The Moon Represents My Heart

Прием проходил в шатре из стекла и стали - на вершине частного музейного комплекса "Лун" на берегу Хуанпу. Поводом было открытие новой, ультрасовременной галереи китайского искусства будущего, и хозяин, миллиардер Цай Цзюньцзе, известный своей эксцентричностью и тягой к совмещению традиционного с дерзко-авангардным, сделал все, чтобы событие запомнилось. Лифт, поднимавшийся на смотровую площадку, был обит черным бархатом, а вместо музыки - тихое чтение классических стихов о быстротечности жизни. Контраст с тем, что ждало гостей наверху, был разящим. Мо Шэнъян вошел в пространство, которое скорее напоминало инопланетный ландшафт, сгенерированный сумасшедшим искусственным интеллектом. Под высоким стеклянным куполом, за которым клубилась ночная дымка и плыли отражения неоновых огней Пудуна, парили световые инсталляции в виде гор и искаженных каллиграфических штрихов. Пол был интерактивным: под ногами расцветали и угасали цифровые лотосы, реагируя на шаги. Гости, одетые в наряды от кутюр и строгие смокинги, казались стаей редких, молчаливых птиц в этом мерцающем, безвоздушном лесу. Ароматы дорогих духов, икры, выдержанного виски и едва уловимый запах горячих микросхем от работающей аппаратуры, создавали густой, дурманящий коктейль. Шэнъян взял бокал шампанского с подноса у застывшего, как статуя, официанта и медленно двинулся вглубь зала. Его мысли были далеко. Они метались между цифрами потенциальной сделки с биосенсорами, холодным голосом Ван-цзуна и бледным лицом матери на больничной подушке. Он механически кивал знакомым, обменивался парой ничего не значащих фраз, его улыбка была отлаженным и совершенно пустым жестом. Он был здесь телом, но его сознание, этот жесткий, всегда сфокусированный инструмент, впервые барахлило, рассыпаясь на бесполезные осколки тревоги. "Она сегодня спрашивала о нем дважды, - думал он, глядя на виртуальный водопад, низвергающийся по стене из светодиодов. - Завтра, возможно, спросит трижды. А потом… перестанет спрашивать вовсе". Мысль была одновременно ужасной и невыносимо желанной. Освобождением и новой, окончательной потерей. Он отвернулся от водопада, и его взгляд, скользящий по толпе в поисках хоть какого-то знакомого, не делового, а человеческого лица, наткнулся на диссонанс. В нескольких метрах от него, у гигантской инсталляции в виде плавающего в воздухе иероглифа "мечта" (梦), стоял молодой человек. Он был повернут к Шэнъяну вполоборота, слушая пожилого господина с лицом коллекционера и руками финансиста. Но Шэнъян не видел ни старика, ни "мечты". Он видел только этого юношу. Хрупкий, почти ломкий силуэт, казавшийся еще тоньше в идеально сидящем смокинге темно-бордового, почти черного, бархата. Длинные, чернее ночи за стеклянным куполом, волосы, собранные в низкий, небрежный, но безупречно рассчитанный узел у основания шеи. Несколько прядей выбивались, обрамляя нежную, бледную линию скулы. И лицо… Лицо было утонченно-прекрасным, с правильными чертами, которые могли бы принадлежать древней фарфоровой статуэтке. Но эту хрупкую гармонию разрушали глаза. Правый, обращенный к Шэнъянy, был темным, как влажная речная галька. Но левый, едва видимый вполоборота, отражал свет инсталляций странным, холодным, аквамариновым отсветом. Это была не контактная линза - Шэнъян, с его обостренным вниманием к деталям, чувствовал разницу. Это была природная, жутковатая дисгармония. Молодой человек что-то сказал, и его губы, подкрашенные едва заметным блеском, дрогнули в легкой, светской улыбке. Она не дошла до разноцветных глаз. Он был похож на изумительно красивую, но чужую планету, вращающуюся по собственной, непостижимой орбите в этом лесу из света и денег. Мо Шэнъян невольно задержал взгляд. Это не был интерес в обычном смысле. Это было любопытство, смешанное с легким отторжением, как перед слишком совершенной, но лишенной жизни вещью. Он наблюдал, как юноша слушает, слегка склонив голову, как его длинные пальцы с идеальным маникюром бесшумно перебирают край собственного рукава. В его движениях была какая-то звериная, кошачья грация и… абсолютный контроль. Ни одного лишнего жеста. Ни одного непроизвольного движения. "Кто это? - промелькнуло в голове у Шэнъяна. - Сын какого-нибудь тайваньского олигарха? Чей-то протеже? Художник?" Он не узнавал в нем никого из привычного бизнес-бомонда. Внезапно к группе подошла оживленная женщина лет сорока, жена одного из нефтяных магнатов, известная своей любовью к сенсациям и красивым молодым людям. - Господин Цзинь! - ее звонкий и настойчивый голос пробился сквозь общий гул. - Мы все наслышаны о вашем таланте! Не подарите ли нам что-нибудь? Спойте! Здесь же стоит рояль! Она махнула рукой в сторону угла, где на небольшом возвышении, подсвеченный снизу, стоял белый концертный рояль "Steinway", выглядевший среди технологичных инсталляций как артефакт из другого времени. Молодой человек слегка склонил голову в изящном, почтительном жесте. Казалось, он колеблется, но Мо Шэнъян, уже не отрывая от него глаз, поймал мимолетную вспышку расчета в этом странном взгляде. Это не было смущением. Это была оценка обстановки, публики, выгоды. И затем - мгновенное решение. - Если это доставит удовольствие уважаемым гостям, - его голос донесся до Мо Шэнъяна. Он был неожиданно глубоким и бархатистым, идеально модулированным. - Позвольте мне выбрать что-то… соответствующее моменту. Он извинился перед своим спутником и направился к роялю. Гости затихли, образуя полукруг. Господин Цзинь сел на табурет, поправил смокинг. Казалось, он на секунду погрузился в себя, отрешившись от окружающего мира. Затем его пальцы, тонкие и сильные, коснулись клавиш. Звук был неожиданно теплым, живым, почти болезненно пронзительным на фоне холодного электронного гула. Он сыграл несколько аккордов - печальных, ноющих, знакомых до боли в груди. Шэнъян замер. Это была "The Moon Represents My Heart" Терезы Тен. Любимая песня его матери. Та самая, что она напевала ему в детстве, укачивая, и которую позже, после смерти Сина, она иногда включала на старой пластинке, сидя в темноте и глядя в одну точку. Песня, которую родители любили петь дуэтом. И вот этот странный юноша с глазами разного цвета запел. Первая же фраза, сорвавшаяся с его губ, заставила Шэнъяна перестать дышать. Голос был не просто хорош. Он был сверхъестественным. Чистым, высоким, полным такой сдержанной, глубокой тоски и нежности, что казалось, он проникал не в уши, а прямо в душу, в самые потаенные, заброшенные ее уголки. Он пел на путунхуа, но с легким, изысканным старомодным акцентом, который добавлял тексту вневременное, поэтическое звучание. "Вопрос о том, насколько ты меня любишь…" Шэнъян слушал, и ледяная скорлупа, в которой он существовал весь вечер, дала трещину. Перед его глазами встало не лицо певца, а лицо матери - молодое, счастливое, каким он его почти не помнил. Он слышал ее смех, чувствовал прикосновение ее руки. А потом - пустоту, что он так тщательно замуровывал в себе годами. Не думая, движимый порывом, который он не мог объяснить даже самому себе, Шэнъян сделал шаг вперед, потом другой. Гости расступились, пропуская его. Он подошел к роялю почти вплотную. Господин Цзинь поднял на него свои разные глаза. В них не было удивления, только мгновенная, молниеносная оценка. И тень какого-то странного понимания, будто он ждал этого. Ждал, что кто-то отзовется. И Шэнъян отозвался. Он начал подпевать. Его голос, обычно такой твердый и сухой, обрел глубину и вибрацию. Он не был профессиональным певцом, но он пел эту песню душой, всей накопленной годами, невысказанной любовью и болью. Он пел за мать, за погибшего брата, за того десятилетнего мальчика, который так и остался стоять на том пирсе. Их голоса соединились. Голос господина Цзиня - высокий, чистый, небесный, словно лунный свет. Голос Шэнъяна - низкий, теплый, земной, как почва под ногами. Они не смотрели на гостей, они смотрели друг на друга. И в этом взгляде было что-то большее, чем просто совместное исполнение песни. Была встреча двух одиночеств, двух вселенных, до этого момента двигавшихся по параллельным орбитам. Время в стеклянном шатре действительно остановилось. Замерли световые инсталляции, замолкла светская болтовня. Даже официанты застыли с подносами. Все смотрели на них - на строгого, могущественного Мо Шэнъяна и на хрупкого, загадочного красавца за роялем. Это была магия, редкая и необъяснимая. Последний аккорд растаял в воздухе. Наступила тишина, такая глубокая, что в ней можно было утонуть. А затем грянули аплодисменты. Искренние, восторженные. Шэнъян очнулся, будто вынырнув из воды. Он смущенно, по-детски неуклюже, кивнул господину Цзиню. Тот в ответ склонил голову, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на настоящее, незапланированное удивление, даже благодарность. Но магия уже рассеивалась. К ним пробивался хозяин вечера, Цай Цзюньцзе, а рядом с ним - тот самый пожилой господин, с которым загадочный Цзинь разговаривал ранее. У господина было сытое, самодовольное лицо и властный взгляд человека, привыкшего покупать все, что пожелает. Чжао Дунан, "король" текстильной промышленности в провинции Чжэцзян. - Браво, браво, господин Мо! - цокал Цай Цзюньцзе. - Я и не знал, что вы обладаете таким талантом! А вы, дорогой Мэйхуа, как всегда, бесподобны. Чжао Дунан положил тяжелую, украшенную массивным перстнем руку на плечо Мэйхуа. Жест был собственническим, привычным. - Мо-цзун, позвольте представить, - сказал Чжао, и его голос прозвучал для Шэнъяна как скрежет металла по стеклу. - Это мой юный друг, Цзинь Мэйхуа. Он - настоящее сокровище, разбирается в искусстве, музыке… скрашивает вечера старому человеку. Мэйхуа, это господин Мо Шэнъян, восходящее солнце шанхайского инвестиционного мира. Будь почтителен. Цзинь Мэйхуа. прим. авт.: имя Цзинь Мэйхуа 金 - золото, 梅花 - цветок сливы Имя, больше подходящее для гейши или дорогой куртизанки из романа, обдало Шэнъяна ледяным душем. Все кусочки пазла встали на свои места с оглушительной, пошлой ясностью. Хрупкая красота, безупречные манеры, этот томный, притягательный взгляд, отсутствие в нем каких-либо узнаваемых социальных координат в их кругу… И этот властный жест Чжао Дунана. "Эскорт. Дорогой, высококлассный, но все же… просто товар. Услуга". Разочарование, которое нахлынуло на Шэнъяна, было острым и кислым, как незрелый лимон. Это не было отвращение - он слишком много видел в деловом мире, чтобы судить кого-то за выбор пути. Это было крушение какого-то мимолетного, только что родившегося идиотического предположения. Он почему-то на секунду допустил, что этот юноша… другой. Что за этой странной внешностью скрывается что-то настоящее, не купленное и не проданное. Каким же он был глупцом. Он увидел, как лицо Цзинь Мэйхуа вновь стало безупречной, вежливой маской. Ни тени от только что пережитого дуэта, ни намека на какую-либо эмоцию. Только профессиональная, сладкая улыбка, обращенная теперь к нему, Мо Шэнъяну, новому потенциальному клиенту из высшей лиги. - Очень приятно познакомиться, господин Мо, - сказал Мэйхуа, и его голос был все такой же бархатистый, но теперь в нем звучали правильно подобранные ноты почтительности и заинтересованности. - Ваше пение тронуло меня. Вы чувствуете эту песню очень глубоко. Эти слова, которые при других обстоятельствах могли бы быть искренним комплиментом, теперь звучали как часть стандартного, отточенного репертуара. Как ловушка. Шэнъян вежливо, холодно кивнул. - Взаимно, господин Цзинь. У вас редкий дар. - Его собственный голос вернул свою привычную, стальную твердость. Он повернулся к Чжао Дунану, - Извините, меня только что вызвали по неотложному делу. Цай-цзун, благодарю за прекрасный вечер. Он еще раз кивнул обоим, избегая смотреть в разноцветные глаза Цзинь Мэйхуа, и развернулся, направляясь к выходу. Каждый шаг отдавался в нем эхом только что замолкшей музыки. Он чувствовал на спине чей-то пристальный взгляд. Было ли это самовнушением? Неважно. В лифте, опускающемся вниз, он снова был один. Зеркальные стены отражали его безупречный, строгий силуэт и лицо, на котором не осталось и следа от недавнего порыва. Только легкая усталость у глаз и горький привкус на языке. Он думал не о песне. Он думал о том властном жесте Чжао Дунана. О том, как легко красота и талант превращаются в разменную монету. И о том, что сам он, Мо Шэнъян, едва не поддался на этот изощренный спектакль. У него и без того было достаточно призраков, чтобы заводить знакомство с живой, дышащей иллюзией. Машина ждала. Ночь поглотила хрустальный шатер на вершине музея. Но мелодия, странным образом, продолжала звучать у него в голове, смешиваясь со стуком дождя по крыше и тихим гулом мотора. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза.