The Moon Represents My Heart

那就揭穿面具 揭穿道義

讓你繼續相信是正義 是無心 (с)

Тогда сорви маску, разоблачи притворство,

Пусть ты и продолжаешь верить, что это

во благо, что без злого умысла.

告五人 - 醜人多作怪

Дождь в Шанхае - это не стихия, а настроение. Он не обрушивается ливнями, а оседает на город тонкой, пронизывающей все дымкой, превращая неоновые иероглифы на Пуси в расплывчатые акварельные мазки, а бирюзовые воды Хуанпу - в свинцовое зеркало. В такую погоду город казался особенно безразличным, занятым лишь собственным, вечным движением. Черный седан Maybach медленно полз по набережной Вайтань. За тонированным стеклом Мо Шэнъян, откинувшись на кожаном сиденье, смотрел в окно, не видя ни изящного изгиба телебашни "Восточная жемчужина", ни роскошных фасадов "Bund 18". Его взгляд был пуст, сфокусирован где-то внутри. - Ван-цзун, ваши условия неприемлемы, - его голос, низкий и ровный, без единой эмоциональной вибрации, разрезал тишину салона. - Маржа в пять процентов - это не партнерство, это благотворительность. Моя компания не благотворительный фонд. Он слушал ответ, его пальцы с идеально остриженными ногтями бесшумно барабанили по портфелю из кожи аллигатора, лежавшему на соседнем сиденье. Компания "Шэнъян Кэпитал", которую он построил с нуля в двадцать пять, специализировалась на венчурных инвестициях в высокие технологии. Сейчас речь шла о стартапе, разрабатывающем революционный биосенсор для ранней диагностики онкологических заболеваний. Ирония ситуации не ускользала от него, оставляя во рту привкус старой меди. - Мы готовы рассмотреть вариант с семью процентами, но при условии эксклюзивного лицензирования патента для рынков ASEAN, - продолжил он, его тон был таким же холодным и отполированным, как стеклянный фасад небоскреба за окном. - Да. Документы будут у вас завтра к десяти. До свидания. Он нажал отбой, не дожидаясь прощания собеседника. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным шумом мотора и монотонным шуршанием дворников по стеклу. Шэнъян закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь сбросить с себя кожу делового хищника, но она приросла к нему, стала второй натурой. Он был успешен, респектабелен, неуязвим. Таким его знали все. Машина плавно свернула с набережной и через несколько минут остановилась у парадного входа Международного медицинского центра в районе Цзиньцяо. Здание, напоминающее гигантский хрустальный осколок, даже в промозглую погоду сияло стерильным, бездушным светом. Шэнъян вышел из машины, не дав шоферу открыть дверь. Прохладный, влажный воздух обволакивал его лицо. Его шаги были уверенными, быстрыми, деловитыми. Он прошел через автоматические двери, мимо хаотично цветущей в гигантских кадках орхидеи, миновал стойку информации, кивком ответив на почтительный поклон администратора. Запах больницы - смесь антисептика, подаваемого под давлением воздуха и лекарств - ударил в ноздри. Коридоры здесь были широкими и тихими, больше похожими на холлы дорогого отеля. Только мягкое гудение медицинской аппаратуры за дверьми выдавало истинное назначение места. Шэнъян шел, не глядя по сторонам, его лицо было каменной маской. Он поднялся на третий этаж - отделение нейрохирургии и паллиативной помощи. Перед дверью с номером 314 Мо Шэнъян замер. Он снова глубоко вдохнул, и на этот раз выдох вышел с легкой дрожью, которую он тут же подавил. Плечи, только что напряженные и жесткие, слегка опустились. Мышцы лица, обычно собранные в напряженной готовности, расслабились, смягчились. Исчезло все, что могло быть похоже на усмешку или холодность. За секунду жесткий бизнесмен растворился. Остался только сын. Он вошел. Палата была просторной, больше похожей на люкс: панорамное окно с видом на утопающий в дымке парк, мягкое кресло, даже небольшой письменный стол. Но центральным объектом, притягивающим и одновременно отталкивающим взгляд, была больничная койка, окруженная тихо мигающими приборами. На подушке, казавшейся слишком огромной для ее хрупкой фигуры, лежала женщина. Гуй Инь. Когда-то ее называли одной из самых элегантных женщин Шанхая. Сейчас от той элегантности остались лишь правильные, тонкие черты лица, проступающие сквозь болезненную бледность и отеки, вызванные терапией. Ее волосы, тщательно уложенные, но безжизненные, лежали на плечах. Глаза были закрыты. - Мама, - голос Шэнъяна изменился. Он стал тише, ниже, в нем появилась теплота, которой не было минуту назад. Он подошел к койке, осторожно взял ее руку. Рука была холодной и почти невесомой. Гуй Инь открыла глаза. Взгляд ее был мутным, не сразу сфокусировался на его лице. Глиобластома IV стадии, неоперабельная. Опухоль, похожая на спрута, сдавливала зрительные нервы и височные доли, отвечающие за память. - А-Ян… Ты пришел, - ее губы дрогнули в подобии улыбки. Голос был слабым, сиплым. - Конечно, мама. Как ты себя чувствуешь сегодня? Голова болит? - Немного… Все плывет. Как в тумане. Ты… ты один? Вопрос прозвучал невинно, но Шэнъян почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри. Он знал, что сейчас последует. - Да, я один. Я ненадолго, - он поправил край одеяла, избегая ее взгляда. - А Синсин? - ее глаза, ставшие бледно-голубыми, как выцветшая лазурь, смотрели на него с детским недоумением. - Почему он никогда не приходит ко мне? Он сердится на маму? Имя брата, произнесенное ее устами, ударило Шэнъяна в солнечное сплетение с силой, от которой он едва не отшатнулся. Чжао Син. Удача. Насмешка судьбы, высеченная в двух иероглифах. Он сел на край кровати, не выпуская ее руки. - Синсин… очень занят, мама. У него… важный проект в университете. Ты же знаешь, он всегда был таким талантливым, - слова давались ему с трудом. Каждое из них было гвоздем, вбиваемым в крышку давно заколоченного гроба. - Но он передал тебе привет. Сказал, что обязательно зайдет, как только сможет. Он говорил это уже в сотый раз. Ложь, отполированная до блеска, выходила гладкой и почти правдоподобной. Почти. …Почти двадцать пять лет назад. Лето. Дача на берегу озера Дяньшань. Ему десять, он только что выиграл городскую олимпиаду по математике. Мать, еще красивая и счастливая, обняла его: "Мой умный мальчик!" Ее второй муж, отличный отец и прекрасный человек, подбросил его в воздух. А потом родился Син. Крошечный, розовый комочек, естественный результат счастливого брака. Шэнъян ревновал отчаянно, по-детски. Все внимание, все улыбки, вся нежность - этому пищащему созданию. Он старался изо всех сил: лучшие оценки, помощь по дому, тихое, примерное поведение. Но его звезда померкла рядом с солнцем удачи - Синсином. Трагедия случилась в один из тех дней, когда небо кажется бесконечно синим, а будущее - безоблачным. Няня отвернулась на секунду. Четырехлетний Син, любопытный, как все малыши, подошел к краю пирса, загляделся на уток. Поскользнулся. Тихий всплеск - и гладь воды сомкнулась над ним, не оставив и пузырька. Шэнъян был неподалеку, читал под деревом. Он помнил крик няни, слепой ужас, пронзивший его насквозь, безумный забег к воде. Помнил, как нырял сам, хотя не умел плавать хорошо, хватал мутную воду, царапал руки о сваи. Его спасли. Брата - нет. С тех пор в их доме поселилась тишина. Тяжелая и гулкая, как перед грозой. Улыбка покинула лицо матери навсегда. Она словно ушла вслед за младшим сыном в темные воды озера. Она перестала видеть Шэнъяна. Физически - да, она была рядом. Но ее взгляд скользил сквозь него, устремляясь в какую-то пустоту за его спиной. Она не спрашивала об учебе, не приходила на родительские собрания, не замечала, как он, пятнадцатилетний, брал на себя все больше забот по дому, чтобы как-то заполнить зияющую пустоту. Ее горе было огромным, всепоглощающим монолитом, в тени которого не оставалось места для живого старшего сына. Он стал призраком в собственном доме. Его детство кончилось в тот день на пирсе. Он дал себе слово: он станет сильным. Настолько сильным, чтобы никто и никогда не смог причинить ему или тем, кого он… кого он сможет полюбить, такой боли. Он построит свою крепость, свой мир, где все будет под контролем. Где не будет места случайностям, глупым ошибкам и этой всепоглощающей, бессильной печали… - Он должен беречь себя, - прошептала Гуй Инь, ее взгляд снова поплыл, уставясь в потолок. - Скажи ему… скажи, что мама скучает. - Обязательно скажу, - голос Шэнъяна слегка дрогнул. Он поднес ее руку к своим губам, коснувшись ее холодной кожи едва ощутимым поцелуем. В горле стоял ком. Слез не было. Он разучился плакать в тот день, когда увидел, как из озера выносят маленькое, безжизненное тельце в одеяле. Слезы - это слабость. А он не мог позволить себе слабости. Ни тогда, ни теперь, когда он был единственной опорой для матери, живущей в мире, где ее младший сын все еще был жив и ходил в университет. Он просидел с ней еще час, говоря о пустяках, читая вслух отрывки из ее любимой книги, пока она не задремала под монотонный звук капельницы. Вышел из палаты так же тихо, как вошел. Дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком. В коридоре он остановился, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Маска почтительного сына медленно сползала, но на ее место тут же наползала другая - маска контролера, человека, привыкшего держать все в своих руках. Но сегодня между ними образовалась трещина. Чувство полнейшего, опустошающего бессилия. Он не мог купить здоровье. Не мог исправить прошлое. Не мог даже рассказать матери правду, не разбив ее хрупкий, искаженный болезнью мир вдребезги. Он достал телефон. Десятки непрочитанных рабочих сообщений, письма, уведомления. Мир "Шэнъян Кэпитал" требовал его обратно. Но сейчас ему нужно было что-то иное. Что-то, что могло бы на несколько часов вытеснить этот больничный запах, это чувство вины, которое он так тщательно хоронил годами, и этот призрачный взгляд матери, ищущий другого сына.