The Moon Represents My Heart

Утро, следующее за отправкой того дерзкого "Согласен", началось для Цзинь Мэйхуа с чувства, которого он не испытывал с семнадцати лет - легкого, почти детского предвкушения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в плотных шторах, казался не просто светом, а жидким золотом. Он потянулся в постели, и его тело, обычно скованное утренней прохладой и остатками старых болей, отозвалось приятной расслабленностью. Встав, он не сразу взялся за телефон или планшет. Вместо этого он подошел к окну, раздвинул шторы и подставил лицо слабому зимнему солнцу. Из его горла сам собой вырвался тихий мотив - что-то из той песни Терезы Тен. Он напевал, наливая воду в чайник, и его ноги, будто повинуясь собственной воле, сделали несколько легких, движений в такт. Это не был танец. Это было бессознательное, беззаботное покачивание, абсолютно естественное и не предназначенное для чьих-либо глаз. Его левый глаз, слепой и красивый, отражал бледное небо в окне, а правый светился изнутри тихим светом. Пионы на столе в гостиной, вчера еще диковинные, сегодня казались частью интерьера. Частью его нового, странного утра. Он готовил себе завтрак - обычный смузи, но сегодня процесс казался ему почти медитативным, - когда зазвонил его рабочий телефон. Экран светился именем: "Цюй Сяньшэн". Мгновение Мэйхуа просто смотрел на вибрирующий аппарат, и его прекрасное настроение на миг померкло, как будто кто-то набросил на солнце полупрозрачную тень. Цюй Сяньшэн. Владелец сети отелей, мужчина лет пятидесяти пяти, щедрый, обходительный, но с тяжелым, собственническим взглядом и привычкой во время разговора класть руку на колено Мэйхуа, будто проверяя, на месте ли его дорогая вещь. Инстинкт, отточенный годами, велел немедленно взять трубку. Мэйхуа глубоко вздохнул и нажал "ответить". - Господин Цзинь, доброе утро! - голос был маслянистым, уверенным в своей нужности. - Надеюсь, не разбудил? - Доброе утро, господин Цюй. Ничуть, - ответил Мэйхуа, и его собственный голос уже автоматически приобрел легкую, профессиональную теплоту. Но внутри что-то неприятно екнуло. - Отлично! Слушай, сегодня днем благотворительный обед в отеле "Портман Ритц-Карлтон". Очень важное мероприятие для моего имиджа. Мне нужен ты рядом. Осветишь компанию. Раньше Мэйхуа не задумываясь сказал бы "Конечно" или "Я проверю расписание, но постараюсь". Хорошая оплата, респектабельное событие. Но сегодня слова застряли в горле. Перед его внутренним взором возник отчетливый, почти физически отталкивающий образ: он, улыбающийся, безупречный, стоит рядом с Цюем, кивает важным господам, ловит на себе оценивающие, похотливые или презрительные взгляды. Он будет "мальчиком Цюя". Украшением. Аксессуаром. И эта мысль вдруг показалась ему не просто скучной или утомительной, а глубоко, до тошноты, противной. Как будто вчерашний букет, это нелепое сообщение и принятое приглашение изменили что-то в самом основании его вселенной. Он колебался на секунду дольше обычного. - Господин Цюй… сегодня днем у меня, к сожалению… - Я утрою твой обычный гонорар, - тут же, без заминки, парировал Цюй, словно нажал на нужную кнопку в автомате. - И оформлю пожертвование от твоего имени на крупную сумму. Это будет выглядеть очень благородно и добавит тебе очков. Деньги. Всегда деньги. Они были его защитой, его оружием, его целью. Но сегодня они прозвучали как оскорбление. Мэйхуа почувствовал, как солнечное утро за окном окончательно гаснет. Он смотрел на отражение своего лица в темном экране выключенного телевизора. Оно было бесстрастным. - В таком случае… конечно, - выдавил он. Голос звучал лишенным каких-либо эмоций. - Я буду в "Портман Ритц-Карлтон" к двум. Он положил трубку. Тишина в квартире снова сомкнулась вокруг, но теперь она была другой - тяжелой, гулкой, враждебной. Он допил смузи, но вкус был теперь горьким, как пепел. … Обед проходил с предсказуемой пышностью. Бальный зал отеля сиял хрусталем, белые скатерти были безупречны, в воздухе витали запахи дорогой еды и еще более дорогих духов. Мэйхуа стоял рядом с Цюем, одетый в элегантный, но намеренно сдержанный темно-серый костюм. Он улыбался, кивал, поддерживал легкую, ни к чему не обязывающую беседу. Его тело работало на автопилоте, а ум был где-то далеко. Он думал о восьми часах вечера. О том, что наденет. О том, что скажет. Он почти не чувствовал тяжести руки Цюя на своем плече. В этот момент в кармане раздалась вибрация его личного телефона, того, что знали немногие люди,. Незнакомый номер. Тревожное предчувствие, холодной иглой кольнуло его под ложечкой. Он извинился и отошел в сторону, в нишу у высокого окна, за которым клубился шанхайский смог. - Алло? - Господин Чжао? - спросил встревоженный, официальный женский голос на другом конце провода. - Вы ошиблись номером, - вежливо, но отстраненно ответил Мэйхуа, уже собираясь положить трубку. - Это Международный медицинский центр. Мы звоним по поводу вашей матери, Гуй Инь. Указан этот номер как дополнительный контакт. Мы не можем дозвониться до господина Мо Шэнъяна. Вам необходимо срочно приехать. Слова "вашей матери" на секунду застыли в воздухе абсурдом. А потом, как волна цунами, накрыли его с головой. Больница. Гуй Инь. Не дозвониться Шэнъяну. Сердце Мэйхуа упало куда-то в пятки, а затем рванулось в горло, отчаянно, болезненно заколотившись. Внезапная, слепая паника сжала его горло. Это была не та холодная, расчетливая тревога, которую он испытывал в кризисных ситуациях на работе. Это было что-то животное, связанное не с опасностью для себя, а с болью за другого. Она одна. Она умирает. И она ждала его. Синсина. Он не думал. Он действовал. Повернулся, нашел глазами Цюя в толпе, подошел к нему. Лицо Мэйхуа было бледным как мел, но абсолютно спокойным, застывшим в своей белизне. Только в глазах бушевала настоящая буря. - Господин Цюй, прошу прощения за непредвиденные обстоятельства. У меня семейная чрезвычайная ситуация. Мне нужно срочно уехать. Сейчас. Цюй, удивленный и явно недовольный, нахмурился. - Господин Цзинь, но как же… обед еще не окончен… я же представил тебя господину Лю… - Извините, - перебил его Мэйхуа тем же ровным, но не допускающим возражений тоном, каким когда-то говорил с Мо Шэнъяном. - Это не обсуждается. Счет вышлю, как обычно. Мне нужно ехать. Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь, не слыша возмущенного бормотания Цюя за спиной. Его походка была быстрой, но ровной - он тратил все силы на контроль, чтобы не побежать, не выдать дрожь, сотрясавшую его изнутри. В такси он назвал адрес больницы голосом, который, к его удивлению, не дрогнул ни на йоту. В холле отделения паллиативной помощи его уже ждала главная медсестра, ее лицо было профессионально-сочувствующим, но в глазах читалась срочность. - Господин Чжао? Она ждет. Состояние резко ухудшилось сегодня утром. Сейчас… это может произойти в любой момент. Иногда перед самым концом пациенты ненадолго приходят в сознание. Она очнулась и сразу спросила про сыновей. Старшего мы не нашли, а вы… - медсестра на миг запнулась, ее взгляд скользнул по его лицу, по странным глазам, но деликатность и срочность взяли верх. - Вам нужно поторопиться. Мэйхуа лишь кивнул, сжав челюсти так, что заболели скулы. Он заставил себя дышать ровно и глубоко. Он не мог позволить себе сломаться сейчас. Не перед ней. Он прошел по знакомому, ненавистному коридору и вошел в палату интенсивной терапии. Воздух здесь был густым, тяжелым - смесь лекарств, антисептика и тихого, настойчивого гудения аппаратуры, поддерживающей остатки жизни. Гуй Инь лежала на койке, казавшейся еще огромнее вокруг ее исхудавшего, почти детского тела. Но ее глаза были открыты. И они, мутные, затуманенные морфием и болезнью, нашли его в дверях, когда он подошел. - Синсин… - ее губы дрогнули в слабой, но безмерно радостной улыбке. Она слабо пошевелила рукой, пытаясь приподнять ее. Сердце Мэйхуа сжалось так больно, что он едва не вскрикнул. Он быстро сел на стул у койки, взял ее руку в свои. Ее ладонь была сухой, прохладной, невесомой, как осенний лист. - Я здесь, мама, - сказал он, и его голос звучал твердо и нежно, без малейшей дрожи. В нем была та самая бархатистая теплота, что он использовал для нее всегда, но сейчас она шла не из профессионального арсенала, а из самой глубины, оттуда, где жило что-то настоящее. - Я знала… что ты придешь. - Она с трудом перевела дыхание, каждый вдох давался с хрипом. - Я люблю тебя, сынок. Очень. И А-Яна… - ее взгляд стал умоляющим, - передай ему… я его тоже люблю. И прошу у него прощения. Я… я плохая мать была для него. Не смогла… Горло Мэйхуа болезненно сжалось. Он видел, как ее взгляд уже теряет фокус, как сознание начинает уплывать в туман боли и лекарств. - Мама, гэгэ сейчас приедет, - сказал он, сжимая ее руку чуть сильнее. - Ты сама ему скажешь. Он уже в пути. Он обязательно будет. Она покачала головой - едва заметное, печальное движение. - Не успею. Ты скажешь. Обещай мне. И… позаботься о нем. Обещай мне, Синсин. - Ее глаза вдруг стали яснее, в них вспыхнул последний, пронзительный свет понимания, но он был направлен уже не на него. Она смотрела сквозь него, в далекое прошлое. - Лао Чжао…- прошептала она, используя старое обращение к мужу. - Ты пришел. Хорошо. Позаботься о наших мальчиках. Особенно о Шэнъяне. Он самый ранимый, хоть и кажется крепким, как камень. Ему не хватило моей любви. Он все всегда в себе держал. Прятал. Как маленький ежик… Пообещай… Горячие, неудержимые слезы наконец прорвались сквозь плотину его самоконтроля и покатились по щекам. Он не пытался их смахнуть. Он смотрел в ее угасающие глаза и видел в них не сумасшедшую старуху, а мать, которая в свой последний миг думала только о своих детях. Обоих. - Обещаю, - сказал он четко, ясно, глядя ей прямо в глаза, в этот последний миг ее ясности. Каждое слово было клятвой, высеченной в камне его души. - Я обещаю. Я позабочусь о нем. Отдыхай. Все будет хорошо. Мы справимся. Улыбка на ее губах застыла, стала мирной, почти детской, освобожденной от боли. Дыхание стало тише, реже, прерывистее, а потом и вовсе прекратилось. Монитор над койкой выдал протяжный, ровный, неумолимый звук - непрерывную линию. Мэйхуа не отпускал ее руку. Он сидел так, согнувшись, прижав ее холодные пальцы ко лбу, пока в палату не вошли медики. Он не слышал их шагов. Он чувствовал только огромную и холодную пустоту, разверзшуюся внутри него. Медсестра осторожно коснулась его плеча. - Господин Чжао… позвольте… Он медленно разжал пальцы. Встал. Его лицо было мокрым от слез, но совершенно спокойным, опустошенным. Он позволил проводить себя из палаты в небольшую, безликую комнату отдыха для родственников. Стены были окрашены в успокаивающий бежевый цвет, на столе стоял пластмассовый кувшин с водой. - Ваш брат уже в пути, - мягко сказала медсестра. - Подождите здесь, пожалуйста. Мэйхуа кивнул. Он сел на жесткий диванчик у стены, сложил руки на коленях и уставился в противоположную стену, не видя ее. Он не плакал больше. Слезы высохли, оставив на щеках лишь стянутость кожи. Внутри была тишина - огромная, пустая, как зал после того, как отзвучала последняя нота великой симфонии. Он ждал Шэнъяна. Мо Шэнъян влетел в больницу через сорок минут. Его лицо, обычно безупречно контролируемое, было искажено паникой, которую он не пытался скрыть. Он был на совещании совета директоров, телефон в беззвучном режиме, и только выйдя в перерыве, он увидел десяток пропущенных вызовов от больницы. Холодный ужас сковал его на месте. В приемном покое к нему сразу подошла та же медсестра. - Господин Мо… Примите наши соболезнования. Ваша мать скончалась около часа назад. Удар был ожидаемым, но от этого не менее сокрушительным. Шэнъян пошатнулся, схватился за стойку. - Она… одна? - выдохнул он, и его голос прозвучал надломлено. - Нет, - медсестра покачала головой, и в ее глазах мелькнуло облегчение. - Она умерла спокойно. С ней был ваш младший брат. Он был с ней до самого конца. Шэнъян уставился на нее, его мозг, перегруженный горем и виной, на секунду отказался обрабатывать информацию. - Мой… младший брат? - переспросил он глупо. - Вы ошибаетесь. Мой брат погиб в детстве. На лице медсестры отразилось легкое замешательство. - Но… молодой человек, он назвался Чжао Сином. Он указан в контактах. Он был с ней, она с ним разговаривала… Он сейчас в комнате для родственников. И тогда до Шэнъяна дошло. Волна нового, сложного чувства накатила на него, смешавшись с горем. Мэйхуа. Он был здесь. Он приехал. Он был с ней, когда Шэнъяна не было рядом. - Где он? - спросил Шэнъян, и его голос вернул себе привычную твердость, но в нем слышалась хрупкость, как у тонкого льда. - В комнате отдыха, в конце коридора. Шэнъян направился туда. Его шаги были тяжелыми. Он открыл дверь без стука. Мэйхуа сидел на диване, прямой и неподвижный, как статуя. Он был бледен, его длинные волосы слегка растрепались, глаза, особенно левый, казались невероятно огромными и пустыми на его тонком лице. Он смотрел в пространство перед собой и, казалось, не заметил вошедшего. - Цзинь Мэйхуа, - тихо произнес Шэнъян. Мэйхуа медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни укора, ни жалости, ни даже привычной отстраненности. Была только глубокая, бездонная усталость и что-то еще - какая-то новая, непривычная мягкость. - Она ушла спокойно, - сказал Мэйхуа, его голос был тихим, но четким. - Она просила передать тебе, что любит тебя. И просит прощения. Шэнъян закрыл глаза. Эти слова, которые он ждал всю жизнь и которых теперь так боялся, прозвучали из уст человека, который не должен был их произносить. Они обожгли его сильнее, чем если бы он услышал их от нее самой. Он открыл глаза и посмотрел на Мэйхуа. На этого человека, который только что пережил смерть чужой ему женщины так, как не смог пережить ее родной сын. - Ты можешь быть свободен, - сказал Шэнъян, и его собственный голос прозвучал глухо, формально. Все договоры, все сделки, все, что их связывало, теперь рассыпалось в прах вместе с жизнью его матери. - Контракт… завершен. Я свяжусь с тобой завтра. По поводу… магазина. И оплаты. Он сказал это не потому, что хотел откупиться или прогнать его. Просто в этот момент это были единственные слова, которые его разум, привыкший работать в категориях сделок и обязательств, смог выдать. Он видел перед собой не человека, а исполнителя контракта, чья работа была сделана. Мэйхуа смотрел на него несколько секунд. Потом медленно кивнул. Он поднялся с дивана. Его движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Он не сказал больше ни слова. Прошел мимо Шэнъяна к двери, остановившись на пороге. - Она просила позаботиться о тебе, - тихо, почти шепотом, бросил он, не оборачиваясь. - Я обещал. И вышел, оставив Шэнъяна одного в пустой, безликой комнате, где еще витал призрак его ушедшей матери и невысказанных слов, и призрак обещания, данного умирающей женщине человеком, который не был ее сыном, но в последние минуты вел себя как самый преданный из них.