепаться. Спи давай, медичка. Завтра нам обоим понадобятся силы. Если на рассвете ты будешь клевать носом, я тебя будить не стану — уйду один. — Не уйдешь, — сонно пробормотала Наоми, уже закрывая глаза и полностью расслабляясь в его надежных, горячих объятиях. — Ты без меня карту не разберешь. И швы некому будет проверять. — Дерзкая стала, страх потеряла… — тихо буркнул Бакуго, но это было чистое ворчание для проформы. Он уткнулся подбородком в её макушку, вдыхая запах её волос. В этой темноте, посреди чужой квартиры, окруженные мертвым городом, они наконец-то нашли свой собственный островок покоя. Сон сморил их одновременно — глубокий, тяжелый сон двух людей, которые доверили друг другу свои жизни и свои самые сокровенные, несбывшиеся мечты. На следующее утро они выйдут на бой полностью готовыми, потому что теперь им обоим было ради чего выживать.