The Moon Represents My Heart

Снег в Шанхае - явление редкое и недолгое. Он не падал, а скорее висел в воздухе, как холодная пыль, оседая на заснувшие кроны платанов в саду при больнице и тотчас тая на теплом асфальте. Цзинь Мэйхуа ненавидел эту погоду. Он завернулся плотнее в длинное кашемировое пальто пепельного цвета, из-под которого виднелся темно-зеленый шелковый шарф. В руках он держал не цветы, а небольшой изящный бумажный пакет из кондитерской "Леди М" - капкейки с матчей. Его друг Линь Фэй, дизайнер, сломал ногу, катаясь на сноуборде в Японии, и теперь томился в Международном медицинском центре, жалуясь на скуку и больничную еду. Мэйхуа проскользнул в вестибюль, стараясь ступать как можно мягче. Он двигался быстро, целенаправленно, избегая взглядов. Его внешность и здесь, среди полупрозрачных ширм и белых халатов, привлекала внимание. Длинные волосы, собранные в низкий пучок, бледное лицо, контраст глаз. Он чувствовал на себе взгляды медсестер и посетителей - смесь любопытства и легкого осуждения. "Еще один богатый изнеженный мальчик", - наверное, думали они. Он давно перестал обращать на это внимание. Он нашел палату Линь Фэя на третьем этаже, в ортопедическом отделении. Друг, закованный в гипс до бедра, обрадовался ему как солнцу. Они болтали около часа - о моде, о последних галерейных скандалах, о том, как глупо кататься на доске, не имея должной подготовки. Мэйхуа слушал, улыбался, поддакивал. Он был хорошим другом - внимательным, остроумным, никогда не переходил границ. Он умел быть нужным, не становясь навязчивым. Эта способность была частью его профессионального арсенала, но с Линь Фэем она казалась почти искренней. Попрощавшись и пообещав навестить снова, Мэйхуа вышел в коридор. Было уже около пяти вечера, сумерки сгущались за огромными окнами, окрашивая стерильные стены в синеватый, печальный оттенок. Он намеревался сразу уйти, но что-то заставило его замедлить шаг. Запах. Не просто больничный запах, а тонкая, едва уловимая нить старого, качественного ладанного дерева и сушеных хризантем - аромат, который обычно источают дорогие благовония в домах пожилых, консервативных китайских аристократов. Этот запах вел в боковое крыло, в отделение паллиативной помощи и нейрохирургии. Он бы никогда не свернул туда, если бы не голос. Тихий, дрожащий, женский. - Синсин?.. Синсин, это ты? Мэйхуа обернулся. Из приоткрытой двери палаты 314 выглядывала женщина. Она была очень худой, почти прозрачной, в дорогом, но простом шелковом халате. Ее седые волосы были аккуратно уложены. Но ее глаза… Они смотрели на него с такой безудержной, мучительной надеждой, что Мэйхуа физически почувствовал укол в груди. Эти глаза не фокусировались правильно, их взгляд был рассеянным, плавающим. Но в них горел огонь. Он замер. Его первым инстинктом было вежливо улыбнуться, сказать "Извините, вы ошиблись" и уйти. Быстрее уйти. Больницы, болезни, старческая беспомощность - это было из того мира, который он старательно обходил стороной. Это пахло болью, настоящей, не театральной болью, против которой бессильны деньги и красота. Но он не двинулся с места. Что-то в этом взгляде, в этой хрупкой фигуре, цепляющейся за косяк двери, чтобы удержать равновесие, было до жути знакомым. Это была беспомощность. Такая же, какую он когда-то, много лет назад, видел в зеркале. И которую он поклялся больше никогда не испытывать. - Синсин, сынок, ты пришел? - ее голос сорвался на шепот, в нем задрожали слезы. Мэйхуа молчал пару мгновений. Его аналитический ум уже все понял. Она приняла его, незнакомого молодого человека, за кого-то другого. За своего сына. За того, кто, вероятно, уже давно не приходил. Или не мог прийти. И он, нарушая все свои внутренние правила, все принципы самосохранения, сделал шаг навстречу. Просто потому что у него сейчас действительно было свободное время до вечерней встречи с клиентом. Просто потому что увидеть такие глаза и просто отвернуться было… по-хамски. Просто потому что в его собственном, выстроенном мире не было места для подобных сцен, и это вдруг показалось увлекательным в своем сюрреализме. Эксперимент. Минутная слабость. - Я здесь, - сказал он тихо, и его голос, без всяких усилий, приобрел ту самую мягкую, бархатистую теплоту, которую он использовал для самых щепетильных клиентов. Он подошел ближе. - Вы не должны вставать. Давайте я помогу вам лечь. Он осторожно взял ее под локоть. Ее рука была тонкой, как прутик, под шелком он чувствовал холод кожи. Она позволила ему проводить себя к кровати, не сводя с него своего мутного, но сияющего теперь взгляда. - Я знала, что ты придешь. Мама ждала, - бормотала она, усаживаясь. - Ты так вырос… Такой красивый. Но почему ты не приходил раньше? Ты сердишься на маму? Мэйхуа поправил ей подушки с автоматической, выверенной заботливостью. Он сел на стул у кровати, сохраняя почтительную дистанцию. - Я не сержусь. Просто был очень занят, - сказал он, и это была чистая правда, просто относилась она не к нему. - А как вы себя чувствуете? - Голова… голова немного кружится. Все плывет. Но теперь, когда ты здесь, все хорошо, - она потянулась и коснулась его руки. Ее пальцы были сухими и шершавыми. - Расскажи, что ты делаешь? Учишься? У тебя есть девушка? Мэйхуа позволил себе маленькую, сдержанную улыбку. Он вошел в роль мгновенно и легко, как входил в любую другую. Только аудитория здесь была непривычная, и ее благосклонность не сулила ему никаких финансовых выгод. Наоборот. - Учусь. Много занимаюсь, - сказал он уклончиво. - А девушки… они все такие скучные. Ни одна не сравнится с тобой. Старушка рассмеялась тихим, хриплым смехом. Ее лицо на мгновение помолодело, в глазах вспыхнули искорки былого озорства. - Всегда был льстецом, мой Синсин. Как и твой брат… - ее взгляд на секунду затуманился, потерялся. - А-Ян… Он тоже редко приходит. Вечно занят. Мэйхуа кивнул, не вдаваясь в подробности. Он наблюдал за ней, за ее руками, которые все время что-то теребили - край одеяла, складку халата. За ее взглядом, который то фокусировался на нем с болезненной интенсивностью, то уплывал куда-то вдаль. Он чувствовал странное спокойствие. Здесь не нужно было блистать эрудицией, не нужно было тонко соблазнять или поддерживать иллюзию интеллектуального равенства. Нужно было просто быть. Быть тем призраком, в которого она так отчаянно хотела верить. Это было утомительно по-своему, но в этой усталости не было привычной горечи. Он пробыл с ней минут двадцать. Говорил мало, в основном слушал ее обрывочные, путаные воспоминания о каком-то озере, о лете, о том, как маленький Синсин боялся лягушек. Он кивал, иногда вставлял: "Правда?", "И что же было дальше?". Его собственная мать давно стерлась из его памяти как четкий образ, осталось лишь ощущение холода и отверженности. Эта же чужая, умирающая женщина, которая видела в нем сына, вызывала в нем не боль, а странную, отстраненную жалость. Как к красивой, разбитой вазе, которую уже не склеить. Он уже собирался изящно ретироваться, придумав какую-нибудь причину, когда дверь палаты открылась. На пороге замер Мо Шэнъян. Он был в своем обычном темном пальто, на плечах таяли крупинки снежной пыли. Его лицо, когда он увидел Мэйхуа, на миг стало совершенно пустым от шока. Все черты застыли, глаза сузились, пытаясь осмыслить невероятную картину: Цзинь Мэйхуа, "дорогая шлюха", сидит у постели его умирающей матери, и она держит его за руку. Прежде чем Шэнъян успел выдохнуть вопрос или обрушить на Цзинь Мэйхуа свой гнев, Гуй Инь обрадовано воскликнула: - А-Ян! Смотри! Смотри, кто пришел! Я же говорила, что он придет! Синсин навестил меня! Время в палате остановилось. Мэйхуа поднял глаза на господина Мо. В его разноцветных глазах не было ни страха, ни смущения, только мгновенная, холодная оценка ситуации и… понимание. Глубокое, почти физическое понимание. Теперь он знал, кто эта женщина. И кто такой "Синсин". Обрывки разговора на том приеме, холодность Мо Шэнъяна после их дуэта - все сложилось в единую, душераздирающую картину. Он увидел, как по лицу Мо Шэнъяна, по этому непроницаемому, каменному лицу, пробежала судорога. Боль, ярость, беспомощность, страх - все смешалось в одно мгновение. И затем - железная воля взяла верх. Маска, идеальная и прочная, как у Мэйхуа, но другая, встала на место. Лицо Шэнъяна смягчилось, губы дрогнули в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Он вошел в палату. - Мама, я вижу, - сказал он, и его голос был теплым, спокойным. Он подошел к кровати, положил руку ей на плечо, а взгляд свой устремил на Мэйхуа. В этом взгляде был целый океан: приказ молчать, вопрос "что ты здесь делаешь?", и глубокая, бездонная усталость. - Я рад, что Синсин… нашел время. Последние два слова он произнес с едва уловимой остротой отточенного лезвия. Мэйхуа слегка склонил голову, играя свою роль до конца. Его собственное амплуа светского, немного легкомысленного красавца здесь не работало. Он инстинктивно переключился на что-то более простое, более нейтральное. - Да… меня отпустили с занятий пораньше, - сказал он, и это прозвучало удивительно естественно, по-юношески. - Он такой внимательный, - прошептала Гуй Инь, сжимая руку Мэйхуа. - Рассказывал мне… рассказывал о своей учебе. Мо Шэнъян кивнул, его пальцы слегка сжали материнское плечо. - Это хорошо. Но, мама, тебе нужно отдохнуть. И Синсину, наверное, пора. У него же… завтра важный экзамен. Напряжение в воздухе было таким густым, что его можно было резать. Мэйхуа почувствовал, как его профессиональная маска трещит по швам под тяжестью этой фальшивой, но необходимой семейной сцены. Он аккуратно освободил свою руку. - Да, мне правда нужно идти, - сказал он, вставая. Он посмотрел на женщину. И вдруг, совершенно непроизвольно, его губы сами сложились в ту самую, искренне-нежную улыбку, которую он никогда не использовал в работе. Улыбку без расчета. - Вы поправляйтесь. Я… я еще загляну. - Обещаешь? - ее глаза снова стали большими и мокрыми от надежды. Мэйхуа заколебался. Он ненавидел давать пустые обещания. Но тут его спас господин Мо. - Конечно, обещает, мама. Если будет время. А теперь спи. Мэйхуа еще раз кивнул им обоим и вышел из палаты, чувствуя на спине горящий взгляд Мо Шэнъяна. Он прошел по коридору, его сердце билось чуть быстрее обычного. Он не испытывал страха. Скорее… острое, щемящее любопытство и странное чувство сопричастности к чужой драме. Не успел он дойти до лифта, как услышал за собой быстрые, тяжелые шаги. Сильная рука схватила его за плечо и резко развернула к стене, в нише между палатами, скрытой от посторонних глаз. Мо Шэнъян стоял перед ним. Его лицо, так близко, было искажено сдержанной яростью. Прежняя холодность испарилась, осталась только первобытная угроза. - Что, черт возьми, ты здесь делал? - прошипел он, его дыхание было горячим и прерывистым. - Как ты смеешь? Кто тебе позволил входить к ней? Ты думал, что развлечешься с умирающей старухой? Это часть твоего… сервиса? Мэйхуа не отшатнулся. Он позволил Мо Шэнъяну прижать себя к стене, но его поза не выражала ни сопротивления, ни страха. Он просто смотрел в горящие глаза Мо Шэнъяна своим странным, диссонирующим взглядом - один глаз замер, как черный лед, другой, голубой, отражал холодный свет люминесцентных ламп. Его лицо было спокойным. - Ваша мать вышла в коридор, - сказал он ровно, без тени оправдания в голосе. - Она увидела меня и приняла за кого-то другого. Звала "Синсин". Просила зайти. Я вошел. Только поэтому. Больше никаких причин. Он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться сквозь гнев Шэнъяна. - Она казалась… очень одинокой. И я подумал, что мой уход мог бы ее расстроить. У меня было время до следующей встречи. Вот и все. Его объяснение было настолько простым, что оно на мгновение обезоружило Шэнъяна. Он ожидал извинений, лжи, подобострастия или, наоборот, дерзости. Но не этого - холодного, почти клинического отчета о событии. Рука Шэнъяна на его плече не ослабла, но напряжение в пальцах немного спало. - Ты мог просто сказать, что она ошибается, и уйти, - процедил он, но уже без прежней ярости. В его голосе звучала усталость, что копилась годами. Мэйхуа слегка наклонил голову. - Мог. Но не сделал. Это было бы… невежливо. - В его устах это обычное слово прозвучало как высшая и последняя истина, не подлежащая обсуждению. Его этика была причудливой и избирательной, но для него она была абсолютной. Он мягко, но неуклонно освободил свое плечо от захвата. Шэнъян не сопротивлялся, его рука опустилась. - Я больше не появлюсь, - заявил Мэйхуа, поправляя шарф. Его движения были плавными, возвращающими ему контроль над ситуацией и собственным телом. - Вы можете быть спокойны. Я не заинтересован в… осложнениях. Для меня это был просто случайный эпизод. Он произнес это так, словно стирал со своей внутренней карты несущественную точку. И, коротко кивнув на прощание, развернулся и пошел по коридору к лифту. Он не оглядывался. Мо Шэнъян остался стоять в нише, прислонившись к холодной стене. Гнев ушел, оставив после себя странную, тягучую пустоту и какое-то смутное, неприятное чувство, которое он не мог сразу идентифицировать. Было ли это стыдом за свою вспышку? Или раздражением от того, что этот человек увидел его, Мо Шэнъяна, в самый уязвимый момент, когда его тщательно выстроенная оборона дала трещину? Или… чем-то еще? Он смотрел, как исчезает в конце коридора стройная фигура в пепельном пальто. Слова Цзинь Мэйхуа эхом отдавались в его голове: "Она казалась очень одинокой". И этот простой, неэмоциональный вывод, сделанный посторонним человеком, проститутом, вдруг ударил его с неожиданной силой. Потому что это была правда. Его мать была одинока. И он, Мо Шэнъян, при всей своей еженедельной, почти ежедневной заботе, был бессилен спасти ее от этого одиночества, порожденного болезнью и утратой. Он приносил ей фрукты, нанимал лучших врачей, сидел у ее кровати, но не мог дать того единственного, чего она хотела - вернуть того мальчика с озера. А этот… этот Цзинь Мэйхуа, потратив двадцать минут своего драгоценного, оплачиваемого времени, дал ей это. Ненадолго. Обманчиво. Но дал. Шэнъян медленно провел рукой по лицу. Усталость накрыла его с головой. Он снова превратился из сына, только что игравшего в счастливую семью, обратно в самого себя - человека, несущего на себе груз невыполнимых обязательств и невосполнимых потерь. Он зашел обратно в палату. Мать уже дремала, на ее губах застыла слабая, счастливая улыбка. Она держала в руке край одеяла, как будто до сих пор чувствуя прикосновение той, другой руки. Шэнъян сел на привычный стул, взял ее ладонь в свои. Он смотрел на ее лицо и думал не о биосенсорах, не о сделках, не о репутации. Он думал о странных, разноцветных глазах, которые смотрели на него без страха. О голосе, который пел дуэтом о луне, олицетворяющей чье-то сердце. О том, как этот человек, этот "случайный эпизод", за несколько минут сделал для его матери больше, чем он смог за долгие месяцы.