Выжить

Прошло около двух часов, прежде чем они смогли заставить себя спуститься с двадцатого этажа недостроенной высотки. Воздух в Мустафу окончательно остыл, наливаясь тяжелым, предвечерним туманом, который пах сыростью, гарью и застарелой смертью. Они шли вперед, кажется, уже целую вечность. Наоми сверялась со старым компасом и картой, ведя их строго на юг — туда, куда приказал отступать Эджшот, к засекреченной базе героев. Но по ощущениям они просто брели куда глаза глядят сквозь это кладбище из стекла и бетона. За всё это время Кацуки не проронил ни единого слова. Его молчание было плотным, тяжелым, почти осязаемым. Взрывной, вечно орущий Бакуго исчез; вместо него рядом с Наоми двигалась безмолвная, серая тень. Он шёл ровно, упрямо игнорируя хромоту, взгляд его красных глаз был намертво прикован к разбитому асфальту под ногами. Парень словно закрылся в глухом, непробиваемом панцире, отгородившись от всего мира. Наоми не лезла с расспросами. Она не пыталась растормошить его или заставить говорить. Она просто была рядом. Шла плечом к плечу, мерно постукивая пожарным топором по бедру, и её молчаливое, спокойное присутствие было сейчас единственным, что удерживало Кацуки в реальности. К исходу третьего часа туман сгустился настолько, что видимость упала до нескольких метров. Дома вокруг стали редеть, и вскоре перед ними выросла огромная, полуразрушенная бетонная чаша городского стадиона, где когда-то, в прошлой жизни, проводились региональные спортивные фестивали. Сейчас это место выглядело жутко: гигантские осветительные мачты накренились, одна из трибун полностью обрушилась внутрь, образовав колоссальный завал, а центральные ворота были выбиты мощным направленным взрывом еще в первые дни катастрофы. — Бакуго, пошли сюда. В тумане идти опасно, мы напоремся на кого-нибудь, — негромко сказала Наоми, аккуратно потянув его за край обгоревшего наруча. Кацуки едва заметно кивнул, по-прежнему не поднимая глаз, и послушно свернул вслед за ней в темноту бетонных коридоров стадиона. Они долго пробирались через разгромленные подтрибунные помещения, минуя пустые раздевалки и склады снаряжения, пока не вышли к самому дальнему, техническому отсеку, который находился прямо под обрушившейся западной трибуной. То, что они там увидели, заставило даже погруженного в свою скорбь Бакуго замереть и наконец поднять голову. Из-за смещения тектонических плит во время давних боев Про-героев с первыми сильными зараженными или из-за взрыва подземных коммуникаций, глубоко под завалами лопнули гигантские трубы городского термального узла. На глубине нескольких метров образовался огромный, естественный провал, зажатый между массивными бетонными плитами обрушившегося потолка и кусками арматуры. И этот провал был до краев залит чистейшей, прозрачной водой. Снизу, из разбитых геотермальных источников, под давлением поднималась горячая вода. Над импровизированным бассейном поднимался густой, плотный белый пар, создавая ощущение, что они случайно забрели в какой-то тайный, скрытый от всего мира оазис посреди мертвого ада. Воздух здесь был удивительно теплым, а от воды пахло минералами и землей, полностью заглушая уличный запах гари. Наоми несколько секунд круглыми от удивления глазами смотрела на этот скрытый горячий источник, а затем повернулась к Кацуки. — Вода... чистая. И теплая, — тихо, почти благоговейно произнесла Наоми, бережно касаясь ладонью прозрачной, дышащей теплом поверхности. Она подняла глаза на Бакуго, всматриваясь в его застывшее, покрытое копотью лицо. — Давай искупаемся. Тебе нужно смыть всё это. И швы... мне нужно вытянуть из них всю грязь и заразу, пока не началось сильное заражение. Кацуки ничего не ответил, но в его пустом взгляде впервые за долгие часы появилось слабое, едва заметное понимание. Он медленно, словно через силу, потянулся к замкам своего снаряжения. В этой звенящей тишине разрушенного стадиона, посреди подступающего вечернего холода, не было места стыду или неловкости. Мир вокруг них был мертв, условности прежней жизни сгорели в огне апокалипсиса, оставив только две выжившие, до предела измотанные души. Они раздевались молча, методично сбрасывая на бетонный пол пропитанную порохом, кровью и пылью одежду. Наоми первой мягко скользнула в воду, блаженно зажмурившись, когда горячие струи обняли её уставшее тело. Кацуки спустился следом. На его обнаженном теле, среди старых боевых шрамов, резко выделялись багровые гематомы и свежие, рваные порезы от стальных нитей Джинса, а на бедре опасно натянулись медицинские швы. Он сел на глубокий выступ плиты, погружаясь по грудь, и тяжело откинул голову назад, закрыв глаза. Наоми бесшумно подплыла ближе. В этом кристально чистом источнике, пронизанном белым паром, она осторожно положила ладони прямо на его раненое бедро. Кацуки едва заметно вздрогнул, почувствовав, как от её пальцев по венам разлилось глубокое, пульсирующее тепло. Наоми сосредоточилась, активируя свою Причуду. Она закрыла глаза и потянула на себя всю скрытую заразу. Наоми кожей чувствовала, как из микротрещин, поврежденных волокон и воспаленных швов Бакуго её сила бережно, но стремительно вытягивает скопившиеся токсины, уличную грязь и зарождающуюся инфекцию. Спустя минуту Наоми глубоко, шумно выдохнула сквозь зубы, выводя расщепленные яды вместе с горячим, быстро растаявшим в воздухе паром. Багровое воспаление вокруг нитей на бедре Кацуки тут же спало, кожа посветлела, а терзающая его тупая, изнуряющая боль наконец утихла. Закончив, она не стала отстраняться. Наоми просто легла на воду рядом, позволяя течению удерживать её тело на поверхности, совсем близко к нему. Кацуки медленно открыл глаза. В их багровой глубине больше не было той стеклянной пустоты, но поселившееся там отчаяние искало выход, дикий и первобытный. Вся та удушающая боль, ужас от потери наставника и осознание, что мир вокруг уничтожен, сжались внутри него в одну раскаленную точку. Ему нужно было доказать самому себе, что он еще жив. Что жива она. Не говоря ни слова, Бакуго резко рванулся вперед, поднимая тучу брызг. Его сильные, покрытые шрамами руки жестко перехватили Наоми за талию, и он одним мощным движением усадил её к себе на бедра, заставляя обвить его торс ногами. Вода вокруг них всколыхнулась, шумно ударив о бетонные выступы. Наоми испуганно выдохнула, но не успела даже вскрикнуть — Кацуки резко подался вперед и впился в её губы яростным, голодным и отчаянным поцелуем. Это не было нежным проявлением чувств; в этом жесте сквозило чистое, концентрированное безумие человека, который цепляется за последний уцелевший спасательный круг посреди шторма. Его губы были горячими, сухими, поцелуй отдавал соленым привкусом его недавних слез и горьким озоном причуды. Наоми на секунду замерла от неожиданности, чувствуя, как его пальцы до боли впиваются на ее талии под водой, но уже в следующее мгновение вся её сдержанность рухнула. Она ответила на поцелуй с той же неистовой страстью, раскрываясь навстречу его напору. Её руки взлетели вверх, пальцы намертво зарылись в его мокрые, колючие светлые волосы, притягивая его к себе еще ближе, стирая любые границы между ними. Она отдавала ему всю себя, разделяя с ним эту глухую, рвущую грудь боль. Кацуки глухо, утробно застонал прямо ей в губы, чувствуя её безоговорочный ответ. Вся его напускная грубость и злость окончательно переплавились в чистую, обжигающую чувственность. Его поцелуи стали глубже, властнее, но в то же время в них появилось какое-то пугающее, трепетное обожание. Он целовал её так, словно от этого зависела его способность дышать. Его тяжелые, мокрые ладони медленно скользнули вниз по её бедрам, сжимая нежную кожу, заставляя Наоми судорожно выгибаться в его руках. Горячая вода источника приятно ласкала тела, смывая последние остатки уличной копоти и страха. На мгновение Бакуго отстранился от её губ, тяжело и рвано дыша, уткнулся лбом в её лоб, глядя на неё безумными, потемневшими от страсти глазами. Его взгляд медленно опустился ниже. Кацуки перевел дыхание и скользнул поцелуями по её подбородку, спускаясь к шее, оставляя на чувствительной коже влажные, обжигающие следы. Его руки поднялись выше под водой, лаская её талию, очерчивая изгибы ребер, пока ладони не накрыли её грудь. Наоми сладостно застонала, запрокинув голову назад, когда его пальцы начали нежно и требовательно ласкать её, а губы припали к её одному из полушарий, выжигая на них невидимые клейма. — Наоми... — хрипло, едва узнаваемо прошептал он её имя прямо в кожу, и этот шепот заставил её вздрогнуть от головы до пят. Он никогда не звал её по имени. Только сейчас, когда маски были сброшены. Кацуки приподнял её выше, прижимая к шершавой бетонной стене провала. Наоми крепче сжала ноги на его пояснице, чувствуя каждую мышцу его напряженного тела, каждый удар его бешено бьющегося сердца. Кацуки потянул её на себя, заставляя пересесть к нему на бёдра полностью, лицом к лицу. Вода с шумом расступилась, обдавая их горячими брызгами. Наоми инстинктивно обхватила его торс ногами, чувствуя, как под её коленями перекатываются плотные, жесткие мышцы. Времени на подготовку или плавные переходы просто не осталось — внутри у Бакуго полыхал такой пожар, что он едва соображал. Он резко приподнял её за бёдра, фиксируя на одном месте, и в один сильный, глубокий толчок вошел в неё на всю длину. Наоми испуганно, звонко вскрикнула, напрочь забыв о скрытности, и намертво вцепилась пальцами в его плечи, сдирая ногтями остатки копоти. Кацуки замер на секунду, шумно выдыхая сквозь сжатые зубы. Его челюсть сжалась до хруста, а по телу прошлась крупная, дрожащая судорога. Ощущения были настолько острыми и обжигающими, что в глазах на мгновение потемнело. Под водой, там, где их тела соединились, тепло источника казалось почти кипящим. Не давая ей опомниться, Бакуго начал двигаться — напористо, мощно, без тени прежней контролируемой выдержки. Наоми судорожно ловила ртом воздух, запрокидывая голову назад. Каждое движение парня отзывалось внутри неё глухой, сладкой волной, от которой кружилась голова. Она начала двигаться в такт, подпрыгивая ему навстречу, ловя этот безумный, рваный ритм. Вода вокруг них забурлила, с плеском ударяя в бетонные края провала. Кацуки перехватил её руки, грубо и крепко вплетая свои пальцы в её, и прижал её ладони к шершавой стене над головой. Его движения становились всё быстрее, жестче и отчаяннее. Он толкался в неё глубоко, до самого предела, заставляя Наоми то и дело срываться на прерывистые, громкие стоны, которые эхом разносились под глухими трибунами стадиона. — Кацуки... быстрее... — выдохнула она ему в шею, полностью теряя контроль над собой. От этих слов его окончательно сорвало. Бакуго зарычал, наплевав на раненую ногу и боль в швах. Он перехватил её поудобнее, приподнимая над водой и снова опуская вниз, наращивая темп до предела. Всё её тело, мокрое, скользкое и горячее, плотно прижималось к его груди. Из его ладоней, повинуясь бешеному пульсу, начали бесконтрольно сыпаться золотые искры, с шипением сгорая в густом белом пару и на секунду освещая её лицо, покрытое каплями пота и воды. Это было на грани всего. Они двигались так, словно этот раз был последним, выбивая друг из друга остатки воздуха и сил. Наоми выгибалась в его руках, полностью подчиняясь его силе, чувствуя, как внутри стягивается тугой, невыносимо горячий узел. Когда лавина наслаждения наконец сорвалась, она громко, сорванно застонала, прижимаясь к нему всем телом. Кацуки сделал последний, самый мощный толчок и содрогнулся внутри неё, выпуская хриплый, утробный стон прямо ей в губы. Они еще долго сидели так под водой, тяжело, со свистом дыша и не размыкая объятий, пока пар вокруг них медленно поднимался к разрушенному потолку. Вода постепенно успокаивалась, лаская их остывающие тела, а в темноте стадиона слышался лишь редкий, глухой стук капель, срывающихся с обрушенных бетонных перекрытий. Кацуки уткнулся лбом в её мокрое плечо. Его руки, всё еще подрагивая от пережитого напряжения, медленно скользнули с её бедер на талию, бережно, но крепко прижимая Наоми к себе. Вся его ярость, весь этот глухой, испепеляющий огонь, который гнал его вперед, наконец-то утих, оставив после себя лишь звенящую, очищающую пустоту. Он дышал ей в шею — глубоко, рвано, постепенно приходя в себя. Наоми мягко высвободила свои пальцы из его хватки. Она медленно подняла руку и аккуратно, почти невесомо коснулась его затылка, зарываясь пальцами в мокрые, жесткие светлые волосы. Вторая её рука легла ему на спину, успокаивающе поглаживая между лопатками, где кожа всё еще была горячей. Она чувствовала, как под её ладонью бешено, словно пойманная птица, стучит его сердце, постепенно замедляя свой сумасшедший бег. Кацуки не двигался, словно боялся, что если он сейчас отстранится, то этот хрупкий, созданный ими мир снова разлетится вдребезги. Наоми покрепче обняла его за шею, притираясь щекой к его виску, и тихо, но удивительно уверенно произнесла прямо ему в ухо: — Всё будет хорошо. Кацуки вздрогнул от этого шепота, и его пальцы на её талии сжались сильнее, почти до боли. Он не ответил, не издал ни звука, но Наоми почувствовала, как его тяжелые плечи наконец-то расслабились, а из груди вырвался долгий, облегченный выдох. Прошло еще около часа, прежде чем они заставили себя выйти из спасительного тепла источника. Возвращаться в сырой, пропитанный холодом туман Мустафу было тяжело, но оставаться на открытом стадионе на всю ночь — слишком огромный риск. Кое-как натянув подсохшую, пахнущую порохом одежду, они снова двинулись на юг. Кацуки по-прежнему молчал, но теперь это молчание не давило на плечи удушающей плитой. Его шаг стал тверже, а в движения вернулась привычная, пускай и усталая, собранность. Примерно через два километра глухие бетонные многоэтажки сменились тихим частным сектором. Здесь, за невысокими заборами, когда-то жили обычные семьи. Сейчас же дома стояли с темными, выбитыми окнами, занесенные весенней пылью и заросшие бурьяном. Туман сгустился настолько, что в трех шагах ничего не было видно, а мелкая изморось неприятно липла к лицу. — Бакуго, надо сворачивать. Мы в такой глуши в темноте просто шеи себе свернем, — негромко проговорила Наоми, зябко кутаясь в куртку. Кацуки молча обвел взглядом улицу и кивнул на двухэтажный коттедж за покосившимся металлическим забором. Калитка была приоткрыта, а сам дом выглядел крепким — крыша цела, кирпичные стены без сквозных проломов от чужих причуд. Они осторожно прокрались через двор. Бакуго мягко толкнул входную дверь — она оказалась незапертой, лишь жалобно скрипнула. Кацуки тут же выставил ладонь вперед, готовую в любую секунду выдать направленный взрыв, и первым зашел в темную прихожую. Внутри было пусто и тихо. На полу валялись разбросанные вещи, какая-то обувь, перевернутый стул — хозяева уходили в спешке, но следов борьбы или крови не было. Пахло сухой травой, старыми книгами и пылью. Обойдя весь первый этаж и проверив каждый угол, Кацуки коротко бросил: — Чисто. Они поднялись на второй этаж, выбрав небольшую угловую комнату с окнами во двор. Наоми сразу же задернула тяжелые, плотные шторы, чтобы наружу не пробивался даже малейший отблеск света. В углу обнаружился широкий диван, застеленный старым, но сухим покрывалом. Сил на разговоры не осталось ни у кого. Бакуго с глухим стуком сбросил на пол свои тяжелые наручи и снаряжение, оставшись в одной футболке и армейских штанах. Он сел на край дивана, тяжело опустив локти на колени и запустив пальцы в светлые волосы. Его нога после долгой ходьбы снова начала ныть, но благодаря фильтрации Наоми, хотя бы не горела адским огнем от инфекции. Наоми устроилась рядом, поджав под себя ноги. Она достала из рюкзака бутылку чистой воды, которую успела набрать на стадионе, и протянула ему. Кацуки молча взял её, сделал несколько крупных глотков и вернул обратно. — Утром выдвигаемся на базу, — глухо произнес он, глядя куда-то в темноту перед собой. — К полудню должны быть на границе сектора. — Хорошо, — тихо ответила Наоми. Она потянула за край висевшее на спинке дивана шерстяное одеяло, развернула его и накинула им обоим на плечи. Кацуки не отстранился. Напротив, он медленно лег спиной на подушки, увлекая её за собой. Наоми устроилась рядом, уткнувшись носом в его плечо и вдыхая уже ставший привычным запах пороха, нагретого бетона и кожи. Бакуго закинул одну руку ей на талию, надежно прижимая к своему боку, словно проверяя — здесь ли она, не исчезла ли. Наоми лежала, прижавшись щекой к его плечу, и слушала, как за плотными шторами шумит весенний дождь. Кацуки не спал. Его тело под её рукой было натянуто как струна, а пальцы, лежащие на её талии, время от времени судорожно вздрагивали. В темноте комнаты его дыхание казалось слишком тяжелым, прерывистым. Шоковая заморозка после стадиона постепенно отходила, уступая место мыслям, от которых он так отчаянно пытался сбежать. Наоми приподняла голову, всматриваясь в полумрак. В слабом отсвете ночного неба, пробивавшемся сквозь щель в шторах, она видела его резкий профиль и упрямо сжатые челюсти. — Кацуки, — тихо позвала она, коснувшись ладонью его груди, прямо над бьющимся сердцем. — Поговори со мной. Пожалуйста. Не держи это в себе, ты же с ума сойдешь. Бакуго дернулся, словно от физической боли, и отвернул голову к стене. Несколько секунд царила мертвая тишина, нарушаемая только стуком капель по отливу окна. Наоми уже подумала, что он снова замкнется, но вдруг из его груди вырвался глухой, надрывный вздох. — Это был Джинс, — вытолкнул он сквозь зубы. Голос Кацуки прозвучал так хрипло и надсадно, будто он долго кричал. — Человек, которого мы встретили на переходе... Это был Бест Джинс. Мой наставник. Наоми замерла, боясь перебить. Она знала это имя. Герой Номер Три, живая легенда, один из тех, на ком держалась безопасность страны до того, как города начали вымирать один за другим. — Он... он был заражен, Наоми, — Кацуки резко повернулся обратно, и в темноте её лица коснулся его безумный, лихорадочный взгляд. Пальцы на её талии сжались сильнее, до хрестоматийной боли. — Ты понимаешь?! Этот чертов пижон, который вечно читал мне нотации про манеры, дисциплину и дух героя... Который вытащил меня из чертовой комы после финальной битвы, когда я уже почти сдох... Он стоял там, весь в грязи, в рваном шмотье. И его глаза... они были белыми. Пустыми. Как у тех тварей, которых я сжигал сотнями. Кацуки замолчал, тяжело хватая ртом воздух, словно ему не хватало кислорода. Из его глаз снова беззвучно покатились слезы, быстро теряясь в колючих светлых волосах. — Он напал на нас, — продолжил он, и его голос сорвался на глухой, яростный шепот. — Его Причуда... эти ебаные нити. Они летели в меня, чтобы убить. Не чтобы связать, как на тренировках, а чтобы разрезать на куски и сожрать. А я... я просто стоял как полный кретин. Я защищался и орал ему всякую херь. Я думал, если я проору погромче, он вспомнит... Хоть что-то вспомнит! Он резко зажмурился, и его плечи снова затряслись от подступающих рыданий, но Кацуки упрямо давил их в себе, скрежеща зубами. — Нихера он не вспомнил. Ему было плевать. Эджшот кричал мне, чтобы я уходил, что Джинса больше нет, что это просто труп... А я не мог поднять на него руку. Понимаешь ты, медичка?! Я, блядь, Почти Номер Один! Я должен уничтожать угрозы! А я просто стоял и смотрел, как чудовище с его лицом пытается снести мне башку! Если бы я не сбежал... если бы я не вспомнил про тебя и не улетел, я бы либо подох там, либо мне пришлось бы... пришлось бы сожрать его своим взрывом. Наоми молча слушала его исповедь, чувствуя, как у неё самой сжимается горло от этой концентрированной, чистой боли. Она медленно потянулась вверх, обхватила его лицо обеими ладонями и заставила посмотреть на себя. Горячие слезы Бакуго обжигали её пальцы. — Ты всё сделал правильно, Кацуки, — мягко, но твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты не мог поступить иначе. Ты человек, а не бездушная машина для убийств. То, что ты почувствовал эту боль, то, что ты не смог ударить того, кто тебе дорог — это не слабость. Это то, что делает тебя героем. Настоящим. — Каким к черту героем?! — с горечью и злостью выплюнул он, утыкаясь лбом в её плечо. — Герои спасают людей. А я никого не спас. Я оставил Эджшота одного. Я бросил тело своего наставника гнить в этом секторе. Я просто трусливо сбежал... — Ты не сбежал, — Наоми крепче прижала его к себе, мерно поглаживая по голове, успокаивая бушующую внутри него бурю. — Ты отступил, чтобы выжить. Чтобы спасти меня, чтобы сохранить себя. Если бы ты остался там и погиб из-за шока, кому бы от этого стало легче? Эджшоту? Джинсу? Мне? Она сделала глубокий вдох, утыкаясь носом в его пахнущие порохом волосы. — Мы доберемся до этой базы. Вместе. Ты найдешь Эджшота, и вы закончите то, что должны. Но сейчас... сейчас ты имеешь право ненавидеть этот мир, имеешь право плакать и злиться. Я здесь. Я всё это выдержу. Только не молчи больше так, ладно? Кацуки долго лежал неподвижно, уткнувшись в её шею. Дождь за окном припустил с новой силой, барабаня по стеклам и отсекая их комнату от огромного, враждебного города. Наконец Бакуго глубоко, шумно выдохнул. Напряжение в его шее и плечах медленно, неохотно, но начало спадать. — Ладно, — глухо отозвался он, и его ладонь на её талии слегка расслабилась, превращаясь из судорожной хватки в надежное, теплое объятие. — Спи, медичка. Завтра будет тяжелый день. Наоми улыбнулась в темноту, закрывая глаза и чувствуя, как его мерное, горячее дыхание наконец-то успокаивает её собственное сердце. С этим призраком они справились. Вместе.