The Moon Represents My Heart

На следующий день, ровно в полдень, личный телефон Мэйхуа зазвонил. На экране светилось имя "Мо Шэнъян". Мэйхуа смотрел на вибрирующий аппарат, и его пальцы на мгновение замедлились в воздухе. Он ожидал этого звонка, ждал с той самой минуты, как вышел из больничной комнаты отдыха, и все равно был не готов. Сердце сжалось в странном, болезненном спазме - предчувствие чего-то окончательного, как нож гильотины. Он взял трубку. - Алло. - Цзинь Мэйхуа. - Голос Шэнъяна с другой стороны был ровным, сухим, лишенным каких-либо интонаций. Звук натянутой струны, готовой лопнуть. - Нам нужно обсудить вознаграждение. Встретимся в вашем офисе. Через час. Ни "здравствуйте", ни "как вы". Только дело. Мэйхуа был растерян, сбит с толку этим деловым тоном после вчерашней тихой сцены в больнице. Но он не подал вида. - Конечно, господин Мо. Я буду ждать. Час прошел в нервном, бесполезном ожидании. Мэйхуа пытался работать, но цифры и слова расплывались перед глазами. Он смотрел в окно, но ничего не видел. Ровно в час дверь его офиса открылась. Мо Шэнъян вошел без стука. Он выглядел… собранным. Одетый в темный костюм, идеально выбритый. Его лицо было каменной маской - ни тени эмоций. Но Мэйхуа, проведший годы в изучении людей, увидел другое. Он увидел мельчайшие трещины. Напряженную линию челюсти, слишком прямую осанку, будто человек боится сгорбиться и рассыпаться. Глаза Шэнъяна, обычно такие пронзительные и холодные, сегодня были пустыми, как два куска темного стекла. Он сдерживал все. Всю тоску, всю печаль, весь страх, всю ярость от несправедливости и беспомощности. Он не знал, как это выразить. Он жаждал - отчаянно, на уровне инстинкта - поддержки, тепла, простого человеческого прикосновения, которое сказало бы: "Ты не один. Можно плакать". Но он сам до конца этого не осознавал. Он не мог позволить себе быть несчастным ребенком, потерявшим мать. Но и оставаться холодным бизнесменом, каким был всегда, он тоже уже не мог. Эта внутренняя война, это невыносимое напряжение искало выхода. И находило его в единственной знакомой Шэнъяну форме - в грубости, в стремлении к доминированию, к контролю. - Господин Мо, - кивнул Мэйхуа, оставаясь за столом. - Присаживайтесь. Шэнъян не сел. Он остановился посреди комнаты и посмотрел прямо на Мэйхуа. - Контракт завершен, - произнес он тем же безжизненным тоном. - Обязательства исполнены. Благодарю вас за… услуги. Больше нет необходимости разыгрывать из себя братьев. Каждое слово было как удар маленького, острого ножа. Мэйхуа почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он кивнул, не в силах ничего сказать. - Однако, - продолжил Шэнъян, и его голос приобрел новый, опасный оттенок - низкий, слегка хриплый. - Поскольку наши деловые отношения, по всей видимости, подошли к концу… - он сделал шаг вперед, затем еще один, приближаясь к столу, - …так, может быть, господин Цзинь окажет мне услугу иного рода? Он произнес это с такой ледяной, откровенной похабностью, что Мэйхуа на секунду оторопел. Он не успел среагировать, как Шэнъян в два шага обошел стол, его рука, сильная и грубая, вцепилась в плечо Мэйхуа, вырывая его из кресла. Мэйхуа вскрикнул от неожиданности и боли - старые травмы отозвались резким протестом. Шэнъян, не обращая внимания, с силой прижал его к ближайшей стене. Дыхание Шэнъяна было горячим, прерывистым, пахло кофе и чем-то горьким - вероятно, алкоголем. Его большое, тяжелое тело прижало хрупкую фигуру Мэйхуа к бетону. - Господин Мо, что вы… - начал Мэйхуа, пытаясь вырваться, но его силы были ничтожны по сравнению с этой слепой, животной яростью. Шэнъян не слушал. Он прижался губами к его шее, но это не был поцелуй. Это было что-то похожее на укус, на попытку пометить, присвоить. Его руки грубо рванули воротник рубашки, холодные пальцы скользнули от ключицы вниз по ребрам, и затем еще ниже, к ремню брюк, пытаясь расстегнуть. Это было отвратительно. Унизительно. И абсолютно не похоже на того Шэнъяна, которого Мэйхуа начал узнавать. И в этот момент, когда отвращение и страх достигли пика, в голове Мэйхуа что-то щелкнуло. Он перестал бороться. Он перестал воспринимать это как атаку. Он увидел. Увидел не сексуального агрессора, а раненого зверя, который не знает, как еще кричать о своей боли. Он увидел того самого мальчика с пирса, который так и не выплакал своего горя. Он увидел человека, который только что потерял последнюю нить, связывающую его с миром детства и простых чувств, и теперь барахтался в бесконечной пустоте, хватаясь за единственное, что казалось ему реальным - за грубую физическую близость, за власть над тем, кто казался слабее. Мэйхуа медленно поднял свободную руку. Его тонкие, холодные пальцы коснулись затылка Шэнъяна. И он просто… погладил его. Мягко, почти по-матерински, провел ладонью по коротко остриженным, жестким волосам. Шэнъян замер. Все его тело вздрогнуло, как от удара током. Его дыхание, только что хриплое и частое, прервалось. Он оторвал лицо от шеи Мэйхуа и отшатнулся, глядя на него широко раскрытыми, полными шока глазами. - Я понимаю тебя, - тихо сказал Мэйхуа. Его голос был спокойным, без упрека, почти ласковым. - Ты только что потерял мать. Тебе очень грустно и страшно. И ты не знаешь, что с этим делать. Я готов помочь тебе. Я могу быть рядом. Но тебе… тебе нужно поплакать сейчас, Шэнъян. Говоря это, Мэйхуа не заметил, как по его собственному лицу, по бледным, почти прозрачным щекам, скатилась первая слеза. Потом вторая. Он плакал тихо, без рыданий, как плачут от давней, глубокой боли, которая уже стала частью души. Шэнъян смотрел на эти слезы, и его собственное замешательство сменилось новым шоком. - Почему я должен плакать, если собираюсь тебя трахнуть? - выдохнул он, его голос сорвался на хриплый шепот. - И почему… почему ты плачешь? Он произнес это грубо, защищаясь, отгораживаясь стеной цинизма от того невыносимого сострадания, что светилось во влажных, разноцветных глазах Мэйхуа. Мэйхуа смахнул слезу тыльной стороной ладони, но новые продолжали катиться. - Когда мне было девятнадцать, умерла моя мать, - сказал он просто, глядя куда-то мимо Шэнъяна, в прошлое. - Она покончила с собой. И тогда… тогда я был так занят. Организацией похорон. Утешением дальних родственников, которые внезапно вспомнили о нашем существовании. Бесконечными мелочами, бумагами, звонками. Я должен был все контролировать. Я не мог позволить себе слезы. А потом… потом я уже не мог плакать. Я забыл, как это делается. Он сделал паузу, его голос дрогнул. - Год спустя я узнал, что у знакомого одного моего приятеля умерла бабушка. Я даже не знал этих людей в лицо. Но когда я услышал об этом… я внезапно не смог сдержаться. Я плакал, как будто это была моя собственная бабушка. С тех пор я не могу не заплакать, когда узнаю о чьей-то смерти. Это происходит само собой. Но когда я думаю о своей матери… там только пустота. Поэтому тебе и нужно оплакать ее сейчас. Пока боль свежая, пока она может выйти наружу. Иначе она останется там навсегда. Шэнъян слушал, не двигаясь, не дыша. Его лицо, до этого искаженное маской ярости и отчаяния, постепенно становилось другим. Маска трескалась, обнажая под ней что-то молодое, ранимое, безумно уставшее. История Мэйхуа была зеркалом, в которое он боялся смотреться. Зеркалом его собственного будущего, если он сейчас не сделает то, что никогда не умел. - Почему? - наконец прошептал Шэнъян, и в его голосе уже не было грубости, только растерянность и боль. - Почему ты вообще согласился на все это? На сделку? На ее… на ее смерть у тебя на руках? Мэйхуа посмотрел на него прямо, его мокрые глаза были невероятно большими и печальными. - Я не мог отказать. Ни тогда, в коридоре, когда она позвала Синсина. Ни позже, когда ты предложил сделку. Ни вчера, когда позвонили из больницы. Я просто… не мог. И тогда до Шэнъяна наконец дошло. Осознание того, что он только что сделал, обрушилось на него с такой силой, что он физически пошатнулся. Он набросился на этого человека. На того, кто взял на себя его боль, кто стал для его матери сыном в последние минуты, кто сейчас стоял перед ним, плача о чужом горе и пытаясь уберечь его от той же участи. - Я… - голос Шэнъяна сломался. Он отступил еще на шаг, его руки беспомощно повисли по бокам. - Прости. Я не… я не хотел… я не знаю, что на меня нашло… Мэйхуа медленно покачал головой. Он снова протянул руку и осторожно положил ладонь на его щеку, смахнув воображаемую пылинку. - Ничего. Все в порядке. Я понимаю. Это прикосновение, это бесконечное, невозможное прощение, стало последней каплей. То, что Шэнъян сдерживал десятилетиями - с того дня на пирсе, через годы одиночества, ответственности, холодных побед и тихих поражений, через боль угасания матери и ее последнюю просьбу, переданную чужими устами, - все это прорвалось наружу. Он не просто заплакал. Он рухнул. Его ноги подкосились, и он тяжело опустился на колени перед Мэйхуа. Его сильные плечи содрогнулись, и из его груди вырвался первый, глухой, животный стон, больше похожий на рев раненого зверя, чем на человеческий плач. А потом хлынули слезы. Горячие, соленые, бесконечные потоки. Он уткнулся лицом в складки дорогого костюма Мэйхуа, обхватив его ноги, и рыдал. Рыдал о матери, которую так и не смог спасти. О брате, которого не уберег. О своем украденном детстве. О годах одиночества. О страхе быть слабым. О той любви, которую он так и не получил в полной мере и теперь уже никогда не получит. Он плакал как ребенок - громко, безутешно, без стыда. И в этих слезах, в этой полной, разрушительной утрате контроля, он наконец нашел то, чего искал все эти годы. Освобождение.