Обратная сторона Луны

Проснулась я внезапно, будто не спала вовсе, а лишь моргнула и оказалась в другом времени. Полусонная, лежала на спине, уставившись в потолок, и ощущала странную тяжесть, точно мне на грудь положили камень. Перед глазами плясали яркие пятна, отголоски ночного сна. Он был настолько глубоким, что я не могла вспомнить, в какой именно момент уснула. Последнее, что осталось в памяти — это строки Чехова, которые текли перед глазами, погружая меня в атмосферу рассказа. Книжка была закрыта, лежала рядом со мной, как укоризненный свидетель моей забывчивости. Пришлось искать нужную страничку вручную, потому что закладку-то я не положила. Досада заполняла меня мелкой дробью недовольства: стоило отложить книгу, и вот уже была утрачена нить повествования. Листала страницы в темноте, ворошила их, но они упрямо молчали, не желая выдавать заветное место. Вдруг наступил момент отчаяния: кажется, я потеряла не просто страницу, а целый мир, заключённый в книге. Опускаю книгу, избавляясь от лишнего груза. Подумаю об этом позже, в школе, когда будет больше свободного времени. В конце концов, потеря страницы — это мелочь, не стоящая лишних переживаний. Единственное, что показалось странным, так это то, что две настольные лампы, которые я включала вчерашней ночью, уже не светили. Размышляя, как же я так быстро уснула, медленно поднялась и оглядела комнату. В темноте всё выглядело иначе. Вернее, не то чтобы иначе, а как-то... Странно, призрачно, неуловимо. Вот, например, стул притаился в темноте, четырехногий и готовый к прыжку. Мои рисунки на стенах, которые днём казались просто моими попытками в творчество, сейчас выглядели не как рисунки, а как какие-то плывущие изображения, то складывающиеся в узнаваемые образы, то распадающиеся в бессмысленные чёрные пятна. Предметы словно шевелились, дышали, хотели напомнить о себе. Вроде бы ничего не изменилось, но в то же время всё совсем не так, как обычно. Как будто ночью комната оживала своей собственной жизнью, независимой от моей. Интересно, почему так происходило? Почему ночью, когда света мало, мой мозг дорисовывал картинки, создавал иллюзии? Может быть, это просто игра воображения, попытка заполнить пустоту, объяснить необъяснимое... А может быть, в темноте открывались какие-то другие реальности, которые я обычно не замечала. Реальности, где предметы жили своей жизнью, где рисунки оживали, где границы между сном и явью стирались. Иногда мне казалось, что я видела силуэты, тени... Конечно, это, скорее всего, просто игра света, но всё равно становилось немного жутковато. Вдруг и правда было что-то такое, чего мне не увидеть при свете дня? Вдруг чувства обманывали, показывая лишь то, что я хотела видеть? Пора было собираться в школу. А все эти ночные галлюцинации... Это всего лишь незримая обманка для моего мозга. Или нет? Осторожно, будто опасаясь разбудить полночные видения, выбралась из постели, взяла с кровати книгу Чехова и положила её в рюкзак. С этими мыслями я подошла к окну и выглянула на улицу. Утро было тёмным и безлунным. На улице, конечно, не было ни души. Только ветер тихо скрежетал ветвями деревьев. Но в памяти вдруг всплыли образы из сна: фигуры, напоминающие зверей, двигались в странном танце под светом Луны. Медведица, лис, волчица, филин — все они кружились, ведомые непостижимой силой. Эти образы напомнили мне статью из газеты, которую я читала с Пашей. Там говорилось о древних племенах и легендах, связанных с животными и лесом. Может быть, это не просто совпадение? Может, мой мозг пытался связать какие-то нити, соединить прошлое и настоящее? Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет, это всего лишь сон. Но почему-то сердце сжималось, и я чувствовала, как внутри поднималась тревога. Что, если эти животные из сна действительно что-то значили? Что, если они несли в себе скрытый смысл, который я пока не могла понять? Но сейчас не время для размышлений. Нужно было собираться в школу, готовиться к урокам, жить обычной жизнью. Отошла от холодного окна, стараясь забыть о ночном видении. Задумалась на мгновение, потом решила надеть свитер, который лежал в шкафу. Он был нейтрально бледный, немного напоминал собой цвет манной каши, с простым узором вышивки и широким воротом — удобная вещь, не выделяющаяся и не привлекающая внимания. Я не хотела очередной раз замерзать в этих крещенских морозах. Ветер снаружи лютовал, окна стонали от ударов холода, а в классе сквозняки гуляли, словно хозяева помещения. Почему я вообще обязана в любую погоду ходить в юбке? Почему школа не позволяла девочкам носить брюки, когда погода настолько сурова? Эти вопросы снова и снова приходили мне в голову, но, похоже, никто не намерен отвечать на них, кроме меня самой. Быстро оделась в школьную форму, натянула свитер, пытаясь согреться, и направилась к двери, намереваясь покинуть комнату. Но едва ли успела пройти порог, как услышала сквозь стену голоса родителей. Опять спорили, ругались, как будто им мало других способов общения... Обычно я старалась абстрагироваться, но сегодня что-то не получилось. Осознала, что их ссоры стали обычным фоном моей жизни, однако это не облегчало ситуацию. Они разговаривали, как заведённые куклы. Их голоса, сперва негромкие и нейтральные, вскоре переросли в напряжённый диалог, где каждый старался перетянуть одеяло на себя. — Ты опять всё неправильно понимаешь. – отец говорил спокойно, на удивление. – Я же ясно сказал, что деньги нужны на ремонт крыши. — Ремонт крыши? – мама резко вскинула голос чуть выше. – А может, на сигареты потратить? Или на новую магнитолу? — Ты как всегда всё переворачиваешь, Карина. – отец вспылил, едва сдерживая раздражение. – Деньги нужны на хозяйство, а не на всё это. — Ха! – мама фыркнула, саркастически усмехнувшись. – Ты что, думаешь, я не помню, как ты деньги спускал? Как же азартные игры? Ты несколько раз проигрался так, что мы еле-еле за коммуналку заплатили! А может, это из-за них мы сейчас в этой дыре? — Нет. Это всё теперь в далёком прошлом. – устало ответил отец. – Я уже не такой, как раньше. Просто поверь мне, хорошо? — Поверить? Тебе? Да я лучше сдохну, чем поверю такому человеку, как ты! Я даже не до конца уверена, что ты все деньги с работы приносишь. — Всё, что я приношу, идёт на нашу семью. — Ага, конечно. Старая сковородка дороже новой крыши, да? Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри меня нарастала тревога. Их разговоры всегда проходили одинаково: обвинения, оправдания, взаимные претензии. Мне казалось, что они просто не видели друг друга, не слышали, не старались понять. Каждый жил в своём мире, где единственный способ взаимодействия — это ссора. Я понимала, что папа действительно хотел измениться, что он старался, работал, обеспечивал семью. Но мама, кажется, не могла простить прошлое, не верила в его искренность. Между ними была стена, построенная годами недоверия и разочарований. И эта стена становилась всё выше, всё прочнее, разделяя их миры, не давая возможности объединиться. Снова поймала себя на мысли, что их споры перестали быть событием: они стали обыденностью, фоном, постоянным раздражителем. Я устала от этого, устала слышать, как они рычат и обвиняют друг друга. Но что я могу сделать? Как помочь родителям преодолеть этот разрыв, который становится всё глубже и глубже... Со вздохом я отошла от двери, чувствуя, как внутри пустота нарастала вакуумом, поглощающим остатки тепла и надежды. Выходя из комнаты, нашла себя на кухне. У окна стояла баночка с моими таблетками. Я машинально посмотрела на неё, и в голове возникла страшная мысль: «А что, если просто... Выпить их все разом?» Глаз зацепился за упаковку, на мгновение теряясь в этой идее. Признаться, иногда мне казалось, что жизнь стала слишком сложной, слишком тяжёлой, и я просто не справлялась. «Нет!» – сказала я себе твёрдо, чувствуя, как тело напрягается от опасности этой мысли. – «Нельзя. Это не выход. Трусливо. А Олег? Маленький же, один останется... Надо держаться. Надо.» «А может...» – шептал один голос, внутри меня. – «Так будет проще? Избавишься от всех проблем, от этой вечной боли, от этих постоянных ссор. Просто выпей таблетки, и всё закончится...» Но тут же в борьбу вступал другой голос, голос разума, более сильный и уверенный: «Нет!» – кричал он. – «Ты не имеешь права так поступать! Ты нужна Олегу! Ты должна быть сильной, ради него! Ты не можешь просто взять и сдаться!» Я крепко сжала кулаки, чувствуя, как по телу пробежала мелкая дрожь. Два голоса боролись во мне, разрывая мою душу на части. Один звал к смерти, другой — к жизни. Один предлагал забыть обо всём, другой — бороться до конца. Эти слова действовали отрезвляюще. Я решила пересилить себя. Наконец отвела взгляд от таблеток, закрыла баночку и убрала её подальше в шкаф. Тяжело дыша, облокотилась на стол, стараясь успокоиться. Я не могла позволить себе поддаться слабости. Я должна быть сильной. Я должна жить. Ради Олега. Возвратилась к реальности с мыслью, что школа ждёт, и нужно было двигаться дальше. Отворилась входная дверь, я вздрогнула, будто меня застали врасплох. Переход на улицу резкий, быстрый, разрывающий сеть сна, который пытался удержать меня в своих путах. Школа, здание, классы — всё это ждало впереди, и я знала, что сегодня предстоял непростой день. Утренний холод щипал щёки, заставляя меня кутаться в шарф. До школы ещё прилично идти, а ноги уже замерзали в этих дурацких ботинках. Лучше бы надела валенки, честное слово... В голове, словно заезженная пластинка, крутились строчки из газетной вырезки, которую я читала с Пашей, Юрой, Аней и Сашей. «О Хозяйке леса сложены легенды, будто незримый лесной дух дал человеку новую жизнь, навсегда заточив его в тайге...» Сначала я думала, что это просто такая своеобразная народная быль. Но сейчас, глядя на этот лес, чувствовала что-то другое. Звонкое, таинственное, необъяснимое. А что, если в этом что-то есть? Что, если эта Хозяйка Леса — не просто вымысел, а реальная сила, управляющая этой землёй? «Новая жизнь... Навсегда заточëнная в тайге...» Остановилась, всматриваясь в чащу. Что значит «новая жизнь»? Может быть, жизнь вдали от всего, от города, от проблем? Жизнь, в которой ты часть природы, растворяешься в ней, теряешь себя и обретаешь нечто большее. Заточение... Навсегда? Это пугало. Как проклятие. Но разве мы все не заточены здесь? Разве мы не привязаны к этой земле, к тайге, к этой глуши? Уехать — мечта, но кто сможет..? Кто осмелится? Разве мы не становимся частью этой земли, этой легенды? Снова вспомнила дедушку. Всю жизнь прожил в посёлке, никуда не выезжал. Никогда не жаловался, хотя жизнь была нелёгкой. Он истинно любил лес, знал его, разговаривал с ним. А я? Что меня ждёт? Хочу ли я остаться здесь навсегда..? Или вырвусь, уеду в город, вместе с кем-то... Значимым для меня. Вздыхаю. Слишком много вопросов. Одно я знаю точно — эта газетная вырезка меня зацепила. Заставила задуматься. О моей жизни, о моём месте, о связи с природой. И это, наверное, уже неплохо. Шла дальше уже не так быстро. Смотрела на лес другими глазами. С уважением и... Немного с опаской. Кажется, что он тоже смотрел на меня, ждал от меня какого-то решения. И я должна была его принять. Рано или поздно. Лес меня поглотил, ведь началась дорога вдоль чащобной тропы. Именно тут я встретила мальчика-лиса. Такое ощущение, что думая о нём, за мной следили его глаза. Он был везде — в воздухе, в гуще этих деревьев, его присутствие было неоспоримо. Я чувствовала его своим нутром. Сзади донёсся хлопок крыльев: торопливый, грохочущий и быстрый. Я обернулась. Но мне удалось увидеть лишь покачивающиеся в дали ветви самой высокой сосны. Сглотнув ком горьковатой слюны, всё ещё смотря куда-то в даль, я развернулась к своей дорожке. В свитере мне действительно было гораздо лучше. Я так устала думать, что последующую часть дороги шла с ветром в голове. Погрузившись в эту пустоту, я почти не смотрела по сторонам. Шла по притоптанному снегу, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв голову, я увидела его. Он стоял у обочины, в десяти метрах от меня, в полумраке раннего зимнего утра. Высокий, в тёмной куртке с поднятым воротником, он казался тенью, вынырнувшей из тумана. Но даже на таком расстоянии я узнала его. Того самого мужчину с заячьей губой. Меня словно ледяной водой окатили! Я невольно отшатнулась, сделав шаг назад. Ноги сами понесли меня в сторону, подальше от него. Казалось, он не двигался, просто стоял и смотрел. Затем, хрипло откашлявшись, будто у него в горле что-то застряло, медленно развернулся и растворился в утренней зимней мгле, словно его и не было. Мыслей до сих пор никаких. Только когда дошла до первых фонарей, резко, сзади меня донёсся громкий вой собак. Они вдруг завыли, загавкали, все хором, прорубив и закончив эту тишину, разбавленную лишь шумом ветра. Я, поглядев на стаю дворняг, что прытко бежали где-то вдали, виляя ободранными хвостами и купаясь в сугробах, вздохнула. Стояла в одиночестве, под тусклым фонарём, с уставшим видом... Я откашлялась, ощущая слабость и холод, застывший в ногах. Собаки лаяли, фыркали, и в какой-то момент утихли, что дало мне услышать кое-что другое... Тогда, стоя на просёлочной дороге, я услышала громкий, раздающийся в дали голосок, девчачий, и такой испуганный: — Прошу, уходи, оставь меня, убирайся отсюда! – надрывался голос, а вдалеке виднелись тёмные силуэты... И тут меня словно током ударило. Этот голос... Я его узнала. Этот решительный, командующий, но сейчас сорвавшийся на крик... Это же Аня Щенятева! Овчарка! Та самая Аня, которая представляла из себя строгую девочку, а тут вдруг закричала как резаная. Что она там делает одна, в темноте и свете фонарей, да ещё и с кем-то? Сердце бешено заколотилось. Кажется, я даже задышала чаще. Инстинктивно сделала шаг в сторону силуэтов, но тут же остановилась. Страшно. Очень страшно. Но и оставлять Аньку в беде я не могла. Немного нахмурила лоб и с моих уст невольно сорвалось: — Что за... Я не успела задать вопрос полностью, как уже боязливо устремилась по дороге к Овчарке. Внутри себя, я чувствовала, как нечто невидимое и неосязаемое перенаправляло мне в сердце горячую кровь, заставляя биться сильнее, от одной лишь мысли, вдруг, на неё кто-то напал? В голове, в это время, варилась густая каша. Я ускорила шаг — Аня и не известный человек находились достаточно далеко. Мерцали фонари, свет проскакивал мимоходом, слово я уже бежала со всех ног к этому месту. Мой нос жадно хватал колючий воздух, а замёрзшие ноги немного оживились. И минутами погодя, я уже приблизилась к той, кто издавала испуганную ругань и просьбы оставить её в покое... Аня стояла, а в двух шагах от неё шатался пьяный, старо выглядящий, неопрятный мужик, больше похожий на какого-то бомжа. Откуда в посёлке вообще бомжу взяться? У него были редкие, сальные волосы с проседью, мешки и синяки под глазами, и в целом его лицо было очень страшным и неприятным. Он был в одной только рубахе, похожей на старую косоворотку, мешковатые штаны, но при этом он чувствовал себя прекрасно, так что у меня сразу сложилось впечатление, что это какой-то бездомный, закалённый спиртными напитками. А, возможно, это вообще кто-то из местных... Этот человек говорил что-то невнятное, мычал и рычал, выговаривая отдельные слоги, и, наверное, матерясь, он не отставал от Щенятевой. Жестикулировал руками, дëргаясь из стороны в сторону, а она была очень напугана, сжимала мешок со сменкой, и пыталась отогнать этого алкаша от себя. В свете тусклого уличного фонаря я смогла лучше разглядеть Аню. Одета она была совсем не по погоде. На дворе зима, трескучие морозы, а на ней тоненькая курточка, явно не рассчитанная на такие холода. Куртка старая, выцветшая, словно её лет пять никто не стирал. Даже издалека видно было, что ткань дешёвая и продувалась насквозь. Волосы Ани, обычно аккуратно расчëсанные, сейчас были растрёпаны, как после борьбы, а лицо бледное и испуганное. Весь вид девочки говорил о том, что что-то в её жизни шло совсем не так. И этот пьяный мужик, нависающий над ней, только добавлял мрачности этой картине. Одно мгновение я глядела на них, и разные мысли варились в моей «каше»: хотелось пойти и помочь, но, это же не моё дело, может, просто пройти мимо? Секунду подумав, я нахмурилась, и решительно стала приближаться к ней, чтобы хоть как-то помочь. Пускай, внутри себя, я очень боялась и шла с опаской — вторая половина моего тела так и хотела пройти, даже не заметив этой ситуации, ведь взрослый пьяный мужчина — довольно опасен и непредсказуем. Аня вздрогнула, увидев моё присутствие, и будто стыдясь чего-то, она немного нахмурилась, сама побежала ко мне на встречу, и взяла меня под локоть, крича этому пьяному мужчине через своё плечо: — ...В-всë, я ухожу, отстань! Она отвернулась от мужчины, таща меня за собой. Этот дядька пробубнил что-то, закряхтел, и тихо выговорил что-то наподобие: «Ну ëмае!» Лицо Ани было таким испуганным, а я видела его не совсем чётко, из-за сползающих на кончик носа очков. Не смотря на это, в глаза мне бросилось то, что у неё по виску струился пот. Моя знакомая была очень напряжена, смотрела только вперёд, пока в спину ей, этот мужик нёс непонятный бред. Она очень сильно сжала мой локоть, боясь отпустить, ведь этот мужчина был ещё рядом, мыча что-то вдалеке. Когда тот мужской голос утих, я прокашлялась в кулак: — Ань... Этот мужчина, он... Приставал к тебе? – спросила я, смотря на неё, немного прищурив глаза. — Всё в порядке. – Аня меня тут же отпустила, как только я стала её расспрашивать. – Он просто... Проводить решил. И опозорить у всех на глазах... — А ты знаешь его? – неосторожно спросила я. — Да... Это мой папа. – она опустила опечаленные глаза, смотря себе под ноги, в то время как я округлила глаза, отведя от неё свой взгляд. — О-оу... – я сделала тревожную паузу. Но её немного расслабившийся голос меня успокоил: — Эх, да, мой папа тот ещё... Алкаш. Как мы переехали сюда, стал пить беспробудно... Ничего с ним сейчас не сделается — он, вон, в сугробе полежит, оклемается, и домой себе почапает. – Аня немного взбодрилась, подняв глаза и заговорив бодрым тоном. А внутри у меня всё похолодело. Папа... Алкаш... Я-то переживала, что у нас в семье проблемы. Да, мама часто ругалась с папой, но он почти не пил. Так, по праздникам. А тут такое... Я вдруг осознала, как мне повезло. Да, у нас не идеальная семья, но папа всегда рядом. А у Аньки, получается, совсем никого нет. Только пьяный отец, которого она вынуждена была вытаскивать из сугробов. Это, конечно, очень неприятно. И тут же мне стало стыдно за свои мысли. Какое я имела право сравнивать свои проблемы с чужими? У Аньки, оказывается, всё было гораздо хуже. И при этом она умудрялась сохранять хоть какое-то подобие оптимизма. «Ничего с ним сейчас не сделается, в сугробе полежит, оклемается, и домой себе почапает...» — как обыденно она это сказала. Неужели она привыкла к этому? Как можно привыкнуть к такому кошмару? Хотя, чего это я? Это ведь наши реалии, здесь и сейчас. К сожалению... Мне вдруг захотелось сказать что-то, но я не знала, что именно. Любые слова казались пустыми и бессмысленными. Аня тут же вздёрнула подбородок, отбросив свою слабость. В её взгляде мелькнуло что-то жёсткое, решительное, стальное. Вот она, настоящая Аня — Овчарка, как её прозвали за прямолинейность и умение командовать. — Забудь. – отрезала она. – Нечего об этом болтать. И тут же, смягчившись, добавила: — Послушай, а ты тоже думала о той газете? О Хозяйке Леса? Я просто всю ночь уснуть не могла. Я удивилась резкой смене темы, но кивнула, решив поддержать диалог, с надеждой, что ей станет от этого хоть чуточку легче. — Ага. – ответила я. – В этом что-то есть... Или нет? Я запуталась. Аня усмехнулась. — Наивная. – сказала она, но без злости. – Думаешь, все эти легенды просто так придумали? Эта тайга живая, понимаешь? Она дышит, она чувствует. И Хозяйка Леса — это не просто существо с рогами, это сама суть этой тайги. — Если это так, то она должна помогать заблудившимся. Но почему же тогда пропадают дети..? Аня нахмурилась. — Всё-таки не думаю, что Хозяйка имеет к этому отношение. – твёрдо сказала она. – Пропавшие дети... Это скорее дело рук человека. Злого, наверняка очень жестокого человека... Не стоит во всём винить мистику. Её голос звучал жёстко, даже отрывисто. Сразу видно, что Овчарка не терпела, когда кто-то пытался свалить вину на потусторонние силы. — Но... Почему тогда это происходит именно здесь? – спросила я, не унимаясь. – Почему именно в нашей тайге? Аня вздохнула. — Потому что здесь легко спрятаться. Найти укромный уголок. – ответила она. – Потому что здесь много заброшенных мест, куда никто не заглядывает. Потому что здесь люди бедно живут и им плевать друг на друга. Не надо искать мистику там, где всё объясняется обычной человеческой жестокостью. Аня замолчала, нахмурившись. Вдруг она, опомнившись, резко сменила тему: — Погоди, а ты помнишь вторую часть той газетной вырезки? Про экстрасенса? — Конечно помню. Эта женщина кричала, что не видит детей, только много страданий. Что «там внутри что-то есть...» Эти слова мелькали быстро, взволнованно. И ещё: «Вороны всё знают, но молчат... Им нужна помощь, они всё ещё там, пожалуйста, помогите!» Я поëжилась. Даже от воспоминаний холодок побежал по коже. Или, это всё только из-за студëного ветра? — Что ты этим хочешь сказать? – я спросила это, стараясь сохранить спокойствие. Аня посмотрела на меня серьёзно. — «Ей нужна помощь.» – повторила она цитату. – Помнишь эту фразу? А как ты думаешь, о ком она говорила? О Хозяйке Леса. Мне кажется, именно она не справляется с этой... Человеческой жестокостью. Может быть, она хочет помочь детям, но не может. Ей нужна помощь... А мы сидим здесь и ничего не делаем. В её голосе звучала такая решимость, такая твердая уверенность, что я невольно засомневалась. Может быть, она права? Может быть, мы действительно должны что-то сделать? Но что именно? — М-м... А что ты предлагаешь? – вновь спросила я. – Стать спасителями тайги? Это же безумие! Аня посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом. — Безумие — это сидеть сложа руки, когда пропадают дети. – чопорно ответила она. – Безумие — это верить, что ничего нельзя изменить. Какая хорошая фраза. Она замолчала, и я поняла, что Аня приняла какое-то решение. Какое — пока было неизвестно. Но в её глазах горел такой огонь, что я понимала — она не остановится. И мне, похоже, придётся идти за ней. В самое сердце этой тёмной, страшной тайги. Но не сейчас. Сейчас — школа. Я быстрым шагом вошла в здание, добралась до класса и заняла своё место. Анна ушла в другой кабинет, и я осталась одна. Было тихо, ученики занимались своими делами, шуршали тетрадями и учебниками. Вскоре вошла Лилия Павловна, с кипой бумаг в руках. — Так, класс, внимание! Сегодня у нас контрольная работа. – чётко и громко объявила она, раздавая тетрадные листы. – Никаких разговоров и списываний! – окинула взглядом учеников, давая понять, что шутить не намерена. – Тема контрольной: «Морфологический разбор имени существительного и прилагательного». Также, в связи с болезнью Фрау Шмидта, немецкий язык сегодня отменяется, у нас с вами будет два урока русского подряд. На этом уроке я планирую собрать ваши работы. Результаты будут объявлены на следующем уроке. Если вам не хватит листочка, обратитесь ко мне. Есть вопросы? В классе повисла тишина. Никто не решался перечить Лилии Павловне, известной своей строгостью. Я вздохнула, чувствуя, как в голове снова всплывали образы тайги, экстрасенса и пропавших детей. Контрольная работа была важной, но мысли уводили меня совсем в другую сторону. Морфологический разбор... Имя существительное... Прилагательное... Да уж, сейчас самое время думать о падежах и склонениях! А где-то там, в заснеженной тайге, пропали дети, и Хозяйка Леса кричала о помощи. Но нужно было собраться. Это должна быть лёгкая пятёрка. Лилия Павловна начала раздавать распечатанные листы с заданиями. Она протянула мне листок. В самом верху было написано: «Контрольная работа по русскому языку.» Ниже шли задания. Их было всего пятнадцать. 1. Выполните морфологический разбор слова «Зимняя» из предложения: «Зимняя тайга хранит свои тайны». «Так.» – подумала я. – «Зимняя — это прилагательное. Начальная форма этого слова — зимний. Постоянные признаки: качественное. Непостоянные признаки: полная форма, единственное число, женский род, именительный падеж. В предложении является определением». Задание показалось слишком простым, не вызывающим особых трудностей. 2. Выполните морфологический разбор слова «тайны» из предложения в задании №1: «Зимняя тайга хранит свои тайны». «Ага. Тайны — это имя существительное. А его начальная форма — тайна, то есть мы берём именительный падеж единственного числа. Постоянные признаки: нарицательное, неодушевлённое, женский род, первое склонение. Непостоянные признаки: родительный падеж, единственное число. В предложении имя существительное в косвенном падеже чаще всего бывает дополнением или обстоятельством, реже, определением». Итак, два задания уже выполнены. 3. Определите падеж выделенных имён существительных: «По лесу бежит лиса. Ребята увидели волка. Мы шли к дому». «Ну, тут вообще просто!» – подумала я. – «Бежит лиса — именительный падеж. Что дальше? Ребята увидели волка — винительный падеж. Мы шли к дому — дательный падеж». 4. Спишите текст, вставляя пропущенные буквы и знаки препинания. Объясните правописание безударных гласных в корне слова и расстановку знаков препинания в сложном предложении. На листке был напечатан небольшой отрывок из рассказа, с множеством пропущенных букв и слов, заключённых в скобки. Я углубилась в чтение, мысленно повторяя правила. 5. Составьте и запишите пять предложений на тему «Зима в нашем посёлке», используя разные типы подчинительной связи. «Ну, это уже наверное творческое задание.» – подумала я. – «Надо постараться, чтобы получилось красиво и грамотно, как просила Лилия Павловна.» 6. Укажите род имён существительных и обоснуйте свой ответ: шампунь, кофе, какао, рояль, бра. «Шампунь — мужской род. Основа заканчивается согласным и имеет нулевое окончание, а ещё его можно заменить местоимением «он». Тут вроде всë очевидно. Кофе... Хм, так. Лилия Павловна говорила, что это мужской род, хотя многие говорят «оно». Наверное, правильно будет мужской род, потому что подразумевается «напиток кофе». Но надо ещё подумать. Какао — средний род, несклоняемое заимствованное существительное. Тут даже думать нечего. Рояль — мужской род, склоняемое существительное, его тоже можно заменить местоимением «он». И бра... Так, а вот тут нужно вспомнить, что говорила учительница. Кажется, она вещала о том, что у таких заимствованных слов род не определяется. Или она говорила про «кофе»? Напишу средний род. По логике вещей.» В классе стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием ручек по бумаге, да редким шёпотом. Лилия Павловна грозно вышагивала между рядами, зорко следя за каждым учеником. «Главное, не дёргаться и не смотреть по сторонам.» — подумала я, сосредоточенно склонившись над своим тетрадным листком. Осталось только проверить род у слова «кофе». Ведь мы можем сказать: «крепкий кофе». Тогда это будет мужской род. Но можно сказать и «крепкое кофе». Кажется, оно употребляться как в мужском, так и в среднем роде. Так и напишу. Вдруг я почувствовала на себе взгляд. Точно не Лилия Павловна. Опять эта... Незакончив мысль, я медленно подняла глаза и увидела перед собой лицо Бабуриной. — Петрова, дай списать. – прошипела она едва слышно, бесцеремонно заглядывая в мой листок. Я отрицательно покачала головой. Нет уж, дудки! Задания элементарные, в шестом классе такие вещи должны знать. Тем более после всего, что эта буханка с салом говорила и делала со мной... С чего вдруг я должна ей помогать? Пусть сама думает. Может, хоть это стало бы для неё уроком. — Дай списать, ска. – раздражённо повторила она, но я уже не обращала на неё никакого внимания. Сима злобно зыркнула на меня и развернулась обратно к своей парте. Я видела, как она сжала кулаки. Было похоже, что она сейчас со всей силы ударит по парте, чтобы разломить её пополам, но удар так и не последовал. Только спина её напряглась ещё сильнее, выдавая бурю злости, кипевшую внутри. Я снова перевела взгляд на свой листок. Так тебе и надо. В итоге на контрольную ушёл почти весь урок. Голова гудела от напряжения, но я чувствовала, что неплохо справилась с заданиями. Я ещё раз проверила все ответы и сдала работу Лилии Павловне. Звонок прозвенел оглушительно, прорвав плотину долгого напряжения. Его протяжный, вибрирующий звук, казалось, эхом отразился от стен, наполнив класс и всю школу звенящей энергией. Шум и гам моментально распространились по классу, словно школьники были заточены на то, чтобы реагировать на звонок немедленно. В воздухе повисла атмосфера освобождения, как будто давление этого урока мгновенно исчезло. Выдохнув с облегчением, я оставила свои вещи и направилась к выходу, попутно думая о том, как было бы здорово вновь увидеться с Аней. Она умела настроить меня на правильный лад. Не только меня. Но вместо неё меня окликнул другой голос: — Тонь! Это был Паша. Он быстро догнал меня и, слегка улыбаясь, пошёл рядом. — Ну что, хах, все падежи просклоняла? – подмигнул он. Я рассмеялась. — Ага, все приставки с суффиксами разобрала по косточкам. – шутливо ответила я, добавляя. – Надеюсь, ты ничего в контрольной не перепутал..? — Да что там сложного-то. – беспечно махнул он рукой. – Зато теперь можно хоть немного отдохнуть. После контрольных Лилия Павловна не задаёт домашние задания. Ну, иногда... Мы шли по коридору, обсуждая что-то совсем неважное, когда вдруг остановились у большого окна, из которого открывался вид на заснеженный школьный двор. Обычно серый и унылый, сейчас он выглядел сказочным, словно попал в зимнюю картину, ведь за окном начинался снегопад. Крупные, пушистые снежинки медленно кружились в воздухе, как танцоры, исполняющие вальс. Они опускались на землю, покрывая её белым покровом, создавая иллюзию чистоты и спокойствия. Двор постепенно погружался в белоснежную тишину, будто сам мир замер, наблюдая за этим волшебным зрелищем. Снегопад был тихим и спокойным, но в нём чувствовалась особая магия. Снежинки падали на землю, как маленькие звëзды, рассыпаясь в воздухе и создавая иллюзию волшебства. Витал запах свежести и чистоты, словно зима принесла с собой обновление и надежду. Мы стояли у окна, зачарованные этим зрелищем, ощущая, как внутри нас зарождалось чувство покоя и уюта. Школа, обычно шумная и суетливая, казалась невероятно умиротворяющей, будто под влиянием зимних чар. Я чувствовала, как от Паши веяло теплом и каким-то спокойствием. Мне просто было хорошо рядом с ним. Краем глаза я вдруг заметила, как из нашего класса вышла Лилия Павловна. Рядом с ней шёл Костя. Они оживлённо что-то обсуждали и направлялись по коридору к лестнице. Я постаралась не смотреть в их сторону, чтобы не привлекать внимания. — Слушай. – Паша вдруг повернулся ко мне. – Знаешь, мне Вадим вчера по телефону сказал, что у него новый видик появился. Там, говорит, «Терминатор» есть. Собирает нас на выходных всей дружной командой «Тайна» его смотреть! А ты, кстати, можешь свою кассету взять, ну которая с репортажем. Моё сердце вдруг забилось чуть быстрее. Возможность показать кассету казалась мне более привлекательной, чем обычный просмотр «Терминатора». — Серьёзно? – спросила я, стараясь не выдать своего восторга. – Ну, можно попробовать. — Главное, чтобы бабушка меня отпустила. — А что с бабушкой? – спросила я, вспомнив, что Паша часто о ней упоминал. — Ну, как сказать... – тихо вздохнул он. – Она уже старенькая. То одно заболит, то другое. Требует много внимания, да и по дому помогать надо. Без меня никак. Он замолчал, глядя в окно. Мне вдруг стало неловко. — Да, это тяжело. – тихо сказала я. — А ещё знаешь что? У меня собака есть. – вдруг сказал Паша. – Дворняга, зовут Мелос! Я его у одной бабки выпросил, она его на цепь ещё щенком посадила, даже не кормила. А я его выходил. Так вот, Мелосу гулять надо, а бабушка с ним не может. Так что забот полон рот. Мальчик он очень активный, надо выплёскивать энергию, а то дома всё перевернёт. — Ничего себе... – удивилась я. – И как ты всё успеваешь..? И бабушке помогаешь, и с Мелосом гуляешь, и уроки делаешь... А ведь ты ещё, наверное, на дополнительные занятия ходишь, по скрипке. — Да. Как-то кручусь. Уже привык. Каждый день после уроков занимаюсь. А Мелосу вообще нельзя долго без прогулки, он потом шкодничает. Может погрызть тапки или ещё чего похуже... Я представила себе Пашу, бегающего по двору с дворняжкой, и невольно улыбнулась. Он был совсем другим, когда говорил о Мелосе. Заботливым и... Настоящим. — Ну, значит, тебе точно будет не до «Терминатора». – сказала я, не скрывая разочарования. — Да ладно, мы что-нибудь придумаем, я уверен! Может, успею с Мелосом погулять, а потом к Вадиму. А ты точно сможешь взять свою кассету? Мне просто очень интересно, что там может быть записано такого. — Возьму, конечно. – кивнула я, поджимая нижнюю губу. – Только... Я этот репортаж совершенно случайно записала. Просто взяла кассету брата, включила запись... Но знаешь, мне кажется, там есть кое-какие зацепки. Я понизила голос, оглядываясь на дверь. — ...Зацепки, которые могут привести нас к тому, кто хоть что-то знает о Хозяйке леса. Паша приподнял бровь, его глаза загорелись интересом. — Серьёзно? Ох, хах... – Паша отвёл взгляд, его брови грустно опустились, пока он подвёл руку к лицу. – Знаешь, я думаю, эта запись понравилась бы Ане. — Аня? – переспросила я. – Точно. Ей было бы интересно. Только... Я видела её сегодня. И её папу тоже... В этот момент дверь класса скрипнула, и в кабинет вошли Лилия Павловна и Костя. Паша вздохнул и посмотрел в окно. — О-о-ох, да там... У них всё тяжело. Отец совсем запил. Работы нет, денег нет. Он вроде как раньше на заводе работал, а сейчас всё развалилось. Ты его видела, да? Он сейчас почти всегда такой... И мать тоже... То ездит на рынке торговать, то ещё где-то подрабатывает. Им совсем не до Ани. Я нахмурилась. Понимала, что у Ани не всё гладко, но не представляла, насколько всё плохо. — А она сама? – спросила я. – Как она справляется? Паша покачал головой. — Да никак. Говорят, часто голодает. Дома-то есть нечего. Но, лучше... Давай не будем об этом? Мы немного помолчали, глядя в окно. Метель не утихала, и снежинки продолжали кружиться в воздухе. — Слушай, ам... – вдруг сказала я, придумывая вопрос на ходу. – Может, я как-нибудь помогу тебе с Мелосом? Погуляю с ним, например. Да, Тоня, зря ты это спросила... Я относилась к собакам равнодушно. Конечно, они милые, добрые, преданные — всё это прекрасно, но лично у меня не было никакого особого интереса к ним. Я остаюсь нейтральной. Но это не значит, что я их не люблю или пренебрегаю их обществом — просто я не фанатка. Может быть, дело в отсутствии личного опыта? В моей жизни никогда не было собаки, никто из домашних животных не входил в моё детство, не составлял компании в играх и развлечениях. А может, я просто человек, предпочитающий независимость и свободу, не нуждающийся в постоянном спутнике, требующем ухода и внимания? Паша удивлённо посмотрел на меня. — Да ладно, не надо. Это же моя собака, я сам справлюсь... И всё же, я настояла. — Ну почему? Мне тоже... «Нравятся» собаки. И потом, тебе же нужна помощь. Паша немного подумал, а потом неуверенно сказал: — Ну, если хочешь... Только он очень активный, с ним нужно много бегать. — Я не боюсь. – улыбнулась я. Бегать... С собакой... — пронеслось у меня в голове. Что я наделала? Морозов однозначно закатил бы глаза, услышав мои мысли. Я точно не смогла бы бегать с Мелосом так же, как Паша. Но что поделать, раз обещала — надо держать слово. Может быть, всё не так уж и страшно. В конце концов, это ради него... Если это поможет Паше высвободить немного времени и сил, чтобы заняться своими делами, я готова на всё. Даже на бег с неуправляемой собакой. Мы ещё немного поболтали, обсуждая детали встречи на выходных, даже немного вернулись к Ане. Паша рассказал, что раньше она очень любила рисовать и, возможно, ей было бы интересно посмотреть на мои рисунки. В этот момент в коридоре раздался громкий звонок, властно провозглашающий окончание перемены. Мы переглянулись и молча вошли в класс. Я села на своё место, стараясь не привлекать внимания. Лилия Павловна уже стояла у доски с серьёзным видом. — И так, ребята. – сказала она строгим голосом. – Я успела проверить ваши контрольные работы. Хочу отметить, что многие ребята хорошо справились с заданиями. Молодцы, что так внимательно слушали меня. Особенно хочу отметить работы... – она перечислила несколько фамилий, и по классу прокатился вздох облегчения тех, кто услышал свою. Но моей там, почему-то, не было. Неужели четвёрка?! Какой ужас!! Затем Лилия Павловна жестом подозвала Костю к себе. — Константин, пожалуйста, раздай проверенные работы. Костя кивнул и начал обходить парты, раздавая контрольные. Он делал это быстро и молча, стараясь никому не смотреть в глаза. Вот он подошёл к моей парте. Взяв из его рук свою работу, я встретилась с ним взглядом. В его глазах я увидела то, чего раньше, казалось бы, никогда не замечала — сочувствие. Он тихо произнёс, почти шёпотом: — Мне жаль... И тут же отвернулся, направляясь к следующей парте. Я посмотрела на свой листок. На нём красным цветом красовалась большая двойка. И подпись Лилии Павловны. Как?! Почему?! — негодование вскипело во мне перегретым чайником. Двойка... Двойка по русскому?! Да такого быть не может! Я всегда хорошо училась по этому предмету. В прошлой школе меня хвалили за грамотность, за умение анализировать тексты, за любовь к литературе. Как Лилия Павловна могла поставить мне двойку? Это какая-то ошибка! В голове роились обрывки правил, определений, цитаты из учебника. Я точно помнила, что хорошо разобралась в этой теме. Я часами корпела над домашними заданиями, внимательно слушала объяснения учителя, перечитывала параграфы по несколько раз. Я знала все эти падежи, склонения, спряжения, как свои пять пальцев. Что случилось..? Что я сделала не так? Может быть, я что-то перепутала? Может быть, я неправильно поняла задание? От обиды и несправедливости у меня пересохло в горле. К глазам подступили слёзы, но я сдержалась. Нельзя показывать свою слабость перед всем классом. Нужно разобраться, в чём дело. Дрожащими руками я снова развернула контрольную работу. Внимательно, строчка за строчкой, я начала перечитывать свои ответы. Сердце колотилось как бешеное, а в голове пульсировала одна мысль: «Где ошибка? Где я ошиблась?» И вот оно. В первом же задании, где нужно было выполнить морфологический разбор, мои записи с правильным ответом были грубо перечëркнуты. Сверху чужим почерком было написано: Слово «Зимняя» является именем прилагательным. существительным Начальная форма: зимний. Постоянные признаки: качественное. совершенный вид Непостоянные признаки: полное, единственное число, женский род, именительный падеж. прошедшее время, третье лицо, множественное число В данном предложении выступает в роли определения. сказуемого Что это за бред сумасшедшего?!.. Я смотрела дальше. То же самое! В задании, где нужно было подобрать к прилагательным антонимы, мои верные слова были заменены на синонимы. В третьем, четвёртом, пятом... Повсюду были одни и те же гадкие и несуразные исправления. Все мои правильные ответы были цинично перечёркнуты и заменены неправильными. И я узнала этот почерк. Эти округлые буквы, этот характерный наклон... Это Сима! В груди поднялась волна ярости, медленно, но неизбежно, как прилив, затопляющий берега. Я почувствовала, что внутри меня вскипала смесь гнева и отвращения. Сима! Подлая тварь... И мне даже не стыдно думать о таком. Эта ненависть была оправданной, необходимой, единственной возможной реакцией на такую подлость. Злость нарастала лавиной, готовой обрушиться на виновницу. Как она могла так низко поступить..? Ради чего? Хотя, это было в её стиле: сделать что-то такое быстрое, словно в отместку за моё нежелание делиться ответами на контрольной. Сердце колотилось, пульс отдавался в висках, дыхание участилось. Я была готова взорваться, разорвать эту подделку на мелкие кусочки, закричать на весь класс, но вместо этого я сжала контрольную работу в руках, чувствуя, как бумага начинает трещать под давлением моих пальцев. Я поклялась, что не оставлю это без последствий. Ярость, клокотавшая во мне после осознания подлости Симы, не отпускала. Весь второй урок я сидела как на иголках, не слыша слова учителя. В голове пульсировала только одна мысль: «Я ей это припомню». Но как? Как отомстить той, кто так коварно вонзила нож в спину? И делала это уже не раз. И вот, наконец, прозвенел звонок на перемену. Я вышла из класса, чтобы проветриться и взвесить возможный исход будущих событий. Было понятно, что теперь всё стало бы намного хуже. Мама точно начала бы ругаться, ведь я всегда была примерной дочерью, образцовой ученицей. В журналах и дневниках стояли одни сплошные пятёрки, не умолкали похвалы учителей. А теперь? Теперь в журнале должна была появиться та самая жирная двойка, которая вызвала бы фейерверк скандалов и упрёков. И никакие объяснения не помогли бы, никакие аргументы не сработали бы. Мама даже слушать про подставу не стала бы, подняла бы хай, от которого содрогнулись бы стены. Представляю, как она набросится на меня с воплями: «Да что с тобой случилось?!.. Зачем подводишь родителей? Ты же обязана быть примером для Олега!» Её глаза будут метать молнии, голос дрожать от возмущения и недоумения. А я буду стоять, беспомощно глядя на неё, понимая, что всё это нечестно, несправедливо, подло. Пробираясь сквозь шумную толпу в школьном коридоре, я не заметила Костю, идущего мне навстречу. Всё произошло в одно мгновение, как будто кто-то нажал на кнопку быстрой перемотки. Чья-то грубая рука толкнула меня в спину, и я, потеряв равновесие, полетела вперёд, словно лист бумаги, подхваченный сильным порывом ветра. Мир перевернулся. Не успев ничего сообразить, я врезалась лицом во что-то твёрдое, как могильная плита. Это был Костя. Удар оказался внезапным громом среди ясного неба, лишив меня осознания происходящего. В голове мелькнула яркая вспышка, как вспышка фотоаппарата, ослепляющая и дезориентирующая. Сердце замерло на долю секунды, а затем бешено заколотилось зайцем, угодившим в ловушку. Ощущение удара, взгляды направленные только на меня, крепкое тепло — всё это смешалось в единую массу, заставляя сердце биться быстрее. В глазах потемнело, однако на мгновение я ощутила слабую, незримую, но приятную волну — едва уловимый аромат клубники, исходящий от одежды. Клубника? От него пахло клубникой? Это было так неожиданно и... Приятно. Этот запах был таким внезапным и странным, что я на мгновение забыла о боли в носу и состоянии шока. Мир вокруг закружился водоворотом, увлекая меня в свои быстрые воды. Я попыталась выпрямиться, но ноги отказывались слушаться, и я осталась стоять, опираясь на чужую грудь, чувствуя, как краска заливает моё лицо, будто художник, наносящий мазки красного на полотно. «Романтика» продлилась недолго. От удара из рук Кости вылетел, видимо, сценарий спектакля, который он прижимал к груди. Листы бумаги, испещрённые текстом и пометками, разлетелись по всему коридору, как белые голуби. Отпрянув от Смирнова, чувствую, как пунцовое облако стремительно охватывает моё лицо, словно пожар, объявший сухую степь. Голова мгновенно опустела, а горло перехватило от неловкости. Я стояла, не в силах пошевелиться, осознавая, что произошла настоящая катастрофа. — Прости! – выпалила я, опускаясь на корточки, чтобы помочь собрать разлетевшиеся листы. Костя тоже опустился на пол, собирая свои бумаги. Наши руки несколько раз случайно соприкасались, и каждый раз меня пронзал лёгкий разряд тока. Собрав большую часть сценария, Костя усмехнулся. — Меня, конечно, обожают... – сказал он, искоса глядя на меня. – Но бросаться вот так... Это уже слишком. Я покраснела ещё гуще. — Это не я! Меня толкнули! – я оправдывалась, поднимая последний листок. И тут, точно по заказу, из толпы вынырнула Сима. Она подошла к нам с вальяжной небрежностью, распространяя вокруг себя запах семечек и сигарет, словно облачко дыма, которое сопровождало её повсюду. — Толкнули? Чë, реально? – в её голосе звучала неприкрытая насмешка. Внутри меня всё закипело. Не выдержав, я вскочила на ноги. — Да, толкнули! Вместо ответа Фима лишь усмехнулась. В её глазах плясал злорадный огонёк. Следующее мгновение она толкнула меня в плечо, и я почувствовала, как земля начала уходить из-под ног. Не удержавшись на ногах, рухнула навзничь, больно ударившись ладонями о холодный пол. Воздух выбило из лёгких. Холод пронзил ладони, и я ощутила, как по телу разливалась боль. — Вот так? И чë ты сделаешь? – её голос звучал дерзко и высокомерно. Сима выпрямилась, возвышаясь надо мной. Её грудь, обтянутая мятой рубашкой, отбрасывала на меня тень, закрывая от всего мира. Взгляд сверху вниз был полон презрения и злорадства. Хулиганка нависала, всем своим видом словно говоря: «Давай же, выскажись! Попробуй защитить себя! Никто тебе не поможет!» Помощи? Пх, конечно же я не ждала. Никто бы не заступился. — Слушай, ты... – попыталась что-то сказать, но голос предательски сел, губы перестали слушаться, и слова застряли в горле, словно сухой комок. Сима издевательски улыбнулась, обнажая зубы. — Ну, что «я»? – её голос стал ещё более язвительным. – Чё примолкла-то? Нам всем очень интересно! Она вытряхивала из меня тихий ступор, выворачивая взглядом наизнанку, выдавая молчание как за слабость. Но собравшись с силами, я приподнялась. — Ещё хоть раз меня тронешь... – несвойственно для себя прошипела, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё дрожало от страха и унижения. Сима наклонилась ко мне, медленно оттопырила палец и ткнула мне в щёку, проверяя, как я отреагирую. — Ну тронула, и что? Чë ты мне сделаешь, мямля? Ты просто жалкая. Я понимала, что она права. Я жалкая. Я не умела драться, не умела отвечать на хамство, я всегда была тихой и послушной девочкой. Но что-то внутри меня надломилось. Я больше не хотела быть тихой. Я больше не хотела молчать. Сима, самодовольно ухмыляясь, развернулась, собираясь уйти к своим подругам. Я поднялась с пола. Ну всё... — А ты... Ты — сука!! – закричала я во всё горло. Звук моего крика прокатился по коридору, словно эхо в ущелье, усиливаясь от стен и потолка, достигая дальнего угла школы. В коридоре воцарилась абсолютная тишина. Все взгляды, как по команде, обратились ко мне. Я только что выругалась впервые в жизни! И мне не было стыдно. Бабурина медленно обернулась. В её глазах не было ничего, кроме чистого, концентрированного гнева. Она подошла ближе, и я увидела её глаза. Они были большими, серыми, зрачки сужены, как у животного перед нападением. Во взгляде читалась неприкрытая угроза, точно она прямо сейчас была готова к атаке, готова перегрызть мне горло. Я чувствовала, как внутри меня поднималась волна страха, но одновременно с ней — и волна облегчения. Впервые за долгое время я высказала то, что думала, и это было приятно. Мы какое-то время просто смотрели друг-другу в глаза, не отрываясь. — Тебе. Пизда. – прошипела она и нарочито сильно толкнула меня плечом, проходя мимо. Больно. Костя, всё это время стоявший в стороне в полном шоке, наконец пришёл в себя. — Ого. – выдохнул он, глядя на меня широко раскрытыми глазами, после чего они хитренько прищурились. – Кто бы мог подумать, что ты можешь такое ляпнуть? Хотя... Как говорится, в тихом омуте черти водятся. – он покачал головой. – Круто, конечно, что ты себя в обиду не дала, но может стать только хуже. Сима — мерзость, а не девка. Теперь тебе будет лучше её избегать. — Да я лучше умру, чем буду от неё бегать. – огрызнулась я, потирая ушибленное плечо. — Хах, ну если ты так уверена в себе, то ладно. Главное, чтоб потом не плакала. Он вздохнул и посмотрел вдаль коридора. — Так, нам сейчас вообще в актовый зал нужно. Пойдём, покажу, где он находится. Костя направился вперёд, и я, помедлив, пошла за ним. Он шёл быстро, почти бежал, словно боялся опоздать. Пока мы шли по коридору, Костя вдруг остановился и оглянулся на меня. — Слушай, ты ведь раньше не видела Симу, да? – спросил он. — Конечно. Мы только на прошлых выходных сюда переехали. – в ступоре ответила я. – А что? — Да так... Просто хотел рассказать, чё она тут вытворяла раньше, когда тебя ещё не было. – Костя лукаво усмехнулся. – Знаешь, она тут себя королевой возомнила. Припёрлась, значит, присосалась к нашей компании хулиганок, как пиявка, и теперь делает всё, что хочет. Все перед ней трясутся. Он помолчал, вспоминая что-то неприятное. — Раньше у нас тут было относительно тихо-спокойно, а потом появилась она... И началось. Интриги, скандалы. Всех кого можно перессорила, всех под себя подмяла. При чëм в этом всём самое главное, это то, что она всегда сухой из воды выходила. Ей легко найти, на кого вину свалить. Костя вздохнул: — В общем, будь начеку. С Бабуриной лучше не связываться. Но если уж связалась, то будь готова ко всему. Она, знаешь ли, непредсказуемая. Он снова двинулся вперёд, а я шла за ним, пытаясь переварить услышанное. Подумать только, умудрилась перейти дорогу самому мерзопакостному человеку в этой школе! Вляпалась по самое не хочу. Мы наконец добрались до актового зала. После светлых коридоров школы он показался каким-то тёмным и мрачным. Освещённый мягким желтоватым светом старых ламп, его потолок, покрашенный некогда белой краской, теперь приобрёл серовато-пыльный оттенок, местами проступали мелкие трещины, словно мимолетные морщины на лице пожилого человека. Стены были обшиты старыми выцветшими панелями, на которых кое-где виднелись следы облупившейся краски. Сцена, казалось, знавала лучшие времена — обшарпанные доски, порванный задник с берёзовым лесом, потрёпанные кулисы — всё это вызывало какое-то гнетущее ощущение. На ней, небольшой и слегка покосившейся, стоял старый, видавший виды реквизит: деревянный стол, покрытый бархатной скатертью, театральные костюмы, аккуратно сложенные в стопки, и декорации, сделанные кустарно из фанеры и ткани. Впереди сцены — ряды потёртых кресел, обитые потрескавшимся дерматином, из которых некоторые слегка отстали от каркасов, издавая скрип при нажатии. Между рядами едва хватало места, чтобы пройти, не задев соседа. Воздух был спëртым, пахло пылью и старым деревом. Но несмотря на это, зал был полон атмосферы провинции, его простых радостей и небольших драм, ежедневно разыгрываемых на этой сцене поколениями школьников. На сцене, возле небольшого столика, стояла Лилия Павловна — она выглядела взволнованной. — Костя, наконец-то! – воскликнула женщина, увидев нас. Эхо её голоса прошлось от сцены до самых дальних рядов зала. – Я уже вся извелась, думала, не придёшь. У меня тут срочные дела: совещание. Так что вся ответственность за мероприятие теперь на тебе. Лилия Павловна быстро прошла мимо и, бормоча что-то себе под нос, поспешно удалилась, оставив нас наедине с предстоящими заботами о спектакле. Костя тяжело вздохнул и оглядел зал. В креслах сидели восемь человек, не считая нас. Пять мальчиков, судя по виду, явно горящие желанием участвовать в этом спектакле. И три девочки. Я узнала Пашу, а так же Рамину, Иру и... Симу. Да, конечно, как же без неё. Вид у неё был, как всегда, надменный и скучающий. Она явно делала нам всем одолжение своим присутствием. Костя удивлённо посмотрел на Симу и её подруг. — Ого, какие люди! – саркастично ухмыльнулся он. – Хулиганок тоже потянуло на конкурс представлений? Если хотели просто прогулять урок, могли бы и в туалете потусоваться. Рамина бросила на него презрительный взгляд, но ничего не ответила. Остальные тоже молчали, ожидая дальнейших указаний. — Ладно, чего уж теперь. – Костя посмотрел на свою стопку листов со сценарием. – Придётся распределять роли и знакомиться со сценарием. Так, здесь всего четыре экземпляра, по тринадцать страниц в каждом. У нас тут вроде все грамотные? – он оглядел собравшихся с ироничной улыбкой, особенно заострил внимание на Будаевой. – Отлично. Значит, разбираем сценарии и бегло просматриваем. Он протянул по экземпляру мне, Рамине, Паше и мальчишке в очках. — Пробегитесь глазами, ознакомьтесь, так сказать, с репертуаром. – сказал он. – А потом передайте тем, кто ещё не читал. Давайте, ребята, быстрее, время — деньги. Я взглянула на страницы, поражённая стихотворными строками, напечатанными на листах бумаги. Они были оформлены аккуратно, словно автор старался подчеркнуть особую значимость каждой строчки. Всё началось плавно, следуя оригинальной сказке, рассказывая про зеркало, из-за которого всё началось... Было приятно это читать, представляя себе готовый спектакль. В чертогах тролля, в сумрачной глуши, Зеркало злобы ковалось в тиши. В нëм красота в уродство обращалась, А злоба и ложь — в величии являлась. Ученики, с ухмылкой на устах, Несли то зеркало в мирских местах. Искажено всё было отраженьем, Искажено и светлое стремленье. Взлетело зеркало, но рок настиг, Разбилось вдребезги, в безумный миг. Осколки в очи, в сердце проникали, И мир добрейших в ледник превращали. В осколке зеркала кривом, Что тролль разбил, злорадствуя над миром, Застыла вечность ледяным углом, И зло проникло в души с чëрным дымом. В городе большом, где крыши в ряд, Два сердца детских, словно солнца наряд, Кай и Герда — брат и сестра, Любовь их чище, чем любая весна. Летом розы на крыше цвели, Их аромат они вдыхали, Зимой у очага, в тепле и тиши, Бабушкины сказки тихо внимали. Щëчки алеют, словно маков цвет, В глазах искрится радость без конца. Герда, как солнца утреннего свет, Воплощение счастья и добра. Кай, мальчик честный, с разумом светлым, Герде он предан душой. В беде и радости, всегда он заметный, Любовь к ней хранит, как дар, самый большой. Но злая участь в дом постучала, Когда картинки в книге зазвучали. Осколок зеркала, проклятьем полн, В глаз Каю вонзился, словно острый кол. И сердце детское вдруг почернело, Как лёд арктический, навек застыло. Над всеми смеётся, груб и зол, И Герду ранит, обидой он полн. Герда: «Кай, что с тобой? Ты сам не свой совсем! Вот чай горячий, с пряником, поешь!» Спросила Герда, полная проблем, В глазах стоял страха рубеж. Кай: «Чай? Пряники? Какая ерунда! Зачем мне эта сладкая приманка? Я выше вас, я вижу всё всегда! Твоя любовь — лишь жалкая уловка!» Ответил Кай, в его глазах лишь лëд, И голос резок, словно ветра вой: «Объятия? Зачем мне этот бред? Ты глупая, наивная, не более, чем ноль!» Текст сценария был написан не идеально, но в нём чувствовалась душа. С соблюдением структуры и драматургической последовательности, его начало было интригующим, вовлекающим зрителя в атмосферу волшебства и приключений. Главные герои — Кай и Герда — были описаны ярко и живо, их диалоги звучали естественно и эмоционально, для стихотворной формы. Рамина, взяв сценарий, тут же округлила глаза. — Охренеть, блять. – прошептала она, обращаясь к Ире. – Тут всё написано стихами! Нам чë, типо предлагают учить всё это? Ира заглянула в её сценарий и тоже ахнула. — Да уж, пиздец весело будет, на... Сима, краем глаза заметив, что они перешёптываются, тут же подскочила к ним, лицом двинувшись к сценарию, в руках Рамины. — Эй, чё вы там вылупились, покажите. – она едва заметила строки сценария. – Ëбаный рот... Да ну на хер... Костя, заметив их перешёптывания, закатил глаза. — Девочки, хватит болтать, читайте. А то мы тут до китайской пасхи просидим. Я перевернула вторую страничку сценария и начала быстро просматривать текст. В отличие от девочек, я не то, чтобы не любила поэзию, но читать стихи с выражением перед целым залом — то ещё удовольствие, конечно. Пока я читала, мои руки автоматически потянулись к косам. Заметила, что они выглядят не лучшим образом: вчера вечером я заснула, не распустив их, а утром, торопясь, просто натянула шапку, не обратив внимания на их внешний вид. Сейчас, сидя в актовом зале, я поняла, что выгляжу как огородное чучело. Поэтому решила заплести косы заново. Сняла резинки, распустила волосы, наслаждаясь тем, как белоснежные локоны каскадом спадали на плечи. Сценарий положила на колени, чтобы освободить обе руки. Распутывая косы, я заметила, что Костя, стоя перед рядами кресел, обратил на меня внимание. Его зелёные глаза смотрели так, будто хотели выразить тихое восхищение: «Ах!» Но я не понимала, чем именно он восхищён, поэтому просто проигнорировала его взгляд и продолжила заплетать волосы. Процесс занял около трёх минут. Одной рукой я брала прядь, и, как всегда, другой пропускала её через остальные, создавая мягкую, аккуратную косичку. Когда обе косы были завершены, я закрепила их маленькими резинками и с удовольствием отметила, что теперь выглядела гораздо лучше. Спустя время, когда все всё прочитали, Костя скомандовал подняться на сцену. Мол, там просторней. Я вместе с остальными направилась к сцене. Но поднявшись, не успела сделать и пары шагов, как вдруг почувствовала резкий толчок в ногу. Я споткнулась и полетела вперёд, чудом не упав лицом вниз. В зале раздался дружный хохот. Обернулась и увидела Симу, которая злобно ухмылялась, слегка приподняв руку, на которой тускло блестело кольцо с большим гладким камнем. Сима, заметив мой взгляд, демонстративно протёрла камень об свою рубашку, скрестив руки на груди. В её глазах читалась наглая уверенность и злорадство. Все мальчишки, кроме Паши и Кости, давились от смеха. Паша попытался помочь мне подняться, но Костя его опередил. — Заткнитесь все! – рявкнул он, глядя на ржущих. – Что за детский сад? Он подошёл ко мне и протянул руку. — Ты в порядке? – спросил он, помогая мне подняться. — Да, спасибо. – ответила я, чувствуя, как краснею от стыда. Костя бросил на Симу такой испепеляющий взгляд, что его можно было бы сравнить с жаром пустыни. Казалось, этот взор был способен превратить её ухмылку в пепел, стереть с лица злорадство и выставить всем на обозрение её настоящую сущность — мелочность и трусость. Его глаза сверкали, как две молнии, направленные в её сторону, и в этом взгляде читалась одна фраза: тебе это так просто с рук не сойдёт. А затем, он обернулся, обращаясь ко всем: — Ладно, ребята, хватит цирка. Давайте приступим... Под лëгкий гул голосов кто-то поспешил подняться на сцену, кто-то шаркал подошвами о пол, все потихоньку перебрались с сидений наверх. Я старалась держаться подальше от Симы и её подружек. Мало ли. Смирнов, теперь уже главный, расхаживал по сцене, словно петух на насесте, прижимая к груди стопку листов. Похоже, он купался в лучах всеобщего внимания. — Слушаем меня внимательно. – его голос звучал громче обычного, с оттенком недовольства. – Сейчас будем раздавать роли. Он начал зачитывать вслух список персонажей, делая паузы после каждого имени: Герда, Кай, Снежная королева, Колдунья, Ворон, Принц и Принцесса, Разбойница... И ещё два рассказчика. И тут началось столпотворение. Голоса гудели, предлагая свои кандидатуры. Ира и Рамина сразу же сцепились из-за Разбойницы. Но в то же время... Я почему-то изредка ловила на себе презрительный взгляд Симы, когда стояла рядом с Костей. Не знаю, может, мне показалось, но этот взгляд напомнил мне о ревности... Даже как-то странно от этого. Неужели ей нравится Костя? Бред какой-то. — Я хочу быть Разбойницей! – сказала Ира, вздëрнув указательный палец. — Не, я! У меня и характер подходящий. – парировала Рамина, сверкая глазами. Спорили они недолго. Рамина, махнув рукой, по-дружески уступила Ире. — Ладно, забирай свою Разбойницу, чë уж. – сказала она, закатывая свои глаза. – Я буду Снежной королевой. Мне всегда снежные бабы нравились. Сима, решив, что ей плевать на эти сопливые сказки, лениво процедила: — Ну, я тогда буду колдуньей. Костя кивнул, что-то помечая в своём списке. — Угу... Тогда рассказчиками у нас будут... – он сделал паузу, обводя взглядом мальчишек. – Ярик и Лёня! Вы тут из всех лучше стихи читаете, так что вам и карты в руки! Роли постепенно распределялись. Осталась без актёра только роль Принцессы, на что Костя про себя пробубнил, что надо бы поговорить с кем-нибудь из наших девочек. Я думала, может, Смирнов мне отдаст эту роль, но тот молчал. В целом он был в ударе, командовал и раздавал указания. Остались только Кай и Герда. И тут Костя расплылся в самодовольной улыбке. — Ну, а Кай... Кай будет моим! – гордо заявил он, посмотрев на меня. – Я буду для тебя самым лучшим Каем!~ Я стояла, немного ошеломлённая, но счастливая. Меня даже не смутили слова Кости, ведь роль Герды — это именно то, о чём я мечтала! Наверное... Не смотря на сомнения, в голове уже прокручивались первые фразы, я представляла себя отважной Гердой, и это вызывало трепет. А ведь Герда — это не просто героиня, не персонаж, а символ стойкости, смелости, доброты. Она не боялась трудностей, готова была пожертвовать многим ради спасения брата. Именно такие качества я всегда хотела развить в себе. Быть сильной, решительной, способной преодолевать преграды. Герда — это мой шанс проявить себя, показать, на что я способна. Но вместе с радостью вновь пришло сомнение. Смогу ли я справиться с этой ролью? С главной ролью. Будет ли достаточно моего актёрского мастерства? А вдруг я подведу команду, подведу Пашу, который так доверяет мне? Эти мысли роились в голове, словно пчёлы в улье, мешая сосредоточиться на положительных эмоциях. Тем не менее, я решила отбросить сомнения. Это моя возможность, мой шанс, и я должна его использовать. Я буду работать над ролью, изучать текст, тренировать голос и движения. Я должна стать Гердой, настоящей Гердой, такой, какой её представляют зрители. Неловко улыбнувшись, поймала взгляд Смирнова, который встретился с моим. Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна фантомной уверенности. Он, наверное, верит в меня, и я должна оправдать его доверие. Я смогу, я справлюсь, я стану Гердой. Костя, как генерал, развернул карту предстоящей битвы. — Так, слушаем! – величаво прокричал он, стараясь перекрыть гул из ребяческих голосов. – Завтра перед третьим уроком все здесь, в актовом зале! Без опозданий! Для каждого будут готовы индивидуальные копии сценария. Там будет полный текст, ваши реплики выделите карандашом, чтоб всё как надо. Начнём полноценную репетицию. А сейчас... Он сделал паузу, обводя нас взглядом. — М-м-м... Ну, ознакомьтесь со своими ролями, подумайте над интонациями. Ну, это потом. Главное — текст! Он повернулся к Паше, который стоял в стороне, немного растерянный. — Паш, вот, держи. – Костя небрежно протянул ему один из сценариев, словно хотел его бросить в скрипача со всей силы. – Это чтоб тебе было легче ориентироваться в повествовании и вписывать свои музыкальные композиции. Нам нужно что-то на уровне Моцарта, понял? — Мргх... Угу. – немногословно прогудел Морозов. Затем, будто вспомнив о чём-то важном, Костя нахмурился. — Так, Паша, пока можешь идти. Садись в зал. Давай, иди-иди. Паша, пожав плечами, молча развернулся и ушёл. Костя, как ни в чём не бывало, продолжил: он говорил о важности заучивания текста, о пунктуальности и дисциплине. «Подчеркните свои реплики карандашом, когда получите сценарии. Чтобы не запутаться.» — повторил он. Потом выхватил сценарий из рук Лёни. — Так, Лёнь, дай-ка сюда. Я пока буду читать реплики Кая. Повернулся к Рамине: — Пятифанова, а ты отдай свою распечатку Ярику, чтобы они с Лёней по очереди зачитывали строфы рассказчика. Затем, словно опомнившись, он махнул рукой. — Предлагаю сразу начать читать по ролям, чтобы понять, как будут звучать голоса персонажей. Я буду указывать, кто, когда и что должен делать. И началось... Хаотичное, но весёлое чтение. Тембр Рамины и впрямь подходил на роль Снежной королевы. Все пробовали свои голоса, кто-то смущался, кто-то смеялся, кто-то старался выкладываться по полной. Я старалась! Я вживалась в роль Герды, как могла. Мне хотелось, чтобы Костя и Паша мной гордились. Мне хотелось, чтобы я их не разочаровала. Я читала выразительно, с эмоциями, вкладывая в каждую фразу частичку своей души. Лёня с выражением лица, как у настоящего сказочника, стоя рядом с Яриком, читал: — ...Друзья шептали, полные обиды, о женщине прекрасной, словно о богине, в санях роскошных, словно из мечты, умчавшей Кая в ледяные сны. Ярик, подхватив эстафету, продолжил: — То Снежная Королева, зла и горда, похитила Кая, увы навсегда. Поцелуй ледяной, забвенья печать, заставил Герду забыть, и дом свой отдать. Лёня вернулся к чтению, немного помедлив: — В чертогах льда, где вечный холод правит, Кай смотрит на неё, и сердце тает. Костя, решив «показать класс», эффектно опустился перед Раминой на одно колено, заглядывая ей в глаза. Его голос звучал с такой притворной влюблённостью, что у меня к горлу подкатил комок смеха. Ему бы в театре играть, а не в школе. — О, Королева, дивной красоты! Твой взгляд затмил все прежние мечты! Ярик, немного растерявшись, тихо спросил у Лёни: — А кто щас читает, ты или я? — Ты. — А-а-а, да-да, сейчас... Она в ответ, как звон хрустальный, чистый... Костя, оторвавшись от пола, передал Рамине сценарий. Она взяла его и начала читать уверенно, громко, так, что эхо доносилось до самого потолка актового зала. — Ты видишь лишь величие, мой избранный, искристый. Забудь тепло, забудь любовь и дом, нас вечность ждëт, в... Э-э... Царстве... Лед... Ледяном. И тут она запнулась. Взгляд Рамины неловко скользнул по залу и наткнулся на взгляд Паши, сидевшего на одном из кресел. Она растерялась, покраснела, и слова застряли у неё в горле. Тишина повисла в воздухе. Костя, не выдержав этой паузы, тут же взорвался. — Пятифанова! Ты чего? – его голос, минуту назад звучавший нежно, теперь сочился раздражением. – Ты ж так хорошо читала! А тут... Ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Что случилось-то? Соберись! Это же будет твоя звёздная роль! А мы тут время теряем! Он поморщился, как от зубной боли. — Давай ещё раз. Выдохни и читай! Это импровизированное знакомство с ролями продолжалось. Лёня, как заправский диктор, выразительно и без запинок читал повествование, словно жил в этом сказочном мире: — Завеса сказки поднимается, и вот, в мир ледяной история зовёт. Герда, с сердцем чистым и простым, отправилась за братом дорогим. Волнение захлестнуло меня с головой. Внутри всё трепетало, как крылья бабочки. Я сделала глубокий вдох и выдох, стараясь успокоиться. И вот, будто на крыльях, я прочитала свои слова, вложив в них всю свою тревогу, всю свою надежду, всю свою любовь. — Кай, милый брат мой, отзовись! В сердце тревога, в глазах моих жизнь. Снежная Королева, злобная тень, унесла тебя в ледяную сень! Ярослав, подхватив, немного сбился, запутавшись в словах: — Долго шла Герда, сквозь поля... Ой, сквозь лес и поля. И вот, пред ней колдуньи земля. Сад дивный, где вечное лето цветëт, и время здесь медленно, словно течëт. Настала очередь Симы. Она, будто перевоплотившись, деловито упëрла одну руку в бок, а в другой держала Костин сценарий, как будто это был скипетр. Удивительно, но она заговорила несвойственным ей бархатным голосом. Таким низким и мягким, какого я никогда от неё не слышала. Она чуть наклонилась ко мне, по ощущениям желая заглянуть прямо в душу. — Дитя, зачем ты в мой сад забрела? Здесь отдохни, забудь про дела. Здесь розы цветут, и поют соловьи, забудь про печали, проблемы свои... Мне всё ещё было мерзко от неё. Так прошло время. Под конец, Костя, собрав все сценарии в кучу, снова начал их раздавать. Он протянул его Лёне, Ярику и мне. Четвёртый, как я уже заметила, был у Паши. Он стоял немного в стороне, поодаль ото всех, и выглядел довольно одиноко. Вскоре прозвенел звонок, и все начали расходиться. Я, стараясь поскорее покинуть актовый зал, случайно услышала обрывок разговора Симы, Рамины и Иры. — Блин, это капец какая большая плата за то, чтобы просто не ходить на урок... – недовольно пробурчала Рамина, поджимая губы и глядя на остальных двух девиц. Девочки тут же начали поддакивать ей, энергично кивая и обсуждая что-то своё. В этот момент я увидела, что Паша, пробираясь сквозь толпу, явно хотел мне что-то сказать. Но его опередил Костя. Константин, подхватив меня под руку, активно привлекал к себе внимание. — Ну как тебе сценарий? – он спросил это жеманно и бесцеремонно, явно стараясь произвести на меня впечатление. – Как там с рифмой? Всё хорошо? — Да, мне всё нравится. – ответила я, слегка смущаясь от такого открытого внимания к моей персоне. Сценарий действительно был неплох, и я уже мысленно представляла, как мы будем ставить спектакль. – Я удивлена, что всё готово уже на следующий день, после объявления Лилии Павловны о конкурсе. – добавила я, пытаясь перевести разговор на более нейтральную тему. Костя, услышав мои слова, довольно улыбнулся, словно получил подтверждение своей гениальности. — Это всё благодаря мне. – сказал он, явно гордясь собой. – Я решил, что если уж берёмся за дело, то нужно подходить основательно. Сценарий я сам написал, основываясь на оригинале Андерсена, но переработал его под наши нужды. — Ты сам написал..? – удивилась я, искренне восхищаясь его инициативой. — Да. – подтвердил Костя, явно польщённый моим удивлением. – Я же лидер, должен держать уровень. В этот момент я почувствовала, как внутри меня растёт уважение к нему. Его подход к делу, его ответственность и организованность были поразительны. Возможно, он не был идеальным лидером, но в данной ситуации он проявил себя с лучшей стороны. Ну, как мне казалось. Сценарий, толщиной в тринадцать страниц, лежал у меня в руках, придавая им ощутимую тяжесть. Я осторожно положила его в рюкзак, стараясь не помять. Думала о том, как же сложно сочинять стихи. Особенно такого объёма... Стихи — это же не просто набор слов, это искусство подбирать точные выражения, метафоры, сравнения, чтобы передать чувства, эмоции, настроения. Это словно ювелирная работа, где каждое слово, каждая мелкая буква — драгоценный камень, а рифма к ним — идеально подобранная оправа. Создать это, хоть каплю подобного — настоящее мастерство, требующее не только таланта, но и огромного количества времени, терпения и вдохновения. У меня бы так не получилось. А Константин сумел это сделать. Он смог написать полноценный сценарий, включающий в себя стихи, которые звучали гармонично и естественно. Я восхитилась его работой, понимая, насколько это сложно и ответственно. Поэтому я решила, что обязательно прочитаю весь сценарий дома, или, на худой конец, в библиотеке. Мне хотелось понять, как он пришёл к таким результатам, какие методы использовал. Ведь изучение чужого творчества — это отличный способ научиться чему-то новому, улучшить свои навыки и обрести вдохновение для собственных произведений... Я шла рядом с Костей, и вдруг неожиданно для себя вспомнила тот самый, едва уловимый аромат клубники, исходящий от его одежды. Запах был странным, необычным, будто аромат детства, воспоминания о летних деньках, проведëнных у дедушки, когда ягоды клубники лежали в тарелке, на кухонном столе, сладко благоухая. Этот запах был таким неожиданным, таким далёким от типичных мальчишеских ароматов, что я невольно улыбнулась. Подумала, что, возможно, это просто случайность: какой-то парфюм или стиральный порошок, но почему-то он вызвал во мне странное чувство тепла и уюта. Возможно, это было подсознание, цепляющееся за позитивные ассоциации, пытаясь вернуть меня в те времена, когда жизнь казалась проще и легче. Но размышлять долго не пришлось. Вдруг мы заметили идущую нам навстречу Лилию Павловну. Она подошла к нам, окинув нас пронзительным взглядом. Мы остановились. — Константин, как прошла подготовка к репетиции? – спросила она без особого интереса. Костя тут же выпрямился, как по струнке. — Всё идёт по плану. Нужно только найти ещё одного человека на роль Принцессы и распечатать отдельные сценарии для каждого. — Хорошо. – коротко ответила учительница. Казалось, у неё не было ни минуты свободного времени. Она уже собиралась уйти, но я не выдержала. — Лилия Павловна, простите, можно вас на минуту..? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Учительница остановилась, недовольно нахмурив брови, словно я отрывала её от чрезвычайно важных дел. — Что ещё? — её голос резанул по ушам, но я заставила взять себя в руки. — Дело в моей контрольной... – начала я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось, словно птичка в клетке, которую несут на убой. Не стала напрямую говорить, что меня подставили. Просто надеялась на понимание. — Я хотела бы попросить вас дать мне возможность пересдать работу. Лилия Павловна фыркнула, будто услышала какую-то абсурдную просьбу или чепуху. — Пересдать? – её голос звучал резко и холодно. – У меня и без тебя дел невпроворот! И потом, что это за ошибки у тебя были? Просто со стула упасть можно! Сначала всё правильно написала, а потом вдруг начала исправлять одно на другое! Что за глупости? Может, тебе ещё переписать всю программу начальной школы? Неужели непонятно, что винительный и именительный падеж — это разные вещи! Я попыталась объяснить ситуацию, сказать, что мою работу испортили, но Лилия Павловна не дала мне и слова вставить. — Не морочь мне голову, Антонина! Всё, не хочу больше ничего слышать. И, развернувшись, она ушла, оставив меня в полном недоумении. Костя, нахмурившись, спросил: — Что у тебя с контрольной случилось? Я вздохнула и рассказала ему о контрольной и о том, как Сима меня подставила. Костя сначала удивлённо поднял брови, а потом, заметив моё расстроенное лицо, сказал: — Ладно, не переживай. Я могу помочь. Поговорю с Лилией Павловной. Думаю, уже завтра ты получишь пересдачу. Он говорил это так уверенно, словно Лилия Павловна была его лучшей подругой. Но его слова вызвали у меня чувство радости и облегчения. Впервые за долгое время я почувствовала, что кто-то действительно хочет помочь. Вдруг представила, как обнимаю Костю, благодарно прижимаясь к его плечу, ощущая тепло его тела, запах его одежды, лёгкий аромат клубники, смешанный с запахом свежих листов бумаги. Его руки, крепкие и надёжные, обнимают меня, создавая ощущение безопасности и защищённости. Но тут же я отдëрнула себя от этих мыслей. Ведь мне едва знаком Константин, да и он всё ещё казался мутным парнем. Да, он талантлив, но я до сих пор держала в голове момент, когда тот назвал меня «доской» в школьном спортзале. Никак не отпускало. Просто сказала ему очень тёплое «спасибо», стараясь не показывать своих чувств. Но что-то в его взгляде заставило меня насторожиться. — Я конечно, могу помочь. – повторил он, ухмыляясь. – Но... Это будет услуга за услугу. Внутри у меня всё похолодело. Я знала, что так и будет. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. — Что... Что ты хочешь от меня? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие. Костя прищурился, словно опять оценивая меня. Затем, ненавязчиво, случайно, показал пальчиком на щёку. Он намекал на поцелуй. Меня будто кипятком ошпарило. Я чувствовала, как кровь приливала к лицу. Поцелуй? С Костей? Нет, это было слишком. Я не могла этого сделать. — Я... Я не знаю... – пробормотала я, отводя взгляд в сторону. Я ощущала себя загнанным зверем, которого прижали к стене. Мне нужно было что-то придумать, что-то сказать... И тут меня осенило. — Я... Я могу тебя нарисовать! Да, могу! – выпалила я как можно убедительнее. – Я хорошо рисую! Нарисую твой портрет. Костя нахмурился, словно не понял, что я имею в виду. — Нарисовать? Зачем мне это? — Ну... Это будет мой способ отблагодарить тебя. – попыталась я объяснить. – Ты поможешь мне с Лилией Павловной, а я красиво сделаю твой портрет. Это будет честно! Он немного подумал, а потом неохотно пожал плечами. — Ладно, сойдёт. Но чтобы нарисовала как надо! Я вздохнула с облегчением. Мне удалось избежать поцелуя. По крайней мере, пока. Мы продолжили идти по коридору, точно ничего необычного не произошло. Через несколько минут подошли к кабинету, где будет проходить урок математики. Занятие продолжило тему процентов. Ольга Михайловна объяснила, как вычислить процент от числа, как найти целое, зная его часть, и как применять проценты в задачах на скидку и прибыль. В общем, всё, что и на прошлом уроке. Мы выполняли практические задания, применяя полученные знания, и я почувствовала, что математика становится интереснее, когда она касается реальных жизненных ситуаций. После урока, когда прозвенел звонок, я быстро собрала свой рюкзак, ведь следующий будет в другом кабинете. Решила, что на этой перемене зайду в туалет. Использую его по назначению, а не для того, чтобы снова рыдать в одиночестве, хватая ртом воздух. Я начала подниматься по лестнице. Каждая ступенька гулко отдавалась эхом на шумной лестничной площадке. Она казалась бесконечной, словно вела не на второй этаж, а на вершину неприступной горы. И вот, наконец, я добралась до цели. Дверь в туалет выглядела как портал в другой мир. Мир, полный неприятных запахов, сырости и воспоминаний, от которых хотелось бежать без оглядки. Сделав глубокий вдох, я толкнула дверь и вошла. Внутри было, как всегда, неуютно. Холодные кафельные стены, тусклый свет, резкий запах хлорки, смешанный с запахом дешёвого мыла. И тишина. Давящая, зловещая тишина. Окинув взглядом помещение, я заметила несколько вещей, которые сразу бросились мне в глаза. Раковина... Старая, потрескавшаяся раковина. На ней виднелись следы засохшего мыла и разводы от воды. Кран жалобно поскрипывал, молил о пощаде. Под ним на полу образовалась небольшая лужа, отражающая тусклый свет лампы. Кажется, кран давно пора было починить, но кому до этого дело? Вода, как и время, утекало сквозь пальцы, а мы знаем, что время не щадило никого. Зеркало над раковиной было мутным, поцарапанным, с облупившейся амальгамой по краям. Оно искажало отражение, словно насмехаясь над моей внешностью. В нём я видела не себя, а какую-то жалкую, испуганную тень. Тень, которая боялась всего на свете. Тень, которую хотелось спрятать подальше от чужих глаз. Кабинки. Их было шесть, по три слева и справа, и все они выглядели одинаково уныло. Деревянные двери, покрытые слоями краски. Замки почти сломаны, ручки отваливаются. Кажется, что каждая кабинка хранит свою собственную историю, свою собственную боль. Историю, которую никто не захотел бы слушать. Историю, которую лучше навсегда оставить в прошлом. Кабинки — это маленькие тюрьмы, где каждый мог побыть наедине со своими страхами и тайнами. Рядом с кабинками стояло ведро. Обычное, старое, железное ведро. Но что-то в нём привлекло внимание. Наверное, то, что оно было наполовину пустое. Точнее, наполовину полное... Наполовину пустое, в зависимости от того, как посмотреть. Воды там осталось совсем чуть-чуть. Жидкость казалась мутной и грязной, будто в ней переплелись все школьные грехи и печали. Вероятно, уборщица оставила его здесь. Забыла или просто поленилась вылить. И теперь оно стояло, как памятник человеческой лени и безразличия, напоминая о том, что даже в самом грязном месте всегда найдётся место для чего-то ещё более грязного. Я отвернулась от этого ведра, поджав губы от отвращения. Надо поскорее сделать то, зачем я пришла, и уйти отсюда. Я выбрала кабинку с наименьшим ощущением запаха от сигарет. Зашла внутрь и поставила рюкзак на пол, стараясь не испачкать его. Кабинка была крошечной, тесной, стены облезлые, а потолок грязный. И тут я услышала... Шаги. Топ-топ-топ. Быстро и решительно. Сразу после того, как я вошла, кто-то стремительно направился к соседней кабинке. Я отчетливо слышала, как дверь кабины хлопнула, как шуршала одежда, как скрипели сапоги. У меня внутри всё похолодело. Я замерла, стараясь не дышать. Воздух в кабинке стал тяжёлым, спëртым, давящим. Так, Тонь. Это может быть кто угодно, не нужно себя накручивать. Пытаясь успокоиться, я уже хотела забыть об этом, сделать свои дела и уйти, как вдруг... Мой взгляд случайно скользнул вверх. И я увидела... Над моей головой зияло то самое ведро. То самое старое железное ведро. В нём ещё оставалась грязная, вонючая, плесневелая жидкость, готовая выплеснуться на меня. В этот момент я поняла, что кто-то стоит на унитазе в соседней кабинке, пытаясь дотянуться ведром до моей кабинки. Водичка в ведре зашевелилась, как живое существо, стремящиеся ринуться вниз. Я вскрикнула от ужаса и инстинктивно подняла рюкзак, прикрываясь им, точно щитом, от хлынувшей грязной воды. Поток этой мерзкой жидкости обрушился на мой несчастный портфель. Ткань мгновенно промокла, и с неё, словно с водопада, на пол начали стекать тонкие струйки грязной воды. Кап-кап-кап... Каждая капля эхом отдавалась в тишине туалета, словно отсчитывая время до моей окончательной гибели. Не теряя ни секунды, я чуть ли не выскочила из кабинки и увидела... Симу. Она стояла с пустым ведром в руках и, откровенно говоря, ржала. Ржала во весь голос, не скрывая своей злорадной ухмылки, оголяющей клыки. Бабурина вскинула голову, приложив одну руку к лицу, а во второй держала за ручку ведро, точно трофей. — Ну чë..? Как тебе водичка? Понравилось? – прошипела она сквозь смех, а потом резко похолодела, голос стал серьёзным. – Это тебе за вчерашнее. И за «суку» заодно. Нечего строить из себя... Но закончить она не успела. Я, вся красная от гнева, прошла мимо неё, практически не удостоив взглядом, направляясь к выходу. В коридоре чуть не столкнулась с Лилией Павловной. Казалось, она по началу даже не заметила меня. — Лилия Павловна! – сказала я, пытаясь привлечь её внимание. Учительница вздрогнула и повернулась ко мне. — Антонина? Что случилось? Ты вся мокрая! – ахнула она, увидев меня, поправляя свои очки, чтобы точно убедиться в том, что я не в порядке. Почти срываясь на крик, начала рассказывать ей, как всё было. Про туалет, про ведро, про Симу, про грязную воду... И как раз в этот момент мимо проходила рыжая. Лилия Павловна мгновенно среагировала и схватила её за руку. — Бабурина! А ну-ка стой! Зачем ты это сделала? – она ладонью указала на меня. Сима сделала невинное лицо. — Я? Чë сделала? Эт не я! Я ваще просто мимо проходила! — Да кому ты врёшь! – повысила голос Лилия Павловна. – Я же знаю, что это ты натворила! В твоём репертуаре. Сегодня же встречусь с твоим дедушкой. Думаю, ему будет очень интересно узнать, чем ты тут занимаешься! И завтра он лично придёт в школу! Услышав о дедушке, Сима заметно побледнела. Она явно боялась его больше, чем директора школы. — Гм... Нет! Подождите! – замялась она. – Это... Это не я придумала! Меня... Меня подговорили Рамина и Ира! Я не виновата. Лилия Павловна нахмурилась. — «Не виновата!» – повторила она с презрением в голосе. – За свои поступки отвечать надо. Ну хорошо. С ними я тоже поговорю. Посмотрим, что они скажут. Пойдём к директору. Будешь отвечать. А ты, Антонина, останешься здесь. И вот я стояла в коридоре одна, с мокрым рюкзаком и чувством отвращения на душе. Капли с рюкзака продолжали падать на пол, оставляя после себя мокрые пятна. Вдруг по коридору прошли Рамина и Ира. Легки на помине. Они весело болтали о чём-то, не обращая на меня никакого внимания. — Сима вас сдала. – безучастно бросила я, глядя на них. Мне было совершенно всё равно. Как будто это касалось не меня. Рамина, услышав мои слова, остановилась. — Чего? О чëм это ты? Что случилось? – спросила она, нахмурив выразительные брови. Я вздохнула. — Сима вылила на меня ведро воды в туалете. А потом сдала вас Лилии Павловне. Сказала, что это вы её подговорили. В моём голосе звучало только разочарование. Сценарий в рюкзаке наверняка промок. — Вот же... Гадина. Даже не сказала ничего! Мне щас рамсы с Лилькой не сдались. – они начали переговариваться, после чего Рамина повернулась ко мне, обжигая взглядом настоящей Снежной королевы, сухо, но благодарно сказав. – Спасибо за информацию. В этот момент из-за угла показались Лилия Павловна и Сима. Учительница направилась прямо к нам, а Серафима шла, опустив голову. — Пятифанова, Будаева. – обратилась к ним Лилия Павловна. – Что вы можете сказать в своё оправдание? Рамина сделала вид, что очень удивлена. — А чë мы такого сделали? И тут, пока Лилия Павловна отчитывала девочек, я обратила внимание на Симу. Она стояла за спиной учительницы и жестикулировала, словно молилась, обращаясь к Ире. Складывала руки, прося прощения, понимания. Ира же выглядела расстроенной, будто до сих пор не могла поверить в такую подставу от Бабуриной. В этот момент Лилия Павловна, точно прочитав мои мысли, повернулась к Симе. Пока она говорила, вокруг столпились зеваки: — Да ты хоть понимаешь, что натворила, Бабурина? – начала она, и в этом голосе слышалась такая концентрированная ярость, какой не бывает даже на её уроках. – Ты просто взяла и подставила своих подруг! Так ты ещё меня нагло обманула! Ты же врала мне прямо в глаза! Думала, я поверю в эту чушь? – Лилия Павловна перевела дыхание, стараясь успокоиться. – И ладно бы это, но ты начала издеваться над новенькой! Девочкой, которая и так наверняка чувствует себя неуютно в новой школе! Чем ты думала, когда решила это сделать, а..? Это же просто скотство! Ты — подлая девочка! Под-ла-я! Дедушку в школу! Каждый раз одно и то же! Если он на тебя не влияет, то я сама тебе объясню, что такое элементарная порядочность и уважение к окружающим! Мы ещё с тобой поговорим. Закончив свою тираду, Лилия Павловна развернулась и стремительно пошла прочь, оставив нас стоять в коридоре как громом поражённых. Её шаги гулко отдались по полу, как выстрелы пистолета. Звук каблуков был резким, звонким, металлическим, словно чеканил приговор, вынесенный её словами. Каждое касание пола отдавалось в наших сердцах, подтверждая неотвратимость наказания и невозможность оправдаться. Каблуки стучали метрономом, отсчитывающим последние секунды спокойствия. Шаг за шагом учительница удалялась, оставляя за собой волны возмущения и недоумения. Коридор наполнился эхом её шагов, отражающихся от стен, словно повторяясь снова и снова. В этом звуке слышалось осуждение, разочарование. Лилия Павловна шла, не оглядываясь, исполнив свой долг и оставив нас разбираться с последствиями. Сима растерянно смотрела на Рамину и Иру. — Я... – начала она, запинаясь, но не договорила. На лице Рамины читалось разочарование. Она смотрела на Симу так, будто перед ней стояла предательница, которой больше не было места в их компании. В её взгляде мелькал блеск обиды и презрения. Я видела наяву, как в стеклянной шкале, неизвестное красное содержимое, под названием «репутация», опускалось ниже и ниже в чужих глазах. Теперь, их дружба, которая, как мне всегда казалось, была нерушимой, трещала по швам. И я, стоя рядом, чувствовала странное удовлетворение. Всё, что было скрыто, теперь всплыло на поверхность, и Сима оказалась на виду, как под увеличительным стеклом. Рамина и Ира, даже не взглянув на неё, развернулись и пошли в противоположную сторону. Их спины были прямее, чем обычно, словно они решили дистанцироваться от предательства и лицемерия. Я осталась стоять, наблюдая за их уходом, и в этот момент внутри меня поднялась огромная волна облегчения. Мои плечи всё ещё мокрые от воды, рубашка противно прилипает к коже, рюкзак промок насквозь, и теперь придётся дома сушить на батарее все учебники, вместе со сценарием... Но это было такой ерундой по сравнению с тем, что я увидела сейчас. Сима, стоящая одна, покинутая и отвергнутая, была наказана самой жизнью. После этого я перебралась в кабинет. В классе повисло тягостное гудение голосов. Косые взгляды в сторону Симы стали неотъемлемой частью урока. Она сидела, сгорбившись, будто пытаясь спрятаться за партой, но каждый взгляд, каждый шёпот напоминали ей о случившемся. Урок начался вяло: ученики к учëбе утратили интерес. А как же его не потерять? Учительница, заметив общую занятость переговорами, пыталась привлечь внимание, но её усилия были тщетны. Никто не мог сосредоточиться, мысли витали где-то далеко, а атмосфера в классе была тяжёлой, словно густое облако, накрывшее всех своей массой. Даже обычные шуточки и комментарии казались более язвительными. Ребята общались, не останавливаясь. Сима пыталась игнорировать взгляды, но они горящими иглами вонзались в её спину. Все говорили только об одном. Учитель строго наказала всему классу, чтобы дети сидели тихо. Да куда там! Теперь это новость века. Сенсация. Главная грубиянка и задира класса угодила в свой же капкан. Наш классный руководитель публично отчитала Серафиму, заставив её почувствовать себя ничтожной и униженной. Мало того, что её репутация была подмочена, так ещё и дедушку в очередной раз вызовут в школу. Записки прыгали по классу стайками птиц, порождая тихий гомон и оживление. Учительница, услышав стук в дверь, выпрямилась и заговорила: — Так, прекращаем веселье. Внимание, ребята, встаём. Учительница подошла к столу, а вслед за ней в кабинет вошëл милиционер в парадной форме. Он был не один — с ним вошла знакомая мне женщина, младший лейтенант, держащая в руках какую-то папку. Те самые люди, что накануне посетили наш дом. Высокий мужчина, с пронзительным взглядом, от которого хотелось согнуться или отдать честь, шагнул в центр класса. — Здравствуйте. – произнёс он низким, строгим голосом. Дети, как по команде, чëтко и синхронно ответили: — Здрав-ствуй-те! — Садитесь, садитесь. – разрешила учительница. – Познакомьтесь — это старший лейтенант Константин Владимирович Тихонов и младший лейтенант Александра Ивановна Вродина. Они собираются задать вам несколько вопросов и провести небольшое мероприятие по правилам безопасности. Одноклассники оживились: лучше лекция от настоящих милицаев, чем учёба! Младший лейтенант Вродина, услышав шутку учеников, слегка приподняла бровь и, улыбнувшись одними уголками губ, произнесла: — Радуетесь? – в её голосе сквозило ледяное злорадство и презрение. – Что ж, радуйтесь дальше. Только учтите, что в этой ситуации ваше осведомление, пусть это займёт урок — не повод для веселья, а вопрос вашей выживаемости. И если после этого вы не поймёте, что знания, полученные на уроках математики или литературы, могут оказаться гораздо важнее развлекательной ценности визита сотрудников милиции, то грош вам цена. В следующий раз, когда прозвенит звонок на урок, вы, возможно, будете вспоминать эту лекцию с благодарностью, если, конечно, вам будет что вспоминать. Ну или если вы вообще будете пребывать в школе, а не где-нибудь в лесу, чего мы очень не хотим. Это понятно? Тихонов, стоявший рядом, слегка наклонил голову в знак уважения к её словам. Вродину нельзя было недооценивать. — Понятно... – произнёс весь класс. Я смотрела на женщину, затаив дыхание. В ней была какая-то внутренняя сила, какая-то стальная воля, которая просто притягивала к ней. Она не пыталась казаться милой или доброй. Она просто говорила правду, жёстко и бескомпромиссно. И это восхищало. Её карие глаза внимательно обошли аудиторию, ненадолго задержавшись на мне. Вродина шагнула вперёд, пройдя между рядами, и медленно пошла вдоль парт, слегка касаясь пальцами спинок стульев. Движения были плавными, но в них чувствовалась какая-то зловещая грация. Вдруг один из мальчишек презрительно цыкнул: — Понаехали мусора... В классе воцарилась мёртвая тишина. Учительница возмущённо ахнула. Видимо, он не хотел говорить громко, но теперь все взгляды были прикованы к Вродиной, обернувшейся на него. Она остановилась, заправив несколько пальцев в карманы, продолжая смотреть ему в глаза. Несколько долгих секунд молчала, словно взвешивая каждое слово. — Да что ты. А я, в следующий раз, с удовольствием переговорю с твоим математиком. Как же так. Такой ученик, и с калькулятором сидит. Играется. Ну ничего... Ничего. Сложить несколько однозначных цифр ты в состоянии. Но вот понять, что пренебрежение элементарными правилами безопасности может стоить кому-то жизни, тебе, видимо, пока не под силу. Хотя... Впрочем... – она наклонилась чуть ближе. – Если чувствуешь, что присутствие здесь «мусоров» — пустая трата времени, предлагаю тебе встать и уйти. Но вон туда... – она кивком, безразлично, но с вызовом, указала на выход. – Вообще не советую выходить. На прошлом уроке прогулявших было слишком много. Твой классрук очень обрадуется, увидя тебя за прогулом. А потом и совет профилактики недалеко. Ну ничего. Ничего... Удачи. «Молодец! Утëрла нос!» – пронеслось у меня в голове. Её язвительность была просто восхитительна. Она говорила так спокойно и уверенно, что никто не мог ей возразить. Вродина легко похлопала притихшего мальчишку по плечу и, продолжая обход, медленно пошла дальше между рядами парт. Её взгляд скользил по лицам учеников, словно сканируя их. Наконец она остановилась возле одной из парт. — Серафима Бабурина? – спросила она, уже, наверное, зная ответ. С этими словами она положила на мою парту папку, на которой большими буквами были написаны слова: «Личное дело №131». Чёрные буквы выделялись на серо-зелёном шершавом картоне. Папка была плотной, аккуратно скреплённой, словно содержала важную информацию, которую нельзя игнорировать. Сима подняла голову и посмотрела на Вродину исподлобья. — Ну я, и чё? – огрызнулась она, вызывающе глядя прямо в глаза младшему лейтенанту. – Чего надо? Вродина слегка наклонилась к Симе, её взгляд стал ещё более пронзительным. — Мне? Мне ничего не надо, Серафима. – прошептала она, словно делясь секретом. – А вот следствию, надо. До нас дошли сведения, что незадолго до исчезновения Влады ты была замечена за... Как бы это помягче сказать... За активным проявлением неприязни к ней. Проще говоря, за издевательствами. Правда? Лицо Симы исказилось от злости. И так её обсуждают, все кому не лень, так Вродина своим вопросом только подлила масла в огонь. Все зашептались. — Да какая вам разница... Ох. Сколько же в девочке было яда. Обидели. Задели за живое. Губки дуем да и плюемся, желая окатить клоакой. Глупо и неоправданно. Но Вродина, казалось, не заметила дерзости, или проигнорировала. Женщина усмехнулась. — Не вопрос. Не говори, если не хочешь. Только помни, что иногда за слова приходится отвечать. И за поступки тоже. Особенно если эти поступки привели к исчезновению человека. Наступила зловещая тишина. Казалось, все в классе затаили дыхание. В этот момент лейтенант Тихонов деликатно откашлялся, привлекая внимание. — Я думаю, коллега, не стоит обсуждать детали следствия в присутствии посторонних. – тихо произнёс он. – Предлагаю перейти к лекции о мерах безопасности. Вродина бросила на Симу последний многозначительный взгляд и выпрямилась. — Разумеется, Константин Владимирович. Приступим. Напряжение в классе немного спало, но атмосфера оставалась гнетущей. Я чувствовала, что Вродина что-то знает о Симе и её связи с исчезновением Влады. И эта связь явно была плохой. Пока женщина развернулась, на пути к доске, Костя уверенно поднял руку, обращаясь к ней. — Младший лейтенант Вродина, а правда, что в посёлке орудует маньяк? — Знаешь, слухи и доводы всегда обрастают неверными подробностями. Задача следствия — отделить правду от вымысла. Наша задача — ваша сохранность. – уклончиво ответила она. – Поэтому, повторяю, соблюдайте все меры предосторожности и сообщайте обо всех подозрительных случаях. Паника — худший советчик. А вот осторожность — ваш лучший союзник. — Помните, ребята, независимо от того, есть поблизости преступник или нет, вы всегда должны заботиться о своей безопасности. – громко сказал Тихонов. – Ваша защита — это не только обязанность милиции, ваших родителей и учителей, но и ваша личная ответственность. Теперь скажите, какие ещё вопросы у вас есть? Лес рук взвился над партами, словно сорванные ветром осенние листья. Ребятня, возбуждëнная возможностью пообщаться с настоящими сотрудниками милиции, забросала Тихонова градом вопросов. Среди прочих звучали просьбы показать оружие, но лейтенант, сохраняя серьëзное выражение лица, демонстративно игнорировал эти запросы. Желая внести порядок в этот хаос, Вродина двинулась к доске, оставив папку лежать на моей парте. Я украдкой оглядела класс. Все дети, сгорая от любопытства, внимательно слушали лекторшу. Лишь Рамина что-то шëпотом говорила Ире, а учительница, борясь с сонливостью, смотрела в окно. Её явно не волновала лекция. Вродина и Тихонов стояли у доски, разъясняя правила безопасного поведения, и никто не обращал внимания на мою парту. Воспользовавшись моментом, я осторожно открыла папку левой рукой, стараясь не привлекать внимания. Пальцы быстро перебирали документы. Первой попалась запись о пропаже Арсения Талалаева, ученика 1-го «Е» класса школы №70. Ушёл из дома ещё в ноябре. Мальчику семь лет, с тёмными волосами и болотно-зелёными глазами, стройного телосложения... Сердце резко ухнуло куда-то вниз, провалилось в бездну. Перед глазами появилась милая, такая домашняя фотография — улыбающийся мальчик с круглым лицом, открытый взгляд больших зелёных глаз, напоминающий Олега, но чуть старше. Самый первый документ в папке, первое дело... Был ли он первой жертвой, первым ребёнком, канувшим в ночь и растворившимся в лесной мгле? Я осторожно перевернула лист, боясь обнаружить что-то страшное, но и не в силах остановиться.

Уголовно-исполнительная система

Личное дело №131

ФИО потерпевшей: Владислава Матюхина, родилась 12 января 1988 года. Возраст: 10 лет. Дата происшествия: 5 декабря 1998 года, примерно в 16:00. Адрес проживания потерпевшей: ул. Гунина 2, посёлок Таëжное. Обстоятельства исчезновения: Владислава Матюхина, ученица 4 «В» класса средней общеобразовательной школы №70, 5 декабря 1998 года в указанное время ушла из дома и не вернулась. Особые приметы: Рост — приблизительно 140 см, худощавого телосложения, волосы русые, были заплетены в два хвостика, глаза зелёные. При себе имела светло-розовую куртку с капюшоном, вязаную шапку и шарф, а также белые перчатки. Предположительно могла иметь при себе детскую сумку со значками персонажей популярных мультфильмов: «Заботливые мишки» Материалы следствия: Сообщение о происшествии поступило от матери пропавшей, Эльвиры Степановны Матюхиной. Эльвира Матюхина проживает совместно с ребёнком в указанном выше адресе. Семья Матюхиных неблагополучной не признана, ребёнок воспитывался матерью после развода супругов 4 года назад. Отец, Виктор Сергеевич Матюхин, проживает отдельно, контактов с ребёнком не поддерживает. Дополнительно установлено: У девочки отсутствуют хронические заболевания, медицинская документация подтверждает нормальное развитие ребëнка. Ребëнок ранее не состоял на учëте в органах охраны правопорядка, не замечен в конфликтах и противоправных действиях. Действия, предпринятые следствием: Проведен допрос матери и ближайших соседей. Они характеризуют девочку положительно, как тихую, ответственную и дисциплинированную. Никаких признаков насильственной пропажи не обнаружено. Улики и обстоятельства: В ходе осмотра территории найдены следующие потенциальные улики: Детская перчатка, (правая) предположительно принадлежащая Владиславе Матюхиной, обнаружена в лесу неподалёку от реки Ольшанки, ориентировочно в 5 километрах от посёлка, дата обнаружения перчатки — 10 декабря 1998 года. Перчатка упакована в специальный контейнер для вещественных доказательств (№2). Дополнительные меры: Необходимо проведение опроса гражданки Серафимы Бабуриной, ученицы 6 «В» класса школы №70, поскольку имеются свидетельства её агрессивного поведения по отношению к Владиславе Матюхиной. Ранее Бабурина была замечена в мелких правонарушениях, что даёт основание предполагать возможное влияние на дальнейшие события. Ход следствия: С целью установления обстоятельств исчезновения проводятся оперативно-розыскные мероприятия, устанавливается перечень возможных свидетелей и фигурантов, планируется дополнительная проверка показаний. Установлено сотрудничество с местным населением и органами самоуправления для поиска дополнительных данных. Дело передано в оперативную разработку сотрудникам отдела уголовного розыска УМВД Российской Федерации по району. Дата начала составления документа: 6 декабря 1998 года. Дата окончания составления документа: 10 декабря 1998 года. Составитель: старший лейтенант милиции, участковый уполномоченный милиции, К.В. Тихонов. Я дочитала до конца, правда многое упустила из виду, ведь старалась прочитать всё как можно быстрее, пробегая глазами сухие строки отчёта, полные формальных фраз. Владислава Матюхина. Она была второй. Всё это казалось таким далёким и нереальным, словно происходило не в посёлке, а в какой-то другой жизни. Пропала девочка, такая же, как мы все. И до сих пор неизвестно, что с ней случилось. Все эти поиски, допросы, оперативные мероприятия... Казалось, ничего не давало результатов. Просто исчезла. Я закрыла папку, стараясь отогнать неприятные мысли. «Но ведь Серафиму допросят, значит, дело сдвинется с мёртвой точки! Может, Вродина найдёт Владу живой, целой и невредимой...» — пронеслось у меня в голове, но сомнения тут же вернулись. Я осторожно подняла взгляд на офицеров, прислушиваясь к голосу старшего лейтенанта Тихонова. — ...Итак, помните, что после занятий вы обязаны сразу возвращаться домой и сообщать родителям о вашем прибытии. – наставлял он, шагая вдоль школьной доски. – А так же... Тихонов развернулся к ней и, заскрежетал мелом, написал крупную букву «Н». Зелёная доска отозвалась неприятным скрипом, который эхом разнесся по классу. — Не-зна-ком-цы. – продолжил он, написав это слово. – В нашем посёлке почти все знают друг друга в лицо, поэтому появление постороннего человека сразу привлекает внимание. Если увидите незнакомца... Я мельком взглянула на преподавателя и одноклассников. Убедившись, что никто не наблюдает за мной, вновь открыла папку. Из неё осторожно извлекла фотографию, которая, словно скрытая подсказка, лежала на самом дне. Она напомнила мне кадры из той передачи, только вместо туманных пейзажей кладбищ и лесов — заросший участок с неровными стволами рябины, корявые корни деревьев, пни, срезанные молнией сосны и бесконечный снег. И посреди этого пейзажа — чёрная коробка, похожая на гараж. Железные ворота были закрыты, но в них чувствовалась опасность, словно они засасывали в себя всё живое. Это была не фантазия, не легенда или вымысел. Этот гараж действительно существовал! Холодок пробежал по спине, пальцы задрожали, и фотография выскользнула из рук, приземлившись обратно в папку обратной стороной вверх. Рассмотреть изображение снова было физически неприятно, и я постаралась закрыть папку как можно тише, чтобы никто не услышал лишнего шума. Лекция подходила к концу, и Тихонов, слегка нервно оглядев класс, подал Вродиной знак, что пора заканчивать. Она подошла к моей парте, заметила папку и молча убрала её под мышку, затем, не обращая внимания на учеников, отправилась к доске. — ...И ещё раз запомните. – начала она, поворачиваясь к классу. – Если заметите кого-то подозрительного в посёлке, будь то возле школы или на лесной тропинке, немедленно сообщайте в милицию. Помните-то номер? Дети хором ответили: — Ноль-два. — Хорошо, спасибо. Можете отдыхать, учиться. – кивнула Вродина, но тут её взгляд задержался на моей руке, всё ещё лежащей на парте. — Простите... – подняла я руку, чувствуя, как сердце застучало быстрее. – Можно вас задержать на минутку? Класс замер, все головы повернулись в мою сторону. Тихонов нахмурился, Вродина выжидающе посмотрела на меня. — Да, слушаем. – сказал Тихонов, слегка удивлённо. — Сегодня утром, пока шла в школу, я... – начала, слегка запинаясь. – Я видела незнакомого человека. Около леса, возле дороги. Среди учащихся начались тихие обсуждения, шёпот. Вродина жестом призвала всех к порядку. — Спокойно. – произнесла она, взглянув на меня. – Подробности, пожалуйста. Внезапно меня осенило: я могу не просто рассказать, а... — Я могу нарисовать его! – выпалила я, немного смутившись. – Я рисую... Немного. Я ожидала насмешек, но вместо этого класс притих, а Тихонов и Вродина обменялись взглядами. — Прекрасная идея! – поддержал Тихонов. – Покажи нам, как он выглядел. Проведём следственный эксперимент, так сказать. Я достала из промокшего рюкзака карандаш и попросила у соседей чистый лист бумаги из какой-нибудь тетрадки. Его мне передали от Кости. Одноклассники с интересом наблюдали за мной, а Паша ободряюще улыбался, будто поощряя меня. «Давай, у тебя всё получится! Ты справишься!» — говорили голубые глаза. — Ну что, художница, приступим? Тихонов усмехнулся, настраиваясь на серьёзный лад. Я начала осторожно выводить контуры лица на чистом листе бумаги. Сначала появился острый подбородок, затем скулы, высокие и угловатые, словно вырубленные из гранита. Потом я подчеркнула глаза — глубоко посаженные, холодные, с острым прищуром, напоминающим лезвие бритвы. Наконец, я прорисовала верхнюю губу, где отчетливо проступала вертикальная полоска, придающая лицу особое, болезненное выражение. Получился мужчина с лицом, высеченным из холодного камня, с жёсткими чертами и опасным взглядом. Я добавила детали: редкие волосы, заостренные уши, тонкие губы, искривлённые в нейтральном безмолвии, и пластырь на носу. Готовая, я неуверенно протянула рисунок милиционерам. — Вот... Примерно так. Тихонов взял листок, внимательно изучил его и, к моему удивлению, живо улыбнулся. — Примерно? Да ведь это точь-в-точь тот тип, которого мы искали! – сказал он, повернувшись к Вродине, показывая мою работу. – Видишь, как точно воспроизвела черты лица? — Значит, вы его тоже видели? — Разумеется, видели! – кивнул Тихонов. – Недавно заметил его неподалеку от посёлка. Решил, что он проезжий, думал, что отправился дальше колесить. А теперь выясняется, что он крутится здесь... Тихонов внимательно посмотрел на меня, словно увидел впервые. Брови его слегка опустились, глаза чуть сщурились. — Молодец, девчонка! – похвалил он, и по телу разлился мёд. – Теперь у нас есть реальная зацепка. Вродина похлопала меня по плечу, одобрительно улыбаясь. — Ты талантлива, Тоня. – сказала она, выходя из класса. – В Академии художеств с руками оторвут! Они вышли, оставив меня в недоумении и волнении. Тут же прозвенел звонок, сигнализируя о перемене. Учительница прошагала мимо, бросив на меня заинтересованный взгляд, и класс притих, словно кто-то выключил звук. — Тоня! – радостно окликнули меня, едва я встала из-за парты. Это была соседка Паши, улыбающаяся и протягивающая мне маленькую конфетку Скитлс. – Держи, угощайся! — Спасибо. – пробормотала я, машинально отправив драже в рот, словно принимала мамино лекарство. — О, Тоня, а меня нарисуешь? – тут же подхватили с соседних парт, и помещение наполнилось восторженным гомоном. — Меня, меня! Можно меня? Можно? — Я первый попросил! – настаивал мальчик, сидевший впереди. — А я тоже хочу! А меня нарисуешь? — Ты сама научилась..? — Могу заказать у тебя рисунок Брюса Ли? Голоса звучали всё громче, и я, охваченная неловкостью, прижалась к стулу, пытаясь спрятаться от общего возбуждения. — Эй, вы, погодите! – раздался высокий голос, и в образовавшейся толпе появился Смирнов Константин, неожиданно встав между мной и одноклассниками. – Я, между прочим, уже заказал у Тони свой портрет. По дружбе... Да-да-да! Правда же, Тонь? Я вздохнула, понимая, что Костя прав, и, хотя мне не хотелось признаваться, пришлось согласиться: — Да, я обещала нарисовать тебя. Костя победно улыбнулся, явно наслаждаясь своим триумфом над остальными. Их же я не удостоила такой чести. — Видите? – язвительно обратился он к остальным. – Значит, она уже занята. Остальные подождут! Толпа постепенно рассеялась, и мы остались вдвоём. Костя снисходительно посмотрел на меня и предложил: — Пожалуй, уйдём в библиотеку. Там тише, и я смогу спокойно позировать. Я согласно кивнула, однако тут же добавила: — Но я бы не отказалась зайти в столовую и попить воды. Костя закатил глаза, но согласился: — Ладно, только быстро, а то времени в обрез! Мы отправились из класса, идя по направлению к столовой. Пока мы шли, я заметила Вродину и Тихонова, которые шли туда же. Я не могла не обратить внимания на их разговор. Закатанные глаза. Недовольный, даже ворчливый вздох вылетал у молодой лейтенатки. Дело тут, конечно, шито белыми нитками, как я успела заметить. Как тут не устанешь? Она ускорила шаг в сторону столовой, обращаясь к старшему: — Ты меня начинаешь расстраивать, Владимирович. В посёлке не первый год. А очаровать местных буфетчиц не успел. Теряешь хватку. Эх ты... Или это у тебя такая фишка? Интрига. Мы зайдём, а тут уже и стол накрыт. Мужчина взглядом встретился с ней и посмеялся. Улыбнулся, взгляд стал хитрее: — Да для нас, как для почётных гостей, отдельный выделят. Но вот... Вот знаешь, чего я не понимал никогда? – глаза лейтенант сделал чуть пошире, выглядело занятно и интригующе. – Того что девушки, особы конечно прелестные, никак сразу простить что-то не могут. Нет! Я понимаю, измену, знаешь, ещё что-то из ряда а-ля криминал. Тут такое даже я бы не простил, но вот когда, там, не знаю... Ну пустяк. – охает, головой покачивая. – И что, за него нужно неделю молчать и игнорировать? Раньше-то прям помню, в моём классе была Светка, она на Стёпку месяц не смотрела за то, что тот с ней не поздоровался. Смешно было наблюдать, как он бегал за ней, извинялся, просил прощения. Мужчина посмеивался. Никогда не думала, что увижу его таким. Вродина поспешно ответила. — А? Ну... Это забавно. В этом есть своё удовольствие. Как нечто сродни зависимости. В психологии это называется «ощущение собственной значимости». Человек из шкуры вон готов выскочить, дабы ты не ушëл. Не обижался. Чтобы вина не душила. Тонкая грань собственного спокойствия, что с тобой рядом. И тут уже хочешь не хочешь, ищешь пути на прощение. Ради одной только улыбки. Я, пройдя за ними в столовую, подошла к столу, наливая воду из прозрачного графина в стакан. Задумалась. Почему Тихонов вообще задал такой вопрос..? Может, он сам столкнулся с подобной ситуацией? Может, кому-то тяжело простить его из-за старых обид или ошибок? Ведь часто такое бывало, что мы требовали прощения от других, но сами не были готовы простить, считая, что чужие проступки недопустимы, а свои — незначительны. А может, он устал от постоянной напряжённости и постоянных расследований, когда приходится смотреть в глаза семьям пропавших, возможно уже погибших детей, и искал утешение в подобных разговорах? Костя, заметив мой ступор, постучал по столу, будто вламываясь в дверь моих размышлений: — Ну давай быстрее, у нас мало времени! – он нетерпеливо притоптывал ногой, обутой в блестящую туфлю. Я вздохнула, понимая, что мой анализ может подождать, и присоединилась к Косте, продолжая размышлять о том, как важны иногда пустяки в отношениях и как легко можно попасть в ловушку чувства собственной значимости. Мы вышли из столовой и направились к лестнице, ведущей на второй этаж. Костя бодро шагал впереди, что-то рассказывая. — ...Я вот, уже год стихи пишу. Да-да-да! Очень большие, полные философских рассуждений, прошу заметить. – похвастался он, явно гордясь собой. – Это мне так легко даëтся, что я просто сажусь и пишу, даже не задумываясь. Тот же сценарий, например, сочинил за полчаса! Я поняла, что он привирает, и слегка усмехнувшись, шутливо его прервала: — Успокойся, великий писатель, у меня твой сценарий промок в рюкзаке. Ты и так в него воды добавил, а стало ещё больше. Костя, не прерываясь, продолжил: — Знаю, знаю... – сказал он, лукаво улыбаясь. – Но это ведь не проблема, правда? Дам тебе другой. А вот Бабурина поступила крайне опрометчиво. Вместо того, чтобы просто сделать что-то из своего репертуара, она решила устроить целое шоу с ведром воды. Вышло ей боком... Хочу распустить слушок, будто она потом в этом же туалете ныла, от безысходности. Он остановился на площадке лестницы и посмотрел на меня: — Ты думаешь, её дедушка накажет за этот проступок? Сомневаюсь. Максимум, чë он сделает — это прочтёт ей лекцию. Он ведь добрый, терпеливый, с ней сюсюкается. А вот она с ним... Наоборот. Порой я удивляюсь, как он выдерживает её постоянные выходки. Стерва подколодная... Костя продолжал болтать без умолку, пока мы поднимались по лестнице: — Сима всегда считала, что ей всё дозволено. Но вот скоро она столкнётся с последствиями своих поступков, и тогда уж не сможет рассчитывать на защиту. Ни от кого. Его слова заставили меня задуматься. Я понимала, что Сима поступила неправильно, но в то же время мне было её... Жалко? Жалко Симу? Нет, не может быть. Скорее, немного жалко её дедушку. Его терпение казалось безграничным. Мы подошли к библиотеке, и Костя, наконец, замолчал, улыбнувшись: — Ну что, уже пришли. Надеюсь, у тебя получится хороший портрет. Дверь библиотеки снова тихо скрипнула, почти бесшумно. Запах старой бумаги и пыли, приправленный лёгким ароматом полироли, окутал меня. — Здравствуйте, Эльвира Эдуардовна. Прошептала я, стараясь не нарушать царящую здесь тишину. Библиотекарша, женщина с добрыми, чёрными, немного усталыми глазами, улыбнулась в ответ. — Здравствуйте, Тоня! Константин, рада тебя видеть! – её голос был тёплым и уважительным, и в нём слышалась особая интонация, словно она её использовала только при обращении к Косте. Мы прошли между высокими стеллажами, заполненными книгами, словно рядами молчаливых свидетелей времени. Сердце защемило. Вот этот стол... За ним мы сидели с командой «Тайна»: Юрой, Сашей, Аней, Вадимом и Пашей. Послания из старой книги, обрывки газет, горячие споры... Ностальгия ударила волной, заставляя вспомнить радость от новых знакомств, и то чувство единения, которое мы переживали вместе, разгадывая загадки нашего посёлка. С нетерпением ждала возможности подискутировать с ними снова. Костя попросил у Эльвиры Эдуардовны бумаги. Она, улыбаясь, принесла чистые листы. Мы сели за стол. Костя выпрямился, его светлые волосы блеснули под неярким светом из окна. — Начинаем, художница? – спросил он, и его взгляд... Его взгляд... Я смутилась. Он так спокойно и уверенно смотрел на меня, что я не могла оторваться. В его зелёных глазах было что-то такое, что заставляло теряться. — Хах! Ты похож на белобрысую Мона Лизу. – сделала я насмешливое замечание, пытаясь спрятать свою неловкость. – Выбери какую-нибудь естественную позу. — Мона Лиза..? – пропел Костя, голос его звучал низко и холодно. – А ты лучше помолчи, и попытайся уловить мою «непостижимую» красоту. Но не напрягайся. Тебе до неё, как до Луны. Я закатила глаза. Ну конечно, как же без этого. Он усмехнулся и расслабился, приняв более комфортное положение. После этих слов Костя резко дёрнул рукой, распуская свои пшеничные волосы. Они длинным каре чуть касались его плеч, скрывая часть его лица, и тут же стали его единственным украшением. Сердце сжалось. Я никогда не видела его с распущенными волосами. Эта небрежная, юношеская причёска, несвойственная для здешнего контингента, преобразила его, сделав Смирнова ещё более привлекательным, но и более уязвимым в моих глазах. Внезапно мне снова стало неловко за свои попытки его изобразить. В этот момент он казался невероятно близким, и в то же время совершенно недосягаемым. Я чувствовала себя маленьким, неловким существом, наблюдающим за прекрасным, но опасным хищником. В душе одновременно цвели и нежность, и смущение... Это необычное сочетание заставляло моё сердце трепетать, как пойманная в сеть паука бабочка. Мои пальцы, сжимающие карандаш, вздрогнули, а щеки вспыхнули ярким румянцем. Почувствовала, что я, возможно, единственная, кто видел его таким. И эта мысль сделала это смущение ещё сильнее. Грифель легко заскользил по бумаге. Костино лицо, освещённое мягким светом, было сосредоточенным, но в его глазах я видела искру. И этот взгляд... Эти томные зелёные глаза... Я опять смутилась. Боже, да что это такое? Карандаш в моей руке вновь задрожал. Мне было неловко от его внимательного взгляда. Он словно читал мои мысли, и я чувствовала себя совершенно беззащитной. Я продолжала рисовать, стараясь не обращать внимание на Костю, но его глаза постоянно ловили мои, и я снова краснела, теряясь под весом его взгляда. Грифель танцевал по бумаге, оставляя за собой след, всё больше похожий на Костю. Он сидел передо мной — этакое олицетворение спокойствия и солнечного света, воплощённое в пшеничных волосах, которые мягко ниспадали на плечи. Свет, пробивающийся сквозь окна, играл на его лице, выхватывая из тени его гладкое, бледное лицо, и я ловила каждое мгновение этого света, стараясь запечатлеть его на бумаге. Его профиль — совершенная симметрия, острые скулы, прямой нос, словно выточенный из белого мрамора, и тонкие губы. Но он, кажется, не замечал моего напряжённого внимания, или, может быть, намеренно игнорировал, иногда бросая на меня короткие, быстрые взгляды, проверяя, насколько хорошо я продвигаюсь. В этих взглядах скрывалась какая-то тайна, лёгкая ирония, смешанная с... Чем-то ещё? Заинтересованностью? Привлечением? Я терялась в догадках, попытки сосредоточиться на рисунке то и дело прерывались волной необъяснимого смущения. Его ресницы — длинные и густые, словно два тёмных крыла бабочки, при моргании слегка касались его щёк, отбрасывая нежную тень. Я старалась передать их изгиб, их мягкость, тонкую изящность каждой отдельной реснички. А потом — волосы. Ах, эти волосы! Они были главной проблемой. Пшеничные, с едва заметным золотистым отливом, они казались живыми, дышащими, словно непокорные волны, играющие на ветру. Каждый локон был уникален, каждая прядь — отдельная история, рассказанная шёпотом света и тени. Я проводила карандашом по бумаге, стараясь уловить их объëм, их текстуру, их неповторимую лёгкость. Часами я изучала игру света и тени, и теперь настал тот миг, когда нужно показать все свои умения, наклоняясь всё ближе и ближе к рисунку, как будто мне хотелось погрузиться в этот мир золотистых прядей. И вдруг он резко откинул голову назад, и его волосы рассыпались по плечам, превратившись в настоящий золотой водопад. Ну блин. Ну и зачем ты это сделал? Но в то же время, эта неожиданная поза дала мне возможность ещё тщательнее проработать каждую прядь, каждый завиток, каждую непокорную волну. Наконец, рисунок был закончен. Я откинулась на спинку стула, чувствуя приятную усталость и удовлетворение от проделанной работы. Мой взгляд переместился с рисунка на Костю. Он смотрел на портрет, и в его глазах я увидела искру восторженного восхищения, или, может быть, это мне только показалось. Не знаю. Но я всё-таки улыбнулась. Его улыбка была немного колючей, но в ней не было злости, а была какая-то... Усталость? — Могло быть и лучше. – сказал он, пока в его голосе звучала лёгкая ирония, привычная нотка превосходства. – Но всё равно не плохо. Ты действительно хорошо рисуешь. Его слова, сказанные с присущим ему высокомерием, однако, не задели меня. Я была слишком увлечена своим созданием, своим маленьким шедевром, своим миром, чтобы обращать внимание на его скудные комплименты, на его издёвки. Главное, что рисунок был готов, и он отражал не только его внешность, но и ту непостижимую тайну души, которую я пыталась разгадать на протяжении всего этого времени, проводя карандашом по бумаге. И эта тайна осталась неразгаданной. Ну и пусть. Это, наверное, и есть истинное искусство. Закончив дорисовывать Костю, я аккуратно положила карандаш на стол. Его красивый портрет теперь радовал глаз. Я даже не думала, что так умею! Мы встали из-за стола, ведь скоро звонок, пора бы вернуться. Костя, улыбнувшись, взял меня под руку, и мы направились в класс. Воздух в коридоре пах старой древесиной и мелом, привычным школьным ароматом, напоминавшим о бесконечных уроках и переменах. Уже предвкушала урок черчения — моя любимая дисциплина. Строгие линии, точное соблюдение пропорций, возможность творить, создавая что-то прекрасное из обычной бумаги и карандашей — всё это захватывало меня целиком. И какая радость, что он оказался последним уроком! Самый лёгкий для меня предмет, после которого можно спокойно идти домой. Но вот незадача — дома я, как назло, забыла линейку! Мысль о том, что весь мой творческий порыв может кануть в лету, просто рухнуть из-за такой мелочи, вызвала лёгкую панику. Я тихо спросила, нет ли у кого запасных линеек. К счастью, Паша, сидевший за своей партой, спасательно протянул мне свою. Она прошла из рук в руки, от ученика до ученицы, дойдя до меня. «Держи!» – сказали его добрые глаза. – «Она тебе пригодится». Я ощутила в них скрытую заботу и поддержку, что очень меня тронуло. Урок пролетел незаметно. Я с упоением чертила эскиз вазы, а каждый штрих приносил удовольствие. После звонка, стоя у окна, я вновь задумалась. Навалились тревожные мысли. Двойка по русскому... Этот приговор до сих пор эхом отражался в моей голове. Моя безупречная успеваемость, гордость за мои отличные отметки, теперь была под угрозой. Но Костя обещал поговорить с учительницей, обещал добиться для меня пересдачи. Вроде бы, это отличная новость, надежда зарождается. Костя же староста класса, правая рука нашей строгой, отчасти справедливой Лилии Павловны. Возможно, он действительно сможет повлиять на её решение. Но всё же маленькая искорка сомнения теплилась внутри. Что, если он просто пообещал, а на деле ничего не сделает? Внезапно, к окну подошёл Паша. — Снова здравствуй. Хотелось к тебе и раньше подойти, но момент казался неподходящим. Слушай, а что там случилось между тобой и Симой..? Весь класс только об этом и говорит. А я даже не в курсе. – спросил он тихо, с нескрываемым беспокойством в глазах. Я рассказала ему всё: как Серафима умышленно толкнула меня на перемене на глазах у всех, как я не оставила это без внимания, дала ей отпор, причём очень сильный, на моё удивление, и как она, взбешëнная моей реакцией, подкараулила меня в туалете и вылила на меня ведро с грязной водой. Паша сказал: — Извини, что меня не было рядом, так бы точно заступился... Его слова звучали виновато, но внутри меня зародилось горькое чувство. Я задумалась. «Но не заступился ведь». Хотя речь Павла была искренней, она не могла изменить того факта, что я была вынуждена самостоятельно справляться с ситуацией. Потом Морозов рассказал о том, что Рамина и Ира обсуждали, не стоит ли исключить Симу из их компании. Как интересно. Мне кажется, всё к этому и вело. — ...Они обсуждали это сразу после инцидента. Думаю, скоро Сима останется совсем одна. – Паша сделал небольшую паузу, а затем предложил. – Может, я провожу тебя домой? Милиционеры сказали, что одному ходить опасно, особенно через лес. Да ещё и эти пропажи детей... — Спасибо. – улыбнулась я, чувствуя благодарность за его заботу. – Но у тебя же сейчас занятие по скрипке, не так ли? — Да. – признался он, печально отведя взгляд. – Но если нужно, я могу отменить... — Нет-нет! – быстро остановила его, сделав примиряющий жест руками, мол, не надо. – Не стоит. Ты же сам говорил, что музыка для тебя очень важна. Я подожду тебя. Паша улыбнулся, очевидно польщённый моей внимательностью. — Тогда договорились! Увидимся после занятия. Я осталась у окна, наблюдая за улицей и размышляя о том, что этот день, возможно, станет последним в цепи неприятных событий. Погружённая в свои мысли, я не сразу заметила, как тишину коридора нарушил тихий, едва слышный звук скрипки. Он был коротким, робким, словно певец, впервые берущий микрофон. Затем, набрав смелость, он зазвучал громче, увереннее, словно освобождаясь от внутренних ограничений. Я подошла ближе к кабинету, откуда доносились звуки, и замерла, захваченная красотой мелодии. Скрипка играла так, словно раскрывала передо мной свои секреты, рассказывала историю, полную чувств и эмоций. Я слушала, не в силах оторваться, и понимала, что этот звук — отражение души Павла, его внутреннего мира, его переживаний. Композиция была уникальной: в ней было всё — от радости и надежды до грусти и отчаяния. Я чувствовала, как музыка проникает в моё сердце, заполняя его теплом и светом. Была абсолютно поглощена этой мелодией, она словно перенесла меня в другой мир, где не было забот и проблем, только музыка и чувства. Я гордилась за Пашу, за его талант, за его способность передавать эмоции через звук. Если музыка так воздействовала на меня, то каково сейчас ему, находящемуся в центре этого творческого процесса? Он, наверное, был бы полностью погружён в свою игру, не замечая ничего вокруг, словно находился в собственном мире, где музыка была единственным способом общения. Я представила его на сцене большого театра, перед публикой, аплодирующей стоя, восхищающейся его игрой. Эта картина вызвала у меня улыбку, и я поняла, что в этот момент я испытываю к Паше нечто большее, чем простую симпатию. Это было чувство восхищения, уважения и даже некоторой нежности. Музыка постепенно затихла, и в кабинете воцарилась тишина. Я стояла, чувствуя, как моё сердце ещё трепещет от услышанного, и понимала, что этот момент останется в моей памяти навсегда. Когда Паша вышел из кабинета, я встретила его улыбкой. — Какая красивая музыка! – сказала я, не скрывая восхищения. – Я заслушалась... Паша улыбнулся, слегка покраснев: — Спасибо. – пробормотал он, поправляя футляр скрипки. – Это... Э-э... Новая композиция. Ещё сырая. — Сырая? – удивилась я. – Да это шедевр! Ты невероятно талантлив. Как ты это делаешь? Паша задумался, словно подбирая слова: — Знаешь, иногда, когда играю... Мне кажется, что в людях тоже есть музыка... Это может показаться странным. – он произнёс это, глядя в окно. – Но каждый человек звучит по-своему. Одни похожи на симфонию, другие — на джаз, третьи — на рок-н-ролл. У каждого своя мелодия. Это вдохновляет. — Хм... А как, по-твоему, звучу я? Паша посмотрел на меня, его глаза были серьёзными: — Ты... Как весенний дождь. Нежная, мягкая, но очень живая. Камерная классика, что-то вроде Дебюсси или Равеля... Фортепианная пьеса. Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло, словно аккорд, сыгранный мастером. Что-то из его слов я не поняла, но всё равно приятно. — А Рамина с Ирой? У них какая мелодия? — Рамина... Это гитарный бой. Немного... Ну, как если бы струны были слегка расстроены, но при этом звук сильный, резкий. Её характер, в общем. Такая, ну... Гм... – он чуть замялся, поправив волосы, убрав их за ухо. – Когда гитара быстро и решительно рубит резкие аккорды, чередуя сильные, агрессивные удары с моментами короткой передышки. Этот бой отражал бы её натуру: жёсткую, напористую, свободную, но при этом искреннюю и прямолинейную. Вот... А Ира... Она похожа на такой бурятский инструмент, сейчас, вспомню... Морин хуур. Он чем-то на виолончель похож, совсем немного. Звук у него такой... Нездешний, знаешь? Все мы в каком-то смысле мелодии. Мы шли к гардеробу, и я думала о том, как удивительна способность Павла видеть музыку в людях. Он открыл для меня новый мир, где звуки становились цветами, а чувства — мелодиями. Улица. Мы вышли из школы, и прохладный воздух сразу освежил мысли. Паша бережно держал в руке чехол, улыбнувшись. — Ты знаешь... – начал он, глядя на меня с искренним интересом. – Мне всегда казалось, что музыка — это как язык души. Через неё можно сказать то, что словами не выразишь. Как думаешь? Я кивнула, чувствуя, как внутри меня что-то тепло откликнулось на его слова. «Интересно, как он может играть с такой страстью?» – погрузилась в раздумья. – «Видно, что музыка для него не просто увлечение, а часть жизни, его способ понять мир. Мне бы так...» — Она звучит, когда любые слова бессильны. – продолжил Паша, слегка нахмурившись. – Например, когда мне грустно или страшно, я засыпаю под музыку — она как щит, защищающий от забот. Паша улыбнулся, его глаза заблестели, словно он открылся мне своей тайной. — Сначала я играл просто потому, что родители настояли... – признался он, грустно опустив глаза. – Но с каждой новой мелодией я понимал — это больше, чем просто уроки. Это как дыхание, которое держит меня на плаву. Слушай, а какой твой любимый инструмент? – тихо спросил Паша, глядя на меня с ожиданием. Я улыбнулась, вспомнив, как однажды, в гостях у маминой подруги, её дочка играла на громоздком клавишном инструменте одну песню. — Ну... Я думаю, мне нравится фортепиано. – ответила я, чувствуя, как слова сами собой слетали с языка, точно вольные воробьи. – Оно такое многогранное, богатое... М-м... Но... Знаешь, пожалуй, мой самый любимый инструмент — это человеческий голос. Он способен выразить всё: и радость, и боль, и надежду. В нём столько нюансов, что иногда кажется, будто он звучит поверх любых других музыкальных инструментов. Паша задумчиво кивнул, словно обдумывая мои слова. — Интересная точка зрения. – сказал он, улыбаясь. – А ведь действительно, голос — это особый инструмент. Может, попробуешь петь? У тебя довольно красивый голос, правда! Я засмеялась, чувствуя, как внутри меня поднимается волна радости и благодарности за этот разговор. Выйдя из школы, мы сразу окунулись в холодный, свежий воздух зимнего дня. Посёлок встретил нас тишиной и спокойствием. Двухэтажные дома с деревянными наличниками, засыпанные снегом, стояли, словно погружённые в сон. Уличные фонари стояли неподвижно, оттеняя собой протоптанную дорогу. Старые, скрипучие качели на детской площадке, укутанные снежинками, замерли, дожидаясь весны. Воздух был напитан ароматом хвойных деревьев и морозной свежестью. Солнце, высоко висящее в небесах, заливало окрестности серебристым светом, подчёркивая красоту зимнего пейзажа. Морозный ветерок лениво качал ветви деревьев, создавая тихий шелест, словно кто-то перешёптывался на древнем языке природы. А ведь совсем недавно шёл крупный снег. Как вдруг сейчас, всё почему-то тихо улеглось. Всё вокруг дышало тишиной и загадочностью, словно приглашая нас остановиться и прислушаться к ритму зимней ночи. Возле одинокой скамейки под старой развесистой липой мы увидели наших друзей: Юру, Сашку, Аню и Вадима. — О, смотрите, музыкальный гений явился! – прокричал Вадим, хлопая Пашу по плечу. Аня, даже не оборачиваясь на Вадима, прошипела, улыбаясь: — Всё шутки шутишь, Артамонов? Давай лучше будем говорить по делу. Я кивнула Вадиму: — Вадим, слышала, у тебя новый видик? Уже хочу посмотреть с вами Терминатора на выходных! А ещё думаю, взять свою кассету с записью репортажа про Хозяйку леса. Это ведь как раз к теме, да? Вадим хохотнул: — Точно, Тоня, знаешь, я для этого всё и затеял! Включим Терминатора, а потом и твоë посмотрим. Саша, весь такой сонный, пробурчал что-то невнятное в знак согласия. А Багиров, отвлекаясь от темы, промямлил: — Может, сначала разберёмся с нашим основным делом? За пропавших детей же вознаграждение дают! Реальный шанс, понимаете? Он в своей мечте о вознаграждении чем-то напомнил мне меня. Я тоже фантазировала о том, как эти деньги могли бы решить все семейные проблемы. Представляла, как мама с папой забудут о своих ссорах, как улыбки появятся на их лицах, как дом наполнится теплом и счастьем, как раньше. Эти мысли всегда дарили мне надежду, веру в чудо, возможность того, что однажды всё изменится к лучшему. Но реальность была иной. Родители продолжали ссориться, долги накапливались, а вознаграждение казалось несбыточным миражом. Я знала, что эти деньги вряд ли принесут кардинальные изменения, но в душе теплилась надежда, что они хотя бы помогут снизить напряжение в семье. «Наверное, Юра тоже надеется, что это поощрение принесëт пользу его семье.» – думала я. – «Может, он мечтает купить дорогой подарок маме, или вырваться из этого посёлка в новую жизнь? Мы все ищем что-то своё, личное, что придаст смысл нашей общей миссии.» Я понимала, что мы объединились не только ради награды, но и ради чувства принадлежности, товарищества, общего дела. Именно это чувство сплочённости и поддержки давало нам силы двигаться вперёд, несмотря на трудности и страхи. Тут мне вспомнилось: — Ребята, а... К вам в класс заходили милиционеры? Юра, слегка удивившись, ответил: — Да, на втором уроке, а что? — Когда Вродина, ну которая младший лейтенант, нам лекцию о безопасности читала... – я замялась, вспоминая детали. – Она папку с делом оставила. У меня на парте. Я там, пока они были заняты, пробежала глазами по записи о пропаже Влады. Адрес указан: улица Гунина, два. Паша округлил глаза: — Гунина два? Серьёзно? Такие документы просто так оставлять... Не по уставу это совсем! Аня, усмехнувшись, подколола: — Устав, говоришь? А ты, Паша, что ли служишь..? Может, тебе и генеральские погоны вышить? Паша смутился, но продолжил свою мысль: — Ну, просто я считаю, что документы надо хранить аккуратно. Нельзя же так халатно относиться к информации. Вадим, улыбаясь, вмешался: — Давай-ка, генерал Морозов, займёмся практическими действиями. Планируем рейд на улицу Гунина! Пошлите, я знаю, где это, у меня там кент рядом живёт! Громкий оклик Артамонова спугнул ворон. Снег хрустел под ногами, мелкие кристаллы, похожие на крошечный битый фарфор, взлетали с каждым шагом. Мороз щипал щёки, и я, закутавшись в свою тёплую куртку, чувствовала, как внутри меня бурлила волна азарта. Наконец-то у нас появилась хоть какая-то зацепка в деле о пропаже Влады. Эта мысль согревала меня куда сильнее, чем зимняя куртка. Калаш плёлся позади, оставляя на снегу свои неряшливые следы. Он, сонно потянувшись, спросил: — А зачем нам, собстна, нужно на эту улицу..? – пробормотал Саша, его голос едва пробивался сквозь шум ветра и свой гудящий сонный говор. Он выглядел так, будто только что вынырнул из глубин долгого сна, волосы взъерошены, глаза припухшие. Аня вздёрнула брови. Она была как всегда энергична и собрана, в отличие от Калашникова. Вздохнув с характерным звуком, похожим на уставший выдох грозного пса, она шикнула на него: — Балда! Там можно будет расспросить кого-нибудь о деталях исчезновения Влады. Знаешь, хоть кто-то на этой улице мог её видеть, в день пропажи. Саша, медленно пережёвывая информацию, как жевательную резинку, протянул: — А-а-а-а-а... Ясно. – он поправил шапку, всё ещё выглядя сокрушительно сонным. Казалось, он и вправду жил в своём собственном мире. Мы продолжили движение. Я посмотрела на Сашу, его лицо было бледным, точно оно света белого не видело, а глаза были полностью лишены живости. Не сдержавшись, я спросила: — А ты... Ты чего такой сонный всё время? Вадим, идущий рядом с Анькой, усмехнулся. Он, в отличие от Саши, выглядел совершенно бодрым, его лицо было весёлым, а глаза сверкали игривым огнём: — Да он не спит ночами, комиксы свои читает! – сказал он, забавно оттопырив губы. — Какие комиксы..? – удивилась я. Мне стало любопытно. Честно говоря, я никогда не понимала такого увлечения. Саша, растягивая слова, ответил: — Люди Икс... Обожаю серию про Росомаху. Папа иногда их привозит из командировок. – он заметно оживился, будто нашёл свой повод для разговора. — Да ну. – нерасторопно начала я, углубляя руки в карманы своей куртки. Мороз впивался в меня с особенно мерзким упорством. – Это же детская литература, разве нет..? Я надеялась, что звучала не слишком резко. Но Саша явно обиделся. Его лицо подрумянилось, из-за чего он стал ещё более похожим на того самого мальчика, не способного адекватно реагировать на критику. — Ничего подобного! Там философия, психология, моральные выборы... Это не просто картинки! Комиксы — тоже литература! И совсем не детская. Ты просто ничего не понимаешь. – он усмехнулся. – Это целая культура. И даже иногда есть комиксы для взрослых. Так что не нужно их недооценивать только из-за картинок. Его слова были освещены внутренним огнём. Похоже, комиксы были для него целым миром. Как рисунки для меня... Не стоило разбрасываться словами. Однако Вадим тут же подхватил: — Ага, ну да, комиксы для взрослых... Да там сплошная похабщина! Он смеялся, покачивая головой. Видимо, кое-кто, как я успела заметить, был немного задирой. Саша вспыхнул, как факел: — Нет там никакой похабщины! Там серьёзные темы. Политика, социальные проблемы, этика... Он был готов доказать свою правду, чтобы хоть кто-то наконец понял его. Аня, ухмыляясь, добавила: — А я больше по мультикам. Типа «Скуби-Ду» или «Охотники за привидениями». Это для меня классика! Она поглядывала на нас с весёлым интересом, наблюдая за спором. В её глазах читалось это понимание того, что мы всё равно останемся друзьями, несмотря на все наши расхождения. Юра, поддерживая беседу, присоединился: — Знаешь, а я люблю «Робокопа», все три части. Первая, правда, самая лучшая, но всё равно, вот это настоящие фильмы! Я, застенчиво улыбаясь, начала: — А я... – замялась, не зная точно, стоит ли об этом говорить. – Фанатею от «Сейлор Мун». Обожаю просто... Вот. Рисую по ним всякое. Вадим закатил глаза. — Ага, аниме-шманиме. – сказал он, усмехаясь. – Это где девочки с огромными глазами и кривыми ногами носят мини-юбки и чулки? Внутри меня вспыхнула обида, острая и жгучая, словно морозный ветер, пронизывающий до костей. Я так любила этот мультик... Он был источником вдохновения, поддерживал меня в сложные моменты, наполнял силой и верой в себя. Столько эмоций, столько времени, вложенного в рисунки... И вот — такое отношение. Теперь я понимаю Сашу. Прежде чем я успела что-то ответить, Паша вмешался, мягким, но твёрдым голосом: — Прекрати, Вадим. В аниме есть интересные персонажи и сюжеты, не такие простые, как кажется. Некоторые даже философские смыслы содержат. Саша, видимо, воспринял это как личное оскорбление: — ...А вот как комиксы обсирать, так я сам должен оправдываться! Ну да, ну да... Тоже мне, защитничек культуры нашёлся! – возмутился он. Его голос был наполнен негодованием, и я видела, как Калаш сжал кулаки, как напряжение сковало его плечи. Аня, заметив его состояние, по-дружески похлопала Сашу по плечу, стараясь успокоить: — Лучше помолчи, комиксист ты этакий. Её слова, хотя и звучали несколько резко, были полны искренней доброты, явной попытки разрядить обстановку. Тогда я, решив тоже немного сгладить ситуацию, обратилась к Саше: — Ты не подумай, я не хотела тебя обидеть. Сама один комикс рисовала. Саша заинтересованно посмотрел на меня: — А о чём он? — Мой комикс называется «Сейлор Мун: Эхо Луны». – я старалась говорить спокойно, но голос немного дрожал. – Знаете, это не просто очередная история про принцесс и монстров. Это... Ну... Как бы вам объяснить... Каждый персонаж в нём проходит свою арку. Вот... В нём, главная героиня, это Юки. Она... Взрослая исследовательница, океанограф, занимающаяся изучением редких биолюминесцентных организмов в глубинах Марианской впадины. Однажды, во время экспедиции, она случайно обнаруживает древний артефакт, излучающий бледно-голубой свет. Этот артефакт оказывается фрагментом «Лунного Светила», который когда-то принадлежал Лунному королевству, но после разрушения Луны он попал на землю, став ключом к невиданной силе, способной как излечивать, так и разрушать. В том мире, Луна — это не просто спутник Земли, а мощный источник энергии, чья магия скрывается в отражении глубинах океана. Юки находится перед сложным выбором: использовать эту силу для спасения морских экосистем от уничтожающего влияния человечества или пожертвовать собой, чтобы предотвратить освобождение древнего, заточëнного в глубинах океана зла — существа, пожирающего жизненную энергию всего живого. Я сделала паузу, пытаясь выбрать слова попроще: — Она, конечно, не одна. Её находят сейлор-воительницы, и от Лунного Светила они становятся ещё сильнее. Юки присоединяется к команде Сейлор-воителей, но она не просто солдат, она учится управлять силой луны, чтобы защищать океан и Землю от угрозы. У них новые способности, новые силы. В отличие от Сейлор Мун, моя героиня не обладала магическими способностями с рождения. Её главная сила — это знание, настойчивость и глубокая любовь к океану. Я нервно улыбаюсь, боясь, что мои слова покажутся глупыми. Тут Саша неожиданно спрашивает: — А как она попала в команду? Я укусила губу, волнуясь: — Ну, ей пришлось пройти испытание, чтобы доказать, что она достойна присоединиться. Она показала, что умеет думать стратегически и принимать сложные решения. Это позволило ей войти в команду, хотя она и не обладает врожденными способностями. Ещё она изучает древние тексты и находит способы контролировать энергию «Лунного Светила». Они вместе начинают подготовку к битве. Но этот враг... Он не просто сильный, он коварный, хитрый, играет на чувствах людей, на их страхах... Он может внушать ужасные вещи, заставлять людей сомневаться в себе... Поэтому Юки не только сражается. Но ещё и... Думает. Много думает. О добре и зле, о смысле жизни, о любви... И... – я сглотнула, волнуясь. – Я хотела показать, что даже самые сильные герои могут сомневаться и боятся, но всё равно идут вперёд, чтобы защитить тех, кого любят. Пока что всё. Концовки у истории нет. Да и готова всего страница... Завершив рассказ, я посмотрела на ребят, ожидая реакцию. Они молчали, явно... Наверное, поражённые моим описанием. Или просто думали, какую же глупость я рассказала. Но я заметила, как Саша заинтересованно посмотрел на меня, а Аня слегка улыбнулась. Почувствовала, что мои слова воспринимают серьёзно. Попала точно в цель. Аня первая нарушила тишину: — Круто! Ты и правда хорошо придумала! Я думала, что «Сейлор Мун» — это просто романтика и приключения. А тут столько глубины, столько всего можно развить! Саша, почëсывая затылок, пробормотал: — Хм-м, ну звучит интересно. Я бы такое глянул. – в его голосе прозвучало искреннее любопытство, а не обычная вежливая уступчивость. Я улыбнулась, чувствуя, как волнение отступает. Но настоящим подтверждением того, что я смогла передать свою идею, стали слова Паши. Он, всегда сдержанный и спокойный, с тёплой улыбкой произнес: — Я вообще не смотрел «Сейлор Мун», но твой вариант... Он действительно зацепил меня. Если будешь продолжать его рисовать, покажешь потом нам..? Это был не просто комплимент, а настоящее признание моего таланта. Его слова согрели меня изнутри. Я почувствовала себя понятой, поддержанной, оценённой. Это был не просто успешный пересказанный черновик комикса, а настоящее достижение, для меня. Новые друзья приняли мою идею, увидели в ней потенциал. Юра кивнул: — Да, покажи! Художников мы очень ценим. Мальчики перешли к обсуждению чего-то, чего я уже не слышала, погрузившись в собственные мысли. Каждый адрес был маленьким кусочком пазла, ведущим к разгадке тайны пропавших детей. Улица Молодёжная... Центральная... Перед нами простирались потрескавшиеся от времени таблички с адресами, каждая из которых, как я чувствовала, хранила свою тайну. С сосредоточенным видом, перебирала их, по очереди. На табличках, пожелтевших от времени и выцветших на зимнем солнце, я различила еле заметную, но всё же читабельную вязь: Бульвар братьев Стругацких, дом 11, проспект Единый, дом 22, Улица Тихая, дом 17... Но мама меня, наверное, убьёт, если я приду позже обычного. И вообще, что мы тут высматриваем? Вряд ли мы найдём что-то новое. Эти выцветшие таблички с адресами... Кажется, мы просто тратили время. Влада... Арсений... Их имена, как призраки, преследовали меня. Ещё одна улица, ещё один дом... Какой смысл? Наверное, я зря всё это затеяла. Мы наконец дошли до улицы Гунина. Она встретила нас промозглой сыростью и предчувствием чего-то странного. Стоя у поворота, Юра нервно теребил край куртки, репетируя свою речь, что будет говорить, если встретит кого-то местного: — Здравствуйте, мы здесь чтобы узнать, не видели ли вы на этой улице Владу Матюхину, в день её исчезновения... Вадим, явно сомневаясь, заворчал: — Да брось, Юр. Милиция типо уже всех сто раз опросила. Пока Юра что-то толковал Артамонову, я осмотрелась и вдруг заметила возле соседнего дома высокую фигуру. Из-за угла дома, словно призрак из тумана, выплыл он. Высокий, на две, а то и на три головы выше нас всех. Пальто — серого, почти синего, цвета зимнего неба, с мягким, широким воротником, подчёркивающим острую линию подбородка. Волосы тёмные, чуть вспушенные, как после ветра. Лицо не молодое, лет тридцати пяти, но с какой-то необычной свежестью, как будто он живёт на этом свежем воздухе уже не первый год. Лёгкая, аккуратная щетина мягко очерчивала линию челюсти. Глаза... Серые, глубокие, наблюдательные. И вот этот взгляд... Он просто считывал тебя насквозь. Но сейчас он был занят тем, что писал или рисовал чтото в небольшом блокноте. — Ребят, посмотрите. – тихонько показала на него пальцем. Все замерли. Группа притихла, глядя на незнакомца. Он поднял голову, словно почувствовав наш взгляд, и улыбнулся дружелюбно, но без излишней теплоты. Этот его взгляд... Проницательный, но и какой-то спокойный, как будто он уже всё знал. А может, и действительно знал... Мы подошли ближе. — Приветствую, молодые люди. – он кивнул головой, проговорил с лёгкой улыбкой. Его голос обладал приятным, мягким тембром с едва заметным французским акцентом. – Меня зовут месье Вендило Анри. – представился он. – А вы кем будете..? Французский акцент? В нашей глубинке?! Это невероятно! — Юрий Багиров. – сказал он, до боли серьёзно, словно видел не мужчину, а объект для допроса. Потом подключились и Саша, и Паша, и Вадим. — Аня. Щенятева... – недоверчиво ответила она. — Тоня. – почему-то мне захотелось улыбнуться мужчине. Он приветствовал нас, склонив голову и сделав такой галантный поклон, что я почти задохнулась. Что-то мне это напоминает... — Какие прекрасные девушки. Восхитительно! – проговорил он, воркующе так. – Сегодня прекрасная погода, не правда ли? Он продолжал рисовать в блокноте, периодически посматривая на меня. Его голос был приятный, мягкий, с нежной вибрацией на конце каждого слова. Он говорил о рутине, о газетах, попутно что-то рисуя, и тут — как гром среди ясного неба! — случайно обмолвился о пропаже детей, об их освещении в прессе. Юра, наш главный, сразу перехватил инициативу: — Мы ищем информацию о Владе Матюхиной. Не видели ли вы её в день пропажи? Вендило Анри... Его лицо стало серьёзнее. Он перестал рисовать и внимательно посмотрел на нас. — Видел. – преспокойно, даже безучастно ответил он, но после придал своему голосу больше волнения. – Видел не только Владу, но и Арсения. Они... Они были очень грустными, как будто их кто-то обидел. Юра, явно заинтересованный, попросил подробностей: — А что именно вы заметили? Может, кто-то их преследовал? Или они говорили о чём-то конкретном? Анри задумчиво потер подбородок, продолжая рисовать. — Трудно сказать... Но они выглядели потерянными, будто пытались что-то понять или найти. А потом, словно испугавшись, быстро ушли. Юра нахмурился: — А вы не знаете, во что был одет Арсений? Анри, не отводя взгляда от блокнота, ответил: — Он был в зеленой куртке, ярких перчатках в полоску, и шапочке с... Пом... Помпончиками... На белых верëвочках. – он еле-еле выговорил это слово, будто французскому языку неведомо понятие «помпончик». – Он шёл медленно, и плакал. Я видел это из окна. — Вы сообщили об этом в милицию, месье..? – спросила я. Анри отрицательно покачал головой: — Нет, я полагал, что это меня не касается... Мало ли, что могло расстроить ребёнка. Но теперь, когда вы упомянули об их пропаже, я понимаю, что это могло быть важно. — А где он жил? – уточнил Юра. Анри ответил: — Сеня жил на улице Гражданская, 34-А. В день своего исчезновения он шёл по улице, в сторону школы, тринадцатого ноября, примерно в пять часов вечера. Именно это я и сказал милиции. Анри тяжело вздохнул: — Очень переживаю за него, знаете... Но с момента пропажи Сени прошло столько времени, что надежда начинает пропадать. А вы ему кем-то приходитесь? — Нет. – ответил Юра. – Мы просто группа добровольцев, собираем информацию для того, чтобы найти Сеню и Владу. — Как интересно. Маленькие... – он сделал короткую паузу. – Детективы... Я понимаю. – он медленно произнёс это, поглядывая в блокнот. – Это печально. А вы долго её ищете? — Уже несколько дней. – добавил Артамонов. – Милиция пока ничё не нашла, вот мы и собрались. — Милиция... – Анри укоризненно покачал головой. – Они часто не торопятся. А надо бы. Кто знает, сколько ещё осталось ждать... Тут Юра, наконец-то опомнившись от своего волнения, спросил: — Кстати, а вы откуда? Вадим вспылил: — Да понятно что не из Америки, Юр! Француз улыбнулся, на этот раз улыбка была чуть теплее. — Я, как бы это выразиться, местный. Пять лет уже здесь живу. Занимаюсь здешними статьями. Хотя... Мои корни... Они тянутся далеко за пределы этой улицы, даже за пределы этой страны. Я родом из Франции. Однако, мои предки... Они были русскими. Моя мать бежала из СССР, поэтому перебралась во Францию с моим отцом. Там и прошло моё детство... Он посмотрел на нас, и его взгляд казался наполненным какой-то тайной грустью, но и в то же время надеждой. — Возможно, и я могу вам помочь в ваших поисках. Расскажите подробнее о Владе. Что вы знаете о ней? Может быть, что-то такое, что может связать её с этим местом? Юра, Паша, Вадим и Калаш обменялись взглядами. Незнакомец, хоть и казался таинственным, но его слова заинтересовали их. Они начали рассказывать ему о Владе, всё, что узнали о ней в школе: о её привычках, о её знакомых в посёлке. Месье Анри внимательно слушал, задавая иногда уточняющие вопросы. И в его серых глазах, казалось, что-то шевелилось... Некая мысль, какое-то понимание... Когда наши вопросы иссякли, и мы, поблагодарив мужчину, собрались уходить, он остановил меня. Анри протянул мне лист, бережно вырванный из его потрёпанного, но явно дорогого блокнота. С улыбкой он чуть наклонился в мою сторону и проговорил: — Это для тебя. – его глаза сверкали от искренности. Это был не просто рисунок, а портрет, выполненный одним лишь карандашом — мягкие, переливающиеся цвета графита словно дышали на бумаге. Мой портрет. Белоснежные волосы, обычно собранные в свободные косы, были изображены с удивительной легкостью, каждая прядка словно подхвачена лёгким ветерком. Они не были жёсткими линиями, а живыми, изгибающимися волнами, переливающимися от яркого, почти перламутрового белого света. Очки, мои любимые круглые очки в тонкой оправе, отражали мягкий свет, словно два миниатюрных зеркала, в которых мелькали отблески окружающего мира. Румянец на щеках был не просто пятном. Он был наложен с такой мастерской лëгкостью, что казалось, будто это не карандаш, а самый нежный румянец живой кожи, пусть и чёрно-белой. Тень от ресниц была не просто тёмной линией, а целой панорамой нежно-серых оттенков, точно передающей их легкий изгиб. Губы, чуть приоткрытые в лёгкой улыбке, были нарисованы с такой точностью и трепетом, что казалось, я могу почувствовать их мягкость. Фон был сделан с удивительной сдержанностью — пастельно-серый, почти прозрачный, он не отвлекал внимание от главного — от моего лица, но при этом создавал ощущение лёгкости и воздушности. Вся композиция была просто шедевральна, полна жизни и такой тонкой наблюдательности, что заставляла задуматься о мастерстве художника. Это было не просто изображение, а душевный портрет, в котором Анри сумел уловить не только внешнее сходство, но и что-то более глубокое, не видимое невооруженным глазом. Нарисовано с любовью. — Такую красоту грех не подметить, юная леди. – улыбнулся Анри, его голос был мягким и тёплым. Я от смущения потупила глаза вниз. – Не опускай своей головы. Это всё равно, что пытаться спрятаться за маской. А ты, кстати, любишь маски..? Они — это нечто таинственное и элегантное, скрывают и открывают одновременно. Я молчала несколько мгновений, рассматривая портрет. Затем, пока голос чуть дрожал, я прошептала: — Это... Это невероятно. Я... Я никогда не видела ничего подобного. Вы словно... Хах... Спасибо вам большое! Я сжала рисунок Анри, чувствуя, как дрожат пальцы. Карандашный штрих был настолько точным, настолько живым, что казалось, Вендило видел меня насквозь, проник в самую душу. Анри кивнул одобрительно, словно отец, благословляющий дочь на нелёгкий, но прекрасный путь. Его уход оставил за собой тишину, наполненную восхищением и неловким молчанием. Под удивлённые возгласы ребят рисунок стал переходить из рук в руки, словно священный артефакт. Саша, весь такой взъерошенный, с блаженным выражением лица рассматривал портрет, проговаривая что-то невнятное про «невероятное мастерство» и «божественную технику». Его глаза, обычно тусклые от усталости, сияли, отражая свет, падающий на бумагу. Он выглядел так, будто увидел чудо. Аня, напротив, была сосредоточена и внимательна. Её острый взгляд скользил по каждому штриху, ища скрытый смысл, подтекст, зашифрованную информацию. Она медленно кивала, погружённая в анализ, с лёгкой улыбкой, которая говорила о внутреннем удовлетворении от увиденного. — Ничего себе... – прошептала она, покачивая головой. – Но... Мне одной показалось, что этот мужчина какой-то... Странный? Он помнил всё в мельчайших деталях, хотя с момента исчезновения Сени прошёл месяц. Это слишком подозрительно, не находите? Мне так не казалось. Такое ощущение, будто он видел меня не только глазами, но и сердцем. Видел мою душу. Вадим, всегда стремившийся к грубоватой шутке или остроумному замечанию, на этот раз оказался немного «задет». Струны души заиграли по-другому. Он неловко почесал затылок, с трудом подбирая слова. Его обычная нагловатость куда-то исчезла, заменившись неким застенчивым почитанием перед талантом. — Да, круто... – пробормотал он, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком восторженно. Он ответил Ане, слегка безучастно. – Ну он немного с приветом кажется, слишком вежливый. Да в принципе и всё. Только... – он примкнул к рисунку поближе, словно пытаясь к чему-то придраться, прикопаться. – Наверное, мало кому такие портреты нужны даром. За деньги можно... Ну, вы понимаете... Аня метнула на него быстрый, оценивающий взгляд. — Вадим! – громко сказала она. – Это произведение искусства, а не предмет купли-продажи. Здесь дело не в деньгах. Я, в это время, отстранилась от всеобщего обсуждения, погрузившись в собственные мысли. Пока Паша с Юрой подключились к разговорам, мои руки сжали рисунок, параллельно с этим я вспоминала все свои работы, все стилистические особенности, которые я придумала. Но разница между ними, и этим одним-единственным рисунком была очевидна, заметна, огромна. Даже не разница — пропасть. Карандаш Анри дышал, его работа пела, а мои... Мои рисунки были лишь бледной копией, плоским изображением. Его талант, его лёгкость, его непостижимая манера рисования словно усиливали моё ощущение собственной неполноценности. Я вспомнила о своих попытках подражать комуто, будь то рисункам старшеклассников из прошлой школы, или просто даже подражать самой себе, найти свой стиль. Вспоминала о бесконечных часах, проведённых за рисованием, о слезах разочарования, о той неуверенности, что подтачивала самооценку с каждой новой неудавшейся работой. Внезапно, я почувствовала это гнетущее чувство вины. Вины перед собой, перед своим талантом, перед своим желанием рисовать, которое Анри, хоть и неосознанно, попытался погасить. Немного поговорив, ребята предложили ещё погулять, но Паша сказал, что не может: ему нужно идти домой. Он быстро попрощался со мной, кивнув остальным, и, развернувшись на пятках, ушёл в противоположную сторону. Эх... Пока я шла по улице с командой «Тайна», Аня вдруг спросила, закусив губу: — Ну послушайте, мне одной показалось, что этот Анри какой-то не такой? Саша зевнул во весь рот и ответил: — Да нет, нормальный чел. По ощущениям немного с ебанцой, но в целом симпатичный. Вадим презрительно фыркнул: — Аэм... Ты чё, даун? — Сам ты даун, Артамонов. – перевёл стрелки Юра. — Да ладно вам, чего ссориться из-за какого-то француза, да ещё и оскорблять друг-друга. – вмешалась Аня. – Лучше скажите, кто чем сегодня вечером занимается..? Я, например, обещала маме помочь с уборкой в доме. Разговор плавно перетёк в обсуждение домашних дел и семейных обязанностей. Все, кроме Вадима, вздохнули. — Да ну вас! – отмахнулся Вадим. – Я даже не собираюсь уроки делать. Как вернусь домой, буду рубиться в приставку! Он посмотрел на Сашу и добавил: — Калаш, ты со мной. Саша удивленно вскинул брови. — В смысле? Мы вроде не договаривались... — Ага, и чё? Мне типо одному скучно, выкупаешь? – огрызнулся Вадим. Я невольно удивилась. — Приставка? Серьёзно? Где в этой глуши можно её найти? Вадим пожал плечами. — Эт мне предки подарили на день рождения. Сам не знаю, откуда она взялась. Какая-то навороченная, говорят, круче, чем у Денчика из соседнего дома. — Да ладно, Артамонов, не гони! Ты даже в «Тетрис» нормально играть не умеешь! – поддел его Юра. — Ага, сам-то в руках приставку никогда не держал! У кого она есть — тот и прав. Короче, заваливаемся ко мне на хату, а если мамка шо-то скажет, я ей... Их разговор был прерван резким женским голосом: — Вадим! Вадим Артамонов! Все обернулись. К нам приближалась полная женщина в тëплом пальто и огромных зимних сапогах. Это, видимо, была мама Вадима. — Что ты тут слоняешься, бездельник?! Обед стынет, а он по улицам шатается! Она подошла к Вадиму и схватила его за ухо. — А ну-ка, марш домой! – она скомандовала, добавив. – Прохиндей! Вадим поморщился от боли. — Ма-а-а-ам, ну перестань! Я же с друзьями! — Скажи им «пока» и пошли. Вадим покраснел и буркнул: — Ладно, мам. Пока, ребята... Он бросил на нас виноватый взгляд и поплелся за мамой, которая, не отпуская его ухо, потащила мальчика в сторону их дома. Я стояла и смотрела вслед Вадиму, чувствуя, как на душе стало веселее. Было видно, что он искренне хотел остаться с нами, но мама явно не желала ждать. Видимо, обед был важнее. Аня, заметив моё настроение, усмехнулась: — Ой, вы только поглядите, наш маменькин сыночек! Крутой такой, с приставкой! Прям завидую его «независимости». Наверно, сейчас будет перед мамой извиняться за то, что с нами тусовался, а не дома с супом сидел. Представляю, как он сейчас будет всё рассказывать — какие мы злые и невоспитанные, как мы его заставляли уроки не делать. Бедняжка! Ха-ха! Ну что, продолжим наше расследование? Или у кого-то ещё есть важные дела? Юра, как всегда, держал серьёзный вид. Он нахмурился и сказал: — У каждого свои дела. Но главное, чтобы мы Владу с Сеней нашли. Мне это, если честно, нужно больше, чем кому-либо из вас. Родителям хоть какая-то копейка перепадёт. А то совсем скоро не на что будет одежду покупать. В его голосе звучала такая отчаянная надежда, что мне стало неловко. Видимо, Юра не из богатой семьи, и ему очень важно помочь своим родителям. Саша, как обычно, был самым отстранённым. Он пожал плечами и сказал: — Детей жалко, конечно. Хотя, в целом мне вообще по барабану, если честно. Но просто с вами прикольно. В этом посёлке кроме как с вами погулять, вообще нечем заняться. Я посмотрела на Сашу. Он был простым парнем, без особых амбиций и целей. Ему просто нравилось быть в компании, чувствовать себя частью чего-то большего. Аня вздохнула и, избегая моего взгляда, буркнула: — Ладно, ладно. Всё, затыкаюсь. – она наверное подумала, что её вопрос о делах мог задеть ребят. – Но домой всё равно не хочу. Там опять этот... Шум. И мама вечно ворчит. Была бы моя воля, я бы до девяти гуляла. Она замолчала, словно сказав лишнее. Было видно, что Аня не очень любит свой дом. Оно и понятно, почему. Я посмотрела на ребят. Каждый из нас был со своими проблемами и тараканами. Но, несмотря на это, мы были вместе. И это было самое главное. А потом вдруг начался снег. Большой, пышный, идеальный. Снежинки падали крупными хлопьями, словно пуховые подушки, разрезая воздух на мягкие кусочки. Мир мгновенно преобразился, заполнившись белым покровом. Первым заметил изменение погоды Юра: — О-о, снегопад... Как не вовремя! Я подняла лицо к небу, позволив снежинкам коснуться моих щёк. Они таяли на коже, оставляя ледяные капли, похожие на слёзы. Аня нахмурилась и сказала: — Прогноз погоды говорил про ухудшение видимости из-за метели. Значит, скоро мы не сможем ничего видеть дальше метра. Саша усмехнулся: — Ничего страшного. Дома сидеть будем. Чай пить, пирожки кушать. Удобно! Юра улыбнулся: — Тогда нам всем пора расходиться. Завтра встретимся снова и продолжим поиски. Прощание отзвучало где-то позади, растворившись в хрустальном звоне морозного воздуха. Я осталась одна, погружаясь в объятия зимнего леса, который встречал меня не ласковым шёпотом, а свирепой, но прекрасной метелью. Снег, словно безудержный водопад из хрусталя, обрушивался на меня. Каждая снежинка — крохотный, сверкающий алмаз, — неистово бьющий в лицо, проникая даже, казалось, сквозь стёкла очков. Это было не просто падение снега, а целенаправленная атака, будто сама зима испытывала мою стойкость, проверяла на прочность, желая сломить мой дух. Снег валил хлопьями, большими и пушистыми, словно небеса рассыпали свои мягкие перины над заснеженным посёлком. Каждая снежинка — уникальное творение природы, неповторимый узор, застывший в ледяном танце. Они падали, кружились, описывая причудливые орбиты, словно исполняли замедленный, завораживающий вальс. Некоторые, крупные и тяжёлые, медленно опускались на землю, украшая её белым пушистым ковром. Другие, лёгкие и прозрачные, проносились мимо, сверкая и искрясь в лучах слабого зимнего солнца, пронзая воздух, подобно рою ледяных стрел. Их мерцание, преломляющееся в бледном свете затянутого облаками неба, создавало ощущение чего-то живого, мерцающего, окутывавшего весь лес. Воздух был пронизан холодом, резким и морозным. Он пробирался под одежду, словно невидимые ледяные иглы. Но этот холод не пугал, а наоборот, заставлял чувствовать себя живой, наполненной. В этом белом, холодном мире, окружённая тишиной, я ощущала необычайную ясность мыслей и спокойствие души. Лес, окружавший меня, стоял неподвижно, застывший в ледяном безмолвии. Высокие деревья, одетые в роскошные белоснежные шубы, казались величественными стражами зимнего царства. Стволы, покрытые тонкой вуалью инея, сверкающие на свету, похожи были на ледяные колонны, вознесённые к небу. Ветви, согнувшиеся под тяжестью снега, рисовали на белом полотне заснеженного бурелома изысканные, филигранные узоры. Игра света и тени на снегу создавала волшебную картину: солнечный свет, дробясь на гранях снежинок, ослеплял своей чистотой, а густые тени от стволов превращали лес в загадочный лабиринт, сотканный из света и тьмы. Под ногами с мягким хрустом проседал пушистый снег, издавая приятный звук, словно шёпот зимней Тайги. Каждый мой шаг оставлял за собой след — тонкий извилистый ручеёк из жемчужных следов на белом, снежном покрове. В этой тишине, только скрип под ногами нарушал безмолвие. Ветер, пронизывающий и холодный, проникал под одежду, но я шла вперёд, не останавливаясь, не сдаваясь перед его натиском. Этот путь стал для меня не только испытанием, но и путешествием в сердце зимы. Каждая снежинка, каждый порыв ветра, каждый мой шаг — это были частицы этого сложного, но красивого пути. И в этой белой, холодной, но такой прекрасной пустыне, я чувствовала себя не слабой и беззащитной, а наоборот — сильной, уверенной и свободной. Свободной от всяческих сомнений и страхов, свободной в своём единении с бескрайними просторами зимней природы. Я вдыхала холодный, чистый воздух, наполненный запахом сосны и снега, и чувствовала себя частью этого бескрайнего, холодного мира. Каждый выдох превращался в маленькое облачко пара. Красиво тут, конечно. Зима всё-таки. Только вот мысли покоя не дают. Этот Анри... — Что это за тип? – пробормотала я, поправляя шарф. – Французский след в нашей глуши... Хотя... Какой он француз? Скорее, наполовину. Мать, бежавшая из СССР... Это ж сколько всего она пережила. Интересно, как ей там, во Франции жилось? Наверняка лучше, чем здесь. А сам Анри... Интересный, конечно. Не такой, как весь остальной контингент. Какой-то... Другой. Вроде и местный, а вроде и нет. Смесь французского шарма и русской тоски. Притягательно. Стоп, Тоня! Куда тебя понесло? У нас тут пропавшие дети, а ты о каких-то там французах думаешь. Соберись! Но как же не думать? Вроде и подозрительный тип, и что-то в его словах не сходится... Но какой же он... Артистичный. Как говорил, как смотрел! Словно из какого-то старого фильма. И глаза у него... Глубокие. Как будто он что-то потерял. Или кого-то. Может, поэтому он и уехал из Франции? В поисках чего-то настоящего? Но надо думать головой, а не сердцем. Вон, даже Аня говорила, что он подозрителен. И всё же... Мне почему-то хочется ему верить. Хочется узнать его поближе. Понять, что у него на душе. — Что это за тип? Французский след в нашей глуши... Журналист с блокнотом из души? Или помощник, что ищет в тиши? А может, опасность таится в нём, в улыбке учтивой, во взгляде стальном? Загадка в глазах, как старинный том, но кто он на самом деле? Узнаем потом. Внезапно, сбоку от меня, раздался знакомый голос, повторивший мои мысли, точно процитированный фрагмент из любимого стихотворения. Вся кожа мгновенно покрылась мурашками, будто по ней провели острым ножом. Я дернулась всем телом, рефлекторно реагируя на внезапность, и едва не подпрыгнула на месте, чуть не потеряв равновесие. Всё произошло за секунду. Сердце бешено заколотилось, забилось учащённо, хотело вырваться из грудной клетки, броситься наружу, в этот морозный воздух. Страх и удивление сплелись в тугой узел, сдавливающий горло. Сердце стучало, отдаваясь гулким эхом в ушах. Я оглянулась, судорожно втягивая ледяной воздух. Будто вынырнув из пелены снегопада, появился он. Мальчик в маске лиса. Такой же загадочный, как и в первый раз. Снежинки, цепляясь за искусственный мех маски, таяли, оставляя тёмные мокрые пятна. Он галантно поклонился, слегка приподняв воображаемую шляпу. — Добрый день, Тоня. – произнёс он своим бархатным голосом, и от этого голоса по спине пробежал неприятный холодок. – Не стоит задерживаться на морозе. Тут небезопасно находиться, особенно для такой юной, одинокой леди. Продолжим нашу прогулку? — Но как ты... Здесь... Я стояла, как громом поражённая, больше не в силах вымолвить ни слова. Как он здесь оказался? — Так что, идём? – он протянул руку в чёрной кожаной перчатке. Кожа блестела от влаги и казалась холодной, как змеиная кожа. Жест был нарочито вежливым, как будто приглашение на бал, но в его глазах, видневшихся сквозь прорези маски, не было ничего, кроме... Чего? То ли любопытства, то ли предвкушения. Я недоверчиво посмотрела на его руку, затем на заснеженную тропу, убегающую в белую мглу, где завывал ветер. Смущённо усмехнувшись, я всё же взяла его за руку. Холодная кожа перчатки обожгла ладонь. — Ладно. – прошептала я, не понимая, во что ввязываюсь. Мы продолжили путь, держась за руки. Его перчатка, скрывающая ладонь, была нежной и холодной, словно с чужого плеча. А маска была удивительно искусной, точной копией животного, вплоть до меха и оттенка шерсти. Однако, сам материал был достаточно простым — папье-маше, но оформлено так филигранно, что казалось, что маска живая, наделённая дыханием и мимикой. И всё же в этой странной, почти пугающей детализации было что-то притягательное. Мы шли молча, слушая скрип снега под ногами, который в этой тишине казался оглушительно громким. Лёгкий шелест ветра в ветвях деревьев лишь усиливал это чувство. Шорохи, потрескивание — лес жил своей жизнью, и в этих звуках чудилось что-то тревожное. Неловкое молчание длилось недолго, потому что я решилась спросить: — А как... Тебя зовут? Не могу же я всегда обращаться к тебе, как к Лису? Вопрос прозвучал резче, чем я ожидала. Почему меня так волнует его имя? Снежинки тем временем становились всё крупнее. Лениво кружась в воздухе, они укрывали землю белой пеленой. Видимость ухудшалась, лес начинал скрываться за снегом, растворяясь в серой дымке. Тропинка почти исчезла под слоем снега. И тут тишина между нами снова сгустилась, точно ожидая ответа, который мог бы открыть новые страницы нашей странной дружбы. — Моё настоящее имя не имеет значения. – прозвучал его бархатный голос, но на этот раз в нём послышалась горечь. — Как это не имеет..? Всё имеет значение! Неужели тебе самому нравится быть безымянным? Он пожал плечами, давая понять, что не хочет продолжать эту тему. — Может, мне тогда придумать тебе другое имя? – предложила я, не желая сдаваться. – Чтобы мне было удобнее к тебе обращаться. Как насчёт... Леопольд? Он демонстративно скривился и недовольно фыркнул. От его фырканья из-под маски повалил пар, который словно растворился в метели и исчез без следа. Ну и вид! Я не удержалась и тихонько хихикнула, проведя перчаткой по щеке, на которую попали холодные снежинки. Метелица усиливалась, снег был крупным и густым, он застилал всё вокруг. Теперь даже ближайшие деревья теряют четкость очертаний, превращаясь в расплывчатые пятна на фоне неба. Казалось, мы шли сквозь плотную молочную стену, и я всё хуже понимала, куда мы идём. И зачем... — Какой из меня Леопольд? — Ладно, ладно. Тогда... Мозг лихорадочно перебирал варианты. Все они казались неподходящими, слишком обыденными, слишком... Человеческими. Ни одно имя, казалось, не подходило для этого хитрого зверя, идущего рядом со мной. В голове вдруг возник образ из сказки: лес, хрустальный гроб, прекрасная царевна... И царевич, ищущий свою возлюбленную. Да, в этом имени было что-то... Сказочное и в то же время трагичное. — ...Елисей. Я произнесла это имя, уже не глядя на него. Мой взгляд скользил по заснеженному лесу, по высоким соснам, укутанным в белые шапки, по сугробам, сверкающим призрачным светом. Снег в это время пошёл сильнее, ветер гнал снежинки, и вскоре наши шаги оставляли едва заметные, быстро исчезающие следы на белом полотне. Будто нас здесь и не было. — Елисей... – задумчиво повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Мне нравится. Подходит. Он почесал свой лисий подбородок, и на этот раз маска показалась мне не такой пугающей. Скорее забавной и даже немного... Грустной? Я вдруг представила его без маски, одинокого, спрятавшегося от мира. — Ну что ж, Елисей. – сказала я, усмехнувшись, и в этом смешке прозвучала неуверенность – Зачем ты вообще здесь? И сам откуда? Ты ведь в посёлке живёшь? — Я оттуда, где живёт... Бессмыслица. Мне показалось, что он лукаво улыбнулся. Я удивлённо вскинула брови. — Бессмыслица? И что это значит? — Хах, а ты разве сама об этом не знаешь? – спросил он, глядя на меня своими томными глазами, которые проникали прямо в душу, в самое сердце, обнажая все мои страхи и надежды. В его взгляде было что-то такое... Знакомое и в то же время пугающее. Как будто я уже видела эти глаза раньше, но не могла вспомнить, где. — Я... Я не понимаю. – пробормотала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Знание — сила, Тоня. – уклончиво ответил Елисей. – А в нашем мире сила нужна, чтобы... Творить бессмыслицу. Или, если тебе так больше нравится, создавать свой собственный смысл. Я молчала, пытаясь осмыслить его слова. В его речи было что-то... Странное. Будто он говорил на каком-то другом языке, который я понимала лишь отчасти. И это пугало. — Жаль, что Влада и Сеня не могут творить с нами... Елисей, якобы случайно обмолвился об их именах, причём так буднично, как будто они вместе пьют чай каждый день. Мои мысли резко оборвались, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Мир вокруг меня замер. В голове проносились обрывки мыслей, как кадры старой киноплёнки: пропавшие дети, белая перчатка на ёлке, таинственный репортаж... Все эти разрозненные элементы внезапно сложились в единую пугающую картину. В голове проносились миллионы вопросов. Почему он говорит о них так, будто знаком с ними? И кто он такой на самом деле? Я чувствовала, как внутри меня нарастает паника. Если он что-то знает о пропавших детях, то это может быть единственным шансом их найти. — Ты знаешь, где они? – спросила я, хватая его за рукав. Мои пальцы впились в плотную ткань дублёнки, словно пытаясь вытянуть из него правду. – Скажи мне! Пожалуйста... Елисей молчал. В его глазах, виднеющихся сквозь прорези маски, я заметила что-то необычное. То ли жалость, то ли насмешку. Казалось, он взвешивает, что сказать и как поступить. Затем он мягко высвободил свою руку из моей хватки, отстраняясь от меня. Движение было плавным, почти изящным. — Ой, какая ты нетерпеливая, оказывается! – воскликнул он с притворной обидой. В его голосе прозвучали озорные нотки, но за этим озорством скрывалось нечто большее, нечто волнующее. – Но не переживай, моя дорогая Тоня, я не собираюсь держать тебя в неведении слишком долго. Просто... Позволь мне немного поиграть. Он лукаво подмигнул мне, и этот жест показался мне не милым, а скорее угрожающим. — Где они? – повторила я, уже более настойчиво. Мой голос дрожал, но в нём звучала решимость. – Почему перчатка Влады оказалась у тебя? Елисей рассмеялся, и этот звук эхом разнёсся по заснеженному лесу, подобно звону сотен крошечных колокольчиков, рассыпавшихся по воздуху. Его смех был чистым, звонким, как весенняя капель, разбившаяся о гладкую поверхность льда. Он звучал нежно и игриво, будто журчание ручейка, пробивающегося сквозь толщу снега. Смех мальчика в маске лиса был таким естественным и искренним, что казался частью самой природы. Он отражался от деревьев, вторя эхом, создавая впечатление, что лес сам смеётся вместе с ним. Хохот звучал так, словно он знал ужасную правду, и она доставляла ему удовольствие. Каждое дуновение ветра подхватывало этот смех, разнося его по округе, и снежинки, кружащиеся в воздухе, казалось, танцуют в такт этому звуку. — Сначала догони меня! – выкрикнул Елисей и, словно сорвавшись с цепи, помчался вперёд по заснеженной тропинке. Он бежал быстро и легко, как лиса, удирающая от охотника. Не успела я и глазом моргнуть, как его фигура, одетая в элегантную дублёнку, превратилась в размытое пятно, стремительно удаляющееся вглубь тропы. Его смех, ещё секунду назад такой близкий и завораживающий, теперь доносился издалека, подобно зову призрачной Сирены, манящий в пучину. Не раздумывая, я бросилась в погоню. Адреналин хлынул в кровь, заставляя сердце бешено колотиться. Ноги скользили по обледенелой тропинке, и мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы не упасть. Ветер хлестал меня по лицу, снег слепил глаза, но я не сбавляла скорости. Я должна узнать правду. В какой-то момент, когда он обернулся, сквозь метель мне показалось, что я вижу, как из-под дублёнки Елисея выглядывает пушистый лисий хвост. Рыжий, как закатное солнце, он игриво заметает следы, уводя вглубь, в самое сердце неизвестности и туманного снега. Наваждение? Или реальность? Эта мысль подстегнула меня. Я бежала, задыхаясь от напряжения. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но я не сдавалась. Мне нужно было догнать Елисея. Любой ценой. — Стой! Отвечай! Наконец, собравшись с последними силами, я сделала рывок, пытаясь схватить его за плечо. Но промахнулась, поскользнулась на обледенелой тропинке, и мы оба рухнули в сугроб. Мир перевернулся. Я оказалась сверху и придавила его своим телом. Снег забился под куртку, холод пробирал до костей, но сейчас меня это мало волновало. Наши лица оказались опасно близко друг к другу. Сквозь прорези маски я видела его удивлённые глаза. Он молчал и не двигался, затаив дыхание. Я чувствовала тепло его тела сквозь одежду, и этот неожиданный контакт вызвал у меня странное смятение. Запах его вещей, терпкий и древесный, смешивался с запахом мокрого снега, создавая опьяняющий аромат. Мы лежали так в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра и стуком моего сердца. Неловкость ситуации была почти осязаемой. Моё дыхание обжигало его не настоящий нос. Внезапно на его лисьей маске снова появилась улыбка. Не знаю как, но я почувствовала эту улыбку. — У тебя неплохо получается играть. – прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. Моё сердце пропустило удар. Слова, будто иней, таяли на коже. В этот момент я поняла, что вся эта погоня, все эти загадки — всего лишь игра. Игра, в которой я, кажется, не просто проигрываю, а сгораю дотла. — Лучше... Помолчи. – прошептала я в ответ, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Его взгляд, казалось, ощупывал меня, проникая сквозь куртку и свитер, добираясь до самой души. Я почувствовала, как краснеют мои щёки. Вроде был таким джентльменом, а тут заставил девушку гнаться за ним... Елисей подал мне руку, помогая подняться. Его прикосновение было неожиданно нежным, почти ласковым. Я с трудом перевела дух, пытаясь отдышаться. Снег таял на моих ресницах, и мир вокруг казался размытым и нереальным. Но это ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Лисий хвост... Я видела его, точно видела! Или мне показалось? Я уставилась на Елисея, пытаясь разглядеть хоть что-то, что подтвердило бы мои подозрения. Но он стоял передо мной, как ни в чëм не бывало, в своей дублёнке и маске лиса, точно ничего необычного не произошло. Но я же видела! Не могла же я это придумать? Вопросы роились в голове, точно взбесившиеся пчëлы. Страх сковал меня, парализовал. Я не могла поверить в то, что видела. Это было слишком безумно, слишком нереально. Нет, этого не может быть. Это просто игра воображения. Устала, вот и мерещится всякое. Но, несмотря на все попытки убедить себя в обратном, сомнения продолжали грызть меня изнутри. Я отшатнулась от него не только от страха, но и от этого внезапного пугающего влечения. — Ах, Тоня, Тоня! – покачал он головой. – Какая же ты серьёзная! Неужели ты не понимаешь, что в этом мире нельзя быть слишком серьёзным? Нужно уметь смеяться, играть, творить... Бессмыслицу! Он снова приблизился ко мне, и я почувствовала, как бешено колотится моё сердце. Его слова были как вызов, как приглашение в игру, правил которой я не знала. И почему-то мне очень захотелось сыграть в эту игру. После этого Елисей сделал несколько шагов в сторону, словно собираясь уйти. Дразнит... — Ладно. – сказала я, чувствуя, как во мне закипает раздражение и... Разочарование. – Если ты не хочешь говорить, то я пойду одна. Я развернулась, собираясь уйти, но вдруг ощутила на себе его взгляд. И этот взгляд был другим. Более тяжёлым, более серьёзным. Тут он резко остановился и повернулся ко мне «лицом». Но я почему-то знала, что сейчас он не шутит. В его голосе больше не было и следа игривости. Только сталь. — Хорошо. – сказал он предельно серьëзно. – Я скажу тебе. Но не прямо сейчас. Сначала... Тебе нужно сделать выбор. Он указал рукой на заснеженную тропинку, ведущую вглубь леса. — Там живут мои друзья. Они знают всё, что происходит в этом лесу. Они знают, где сейчас Влада и Арсений. Затем он указал на тропинку, по которой мы шли до этого. — А там... Там твой дом. Твои родители. Твоя скучная, серая, унылая жизнь. Он посмотрел мне прямо в глаза. — Выбирай. Что ты хочешь? Узнать правду и попытаться спасти тех, кого сможешь... Или вернуться к своей привычной жизни? Его молчание тянулось густым, вязким сиропом, наполняя лес ощущением нарастающего ужаса. Каждая секунда казалась вечностью. Лишь глухое карканье далёких ворон нарушало застывшую тишину. Тишину, пронизанную ледяным дыханием неизбежности. Я стояла, не в силах сделать и шагу. Разум подсказывал одно, сердце — другое. Логика кричала: помоги Владе и Арсению, воспользуйся хоть малейшим шансом! Но интуиция, леденящим ужасом сверлившая меня изнутри, шептала о лжи, прятающейся за маской спокойствия Елисея. Он что-то скрывал, я чувствовала это кожей, чувствовала, как это скрываемое напряжение пульсирует в холодном воздухе. И это «что-то» было опасным. Возможно, смертельно опасным. Но я не могла отступить. Если у меня есть хоть малейший шанс помочь пропавшим, я должна им воспользоваться. Даже если это будет стоить мне всего. Сделав глубокий, тревожный вдох, я встретила его взгляд, взгляд, в котором не было ни тепла, ни сочувствия, только холодная, рассчитывающая оценка. — Я иду с тобой. Елисей, казалось, ожидал такого ответа. Он молча кивнул, едва заметно склонив голову в лисьей маске. А затем, не говоря ни слова, жестом подозвал меня. Жест был мягким, но в нëм чувствовалась железная уверенность, приказ, которому невозможно не подчиниться. Он сошёл с утоптанной тропы и ступил в глубокий, нетронутый снег. В царство тишины, в сердце дикого леса... Я замерла на мгновение, не решаясь последовать за ним. Ледяной ветер пробирал до костей, а снежинки больно жалили лицо. Сердце билось в груди, будто пленëнная птица, рвущаяся на волю. Страх и любопытство боролись во мне, как два зверя, разрывающих друг друга на части. Идти..? Вглубь этого тёмного, безмолвного, окутанного туманом леса, где каждое дерево казалось безликим стражем, а снег — белым капканом? Где каждый звук, каждый шорох может оказаться предвестником беды? Но я уже сделала свой выбор. Не могла повернуть назад. Я зашла слишком далеко. Собрав всю свою решимость, я сделала шаг: мой след остался на девственно-белом снегу. Это была тонкая черта в бескрайнем пространстве молчания. Лес окутал нас тишиной, густой и тягучей, словно он сам был живым существом, дышащим холодом и неизведанностью. Деревья, укутанные в снежные шубы, стояли неподвижно, их голые ветви казались костлявыми руками, тянущимися из белой глубины, они пытались схватить меня и утащить в свою ледяную обитель. Солнце, слабое и бледное, пробивалось сквозь плотную пелену облаков, рисуя на снегу причудливые, угрожающие тени, которые оживали, двигались и шептали что-то неразборчивое. Елисей шёл впереди, легко и бесшумно пробираясь сквозь сугробы, точно призрак, знающий каждый куст, каждую тропинку этого зачарованного места. Маска лиса теперь казалась частью его самого, его истинным лицом. Я шла за ним, стараясь не отставать. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать, каждый треск ветки отзывался в моей душе острым уколом страха. Тишина давила, душила, заставляла дышать тяжёло и прерывисто. Страх сковывал меня, парализуя волю. Я шла, сама не зная куда, доверяя Елисею свою жизнь, свою судьбу, чувствуя как неизбежность надвигается, как нечто неотвратимое начинало сжимать меня в своих ледяных объятиях. Что-то должно произойти. Что-то, что изменит мою жизнь навсегда. Да уж, Тоня... Довериться едва знакомому мальчику, да ещё с ним в лес уйти... Какая же я идиотка! Глупая, наивная девочка, поверившая на слово. Надо было остаться на тропинке, вернуться домой. Там, может, и скучно, и серо, и уныло, но хотя бы безопасно! А сейчас... Сейчас я чëрт знает где, в компании странного типа в маске лиса, который, кажется, и сам не знает, куда идëт. Или знает, но не говорит мне? Я попыталась успокоиться, однако страх только усиливался. Лес становился всё темнее и гуще, а снег валил всё сильнее, словно пытаясь скрыть нас от остального мира. Теперь я не видела ничего, дальше собственного носа. Елисей, шедший впереди, превратился в едва различимый силуэт, растворяющийся в белой мгле. Я шла на звук его шагов, привязанная к нему невидимой нитью. И чем дальше мы шли, тем сильнее становилось ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Шаг... Шаг... Шаг... Каждый звук эхом отдавался у меня в голове, словно кто-то повторял его, насмехаясь над моей уязвимостью. Холод пробирал до костей, несмотря на тёплую куртку, свитер и перчатки. Он не просто сковывал тело, а проникал в самую душу, замораживая надежду и здравый смысл. Руки и ноги окоченели, я с трудом могла ими пошевелить. Почувствовала, что теряю над ними контроль. Ветер свистел в ушах, заглушая все остальные звуки, но в этой какофонии вдруг стали различимы другие, едва слышные голоса. Мне казалось, что лес говорит со мной, но на непонятном мне языке. Слова были тихими, тягучими, призрачными голосами, доносящиеся из могилы. Я шла, не видя ничего, кроме снега. Вокруг была лишь белая безмолвная пустота, поглощавшая меня целиком, стирающая границы между реальностью и кошмаром. Казалось, я иду вечность. Время потеряло всякий смысл. Не знала, сколько уже прошло минут, и сколько ещё осталось. Но всё равно продолжала идти. Потому что, несмотря на сомнения, я не могла остановиться. Что-то внутри меня, какаято упрямая, глупая надежда, заставляла двигаться дальше. Надежда на то, что всё это не зря. Что в конце этого пути меня ждёт что-то... Важное. Хотя, положа руку на сердце, я уже ни во что не верила. Я просто шла, как под гипнозом, не подчиняясь инстинкту самосохранения. Но вдруг он действительно знает, где Влада и Арсений? А вдруг он действительно может им помочь? Эти мысли слабым лучиком света пробивались сквозь толщу отчаяния, но свет этот был каким-то болезненным, неживым. Он не согревал, а лишь подчёркивал окружающую тьму. «Ладно, Тоня.» — устало сказала я себе. Голос прозвучал тихо и неуверенно, словно принадлежал кому-то другому. — «Ещё немного. Просто ещё немного... А там посмотрим.» Я сделала ещё один шаг... И ещё один... И ещё... Каждый шаг давался мне с трудом, словно я шла против течения. И вдруг, сквозь метель, я услышала... Звук. Тихий мелодичный перезвон, точно кто-то звенел крошечными колокольчиками. Он доносился откуда-то издалека, но с каждым шагом становился всё отчётливее и громче. Что это? Что ещё за чертовщина? Звон становился всё ближе, и вместе с ним росло необъяснимое чувство ужаса. Словно кто-то звал меня... В ловушку. Я остановилась, на секунду засомневавшись, стоит ли идти дальше. Инстинкт самосохранения вопил во всю глотку, приказывая бежать прочь из этого проклятого леса. Но любопытство оказалось сильнее. К моему сожалению... Сделав глубокий вдох, я обернулась, чтобы убедиться, что Елисей всё ещё рядом. Может быть, он знает, что это за звук... Но его не было. Пустота. Только белое безмолвное ничто, поглощающее всё вокруг. И ощущение, что я одна, совсем одна в этом кошмаре. Елисей исчез, растворился в метели, оставив меня на растерзание неизвестности. Нет, только не это! Предатель! Я начала лихорадочно озираться по сторонам, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь плотную пелену снега. Деревья казались голодными, высокими существами, а мрачные тени на снегу — призрачными фигурами, готовыми наброситься в любой момент. — Елисей! – закричала я, срывая голос. Отчаянный крик растворился в завывании ветра, словно его и не было. – Елисей, где ты? Это не смешно! Но в ответ была лишь тишина. Глухая, зловещая тишина, нарушаемая только тихим перезвоном колокольчиков. И теперь мне казалось, что этот звук исходит отовсюду. Сверху, снизу, справа, слева... Будто я находилась в центре этого дьявольского оркестра. И только тихий звон колокольчиков продолжал гудеть в моих ушах, насмехаясь надо мной. Что делать? Куда идти..? Я совсем одна в этом проклятом лесу, в разгар метели. Преданная, напуганная и потерянная. И снова: идиотка! Но сейчас уже поздно себя винить. Нужно было что-то делать. Я пошла вперёд, наугад, надеясь хоть на что-то. На звук шагов, на голос, на что угодно. Но с каждым шагом звон колокольчиков становился всё громче, и страх сжимал моё сердце ледяным кулаком. Я шла навстречу своей смерти. И вдруг... Сквозь пелену снега, я увидела силуэт. Невысокий, примерно моего роста. Сначала мелькнула глупая надежда — это Елисей. — Я тебе больше не верю. – выпалила я, стараясь придать голосу уверенности, которой во мне теперь не было и в помине. – Нет у тебя никаких лесных друзей. Ты просто... — А я тогда кто? – вдруг раздался девичий голос, звонкий и заливистый, словно тот самый проклятый перезвон колокольчиков, который сводил меня с ума. Силуэт резко повернулся ко мне лицом. Я отшатнулась. Ахнула от изумления. На меня смотрела... Девочка. Лет двенадцати, не больше. На её лице была маска белки с длинными ушами и приторно-сладкой улыбкой. Короткое пальто, отороченное белым мехом по краям воротника и подола. Пальто было завязано на талии шнурком с двумя помпонами, которые ритмично покачивались в такт её движениям. На руках варежки с вышитыми снежинками. На ногах тёмные штаны и светлые валенки, тоже отороченные мехом. Она даже не поздоровалась. Просто стояла и смотрела на меня своими большими блестящими глазами, в которых не было ничего человеческого. А потом внезапно начала обходить меня со всех сторон, как заведённая юла. Слишком близко. Мне стало не по себе от её пристального взгляда и неестественной манеры двигаться. Она бесцеремонно подходила вплотную, трогала за плечи, дёргала за куртку, словно проверяя её на прочность. Девочка рассматривала меня со всех сторон, что-то бормоча себе под нос. — Интересно... Очень интересно... Ух ты! – говорила она, кружась вокруг меня и нарушая моё личное пространство. – Какая ты... Серая! Совсем как зайчишка! Меня передёрнуло от её слов. Кто она такая, чтобы так со мной разговаривать? Белка схватила меня за руку и начала рассматривать её, словно я была каким-то экспонатом в музее. Мне захотелось вырваться, но её хватка оказалась неожиданно сильной. — Ой, какие пальчики! – воскликнула она. – Отрезать бы тебе эти белые косы и мальчишескую одежду надеть, из тебя бы тогда вышел интересный мальчик! С этими словами она вдруг резко протянула руку и бесцеремонно стянула с меня шапку. Во мне вскипела ярость. Она переходит все границы! — О! А что тут написано? – пропищала она, вертя шапку в руках и даже не собираясь её возвращать. – Ой, да я читать же не умею! Ха-ха-хах! Какая-то небылица, наверное. Она противно захихикала, и мне захотелось её ударить. Терпение лопнуло. Тут она подняла варежку и небрежно коснулась моих волос. Я была для неё куклой, игрушкой, с которой можно было делать всё, что вздумается. Меня окатило волной раздражения. Её прикосновения были липкими и неприятными, как от грязных лап. Я вздрогнула. По моей коже словно пробежал паук. — Прекрати! – выпалила я, вырывая руку из её хватки и резко отталкивая её от себя. Одновременно с этим я грубо выхватила у неё из рук мою шапку. При этом шлёпнула её по варежке, так что в воздухе поднялось облачко снежной пыли. Слишком близко. Ненавижу, когда вторгаются в моё личное пространство! – Ты кто вообще такая? Она на секунду замерла, опешив от моей вспышки гнева. А потом заливисто рассмеялась. — Кто я? Ха! Это загадка! Я та, что прячется в дупле, грызёт орешки при Луне... Я та, что знает все тайны леса и укажет тебе дорогу... Меня зовут... Угадай! Только отгадывать придётся долго! Девчонка снова расхохоталась, и в этом смехе послышалось что-то зловещее. Мне захотелось заткнуть ей рот. — Да что ты несёшь? – огрызнулась я, чувствуя, как во мне снова поднимается злость. Я грубо напялила на себя шапку, так что чëлка лезла в глаза. Вдруг, словно из ниоткуда, появился Елисей. Как всегда, внезапно и бесшумно. Он возник прямо у меня за спиной, так что я невольно вздрогнула. Его присутствие, как ни странно, немного успокоило меня. Но и насторожило одновременно. — Тоня. – произнёс он своим шёлковым голосом, который сейчас звучал особенно успокаивающе. – Позволь представить тебе мою... Подругу. Он галантно поклонился девочке, точно она была принцессой, а не сумасшедшей девчонкой в нелепой маске. — Это Белка. Она очень... Эксцентричная. – добавил он с лёгкой улыбкой, которая, впрочем, не коснулась его глаз. – Правда, что такое эксцентричность, когда мы утопаем в безумии? Верно, подруга? Белочка перестала смеяться и посмотрела на Елисея своими большими блестящими глазами. В этот момент её любопытство сменилось чем-то другим. — Да! – воскликнула она, мгновенно сменив тон на более послушный и угодливый. – И я всегда рада помочь тебе и твоим... Гостям! Особенно тем, кто заблудился в лабиринтах разума! Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде снова появилось это жутковатое любопытство. — Ну что, зайчонок... – хитро сказала она, словно внутри у неё были пружинки. Голос писклявый, неприятно резал уши. – Что тебе нужно в нашем лесу? — Я хочу узнать, где сейчас пропавшие Влада и Арсений. – ответила я, глядя прямо в её стеклянные глаза, пытаясь сквозь маску разглядеть то, что скрывалось за ней. – Ты знаешь, где они? Белка заливисто рассмеялась, и этот смех, хрустальный звон, разнёсся по заснеженному лесу, заставив птиц встревоженно замолчать. Словно растворяясь в кружащейся метели, она вдруг резко развернулась и побежала вглубь леса. Её меховое пальтишко мелькнуло среди стволов деревьев, как нечто сродни галлюцинации. — А вот пойдём и узнаем! – пропищала она, убегая. Её голос постепенно затих вдали. – Только смотри, не отставай! А то потеряешься! И, не дожидаясь ответа, она полностью скрылась среди искрящихся от снега деревьев. Елисей посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул огонёк, он точно предвкушал что-то интересное. — Что ж. – сказал он своим мягким голосом, который, казалось, сливался с шелестом ветра. – Похоже, у нас нет выбора. Не говоря больше ни слова, он плавно, как тень, последовал за Белочкой. Я вздохнула, чувствуя, как мороз пробирает меня до костей, и, собравшись с духом, пошла за ними. Лес становился всё гуще и темнее, превращаясь в лабиринт. Снег валил всё сильнее, и пушистые хлопья, словно звёзды, падали с мрачного неба, укрывая землю белым покрывалом. Белка неслась вперёд как угорелая, её силуэт едва угадывался среди кружащихся снежинок. Она ловко лавировала между деревьями и перепрыгивала через сугробы, будто танцевала свой собственный танец. Елисей шёл за ней легко и бесшумно, его движения были грациозными и плавными, словно он был частью этого леса. Мне же приходилось изрядно попотеть, чтобы не отставать от них. Я продиралась сквозь колючие ветви и увязала в глубоком снегу, чувствуя, как усталость сковывает мои движения. По дороге я пыталась хоть что-то выяснить, хоть как-то прояснить этот маскарад: — Зачем вам с Белкой эти маски нужны? – спросила я, задыхаясь от ходьбы по зыбкому снегу, который предательски проваливался под ногами, стремясь утянуть меня в ледяную могилу. – Вы что, готовитесь к новогоднему спектаклю? Елисей посмотрел на меня с загадочной улыбкой во взгляде. — Возможно. – с подозрительной уклончивостью ответил он, словно играя со мной в кошки-мышки. – А может быть... Мы просто любим играть. Я на мгновение замолчала, пытаясь понять, что он имеет в виду. — Что значит «играть»? – осторожно спросила я. – Разве носить маски — это игра? Елисей снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка была не такой добродушной, а скорее натянутой, как будто маска вот-вот треснет и обнажит его истинное лицо. — Ты неправильно понимаешь. – он пояснил. – Это не игра в обычном понимании. Это... Переход в другую реальность. Здесь, под маской, мы можем быть теми, кем хотим быть. Свободными от правил, границ и стереотипов. Я почувствовала, как внутри меня поднималась волна тревоги, как ледяные пальцы страха крепко сжали моё сердце. Он говорил о каком-то другом мире, о какой-то другой жизни... Но что, если этот мир — всего лишь плод больного воображения? — Звучит, как безумие какое-то... Елисей покачал головой, укоряя меня за неправильный вывод. — Это не безумие. – нежно сказал он, вскинув руку к небу, словно призывая в свидетели снежинки и облака. – Это свобода. Ты боишься перемен, поэтому считаешь это сумасшествием. Но мы знаем, что существует другой мир, скрытый за маской. Там мы находим ответы, видим и получаем подсказки. Я смотрела на него, не веря своим ушам, пытаясь понять, что это: тайное общество? Безумный розыгрыш? Или всё вместе? — Ответы на что? – недоверчиво спросила я. – И какие подсказки? Елисей вздохнул, он устал объяснять «очевидные» вещи, будто я была глупым ребёнком, не понимающим простых истин. — Скажем так. – задумчиво произнёс он, и в его голосе послышались нотки проповедника. – В той реальности мы можем найти ключи к решению многих проблем. Строгие родители, несправедливые учителя, злые сверстники... И иногда эти ключи помогают нам найти то, что скрыто от обычных глаз. Я почувствовала, как внутри меня нарастала тревога, как в животе сворачивался клубок змей. Это звучало слишком абсурдно, чтобы быть правдой. — А ты... Веришь в это? – спросила я, чувствуя, как дрожал мой голос. — Я не просто верю. – сказал он. – Я знаю. И ты тоже скоро узнаешь. Тебе просто нужно найти свою маску. Он снова улыбнулся, и я поняла, что ничего от него не добьюсь. Но меня пробрал озноб. Это что, какая-то секта? Во что я вообще ввязалась? Боже, что я наделала?! Мне же просто хотелось помочь Владе и Арсению! Неужели я и правда попала в ловушку? Неужели я больше никогда не увижу свою семью, своих новых друзей, свой дом? Неужели я умру в этом проклятом лесу в компании безумцев в масках животных?! Нужно бежать. Нужно бежать как можно дальше. Но куда? И как? Нужно уйти, нужно уйти, нужно уйти... Эта мысль заезженной пластинкой крутилась в моей голове, заглушая здравый смысл и инстинкт самосохранения. Нужно уйти, нужно уйти, нужно уйти... Но, несмотря на отчаянное желание сбежать, я продолжала идти вперёд, словно кто-то невидимый тащил меня за собой, будто я была марионеткой в руках кукловода. Нужно уйти, нужно уйти, нужно уйти... Вскоре, я даже не заметила как, мы вышли на небольшую опушку. Деревья вдруг расступились, повинуясь чьей-то невидимой команде, открывая взору заснеженную поляну, утопающую в призрачном, бледном свете, льющемся откуда-то с небес. Солнце, скрытое за пеленой туч, отбрасывало на землю длинные, зловещие тени, превращая обычные сугробы в призрачные фигуры. Ветер здесь дул ещё сильнее, завывая, точно стая голодных волков, и снег хлестал по лицу тысячами ледяных иголок, обжигая кожу и лишая зрения. Ноющий ветер, искрящийся снег, призрачные тени — всё это создавало ощущение нереальности происходящего, я могла поклясться, что попала в кошмарный сон, из которого невозможно проснуться. Белка остановилась посреди поляны и посмотрела на меня с лукавой улыбкой, словно видела меня насквозь. — Ну вот, зайчонок! – задорно пропищала она, и её глаза, казалось, искрились в полумраке. – Какая же ты всё-таки... Серьёзная! Совсем не умеешь веселиться! И глаза у тебя какие-то... Испуганные. Ты что, боишься чего-то..? Может, нас? Хах-ах! И тут она вдруг достала из-за пазухи... Конфету. Большую, блестящую, в яркой обёртке с надписью «Milky Way». Милки Вэй! Это была немыслимая роскошь, импортное чудо, достать которое было почти невозможно. Я завороженно смотрела на эту диковинку, будто передо мной возникла не конфета, а портал в другой, более сладкий и счастливый мир. — На! – сказала Белка, протягивая мне сладость. – Держи. Может, хоть это тебя развеселит! Ну чего ты как неродная? Бери же! Я нерешительно протянула руку. Что-то внутри меня сопротивлялось, шептало: «Не бери, не доверяй ей, не ешь ничего, что она тебе даёт!» Но любопытство и желание хоть на секунду отвлечься от происходящего взяли верх. — Да бери, не бойся! – почти насильно сунула мне в руку конфету. – Не боись, я ж не отравлю! Разве только немножко... Шучу! Я покосилась на Елисея, но он лишь загадочно стоял рядом, поощряя меня к этому поступку. Вздохнув, я развернула обёртку и откусила кусочек. Сладкая, тягучая нуга, покрытая нежным молочным шоколадом, наполнила мой рот блаженством. Это было восхитительно! На мгновение я забыла обо всем — о страхе, о лесе, о масках. Была только я и эта невероятная конфета. И, точно одержимая, не заметила, как съела её целиком. То ли голод взял своё, то ли это лакомство и правда было волшебным, но в моей худой ладони осталась лишь блестящая обёртка. Быстро пробормотав что-то вроде сытого «спасибо», я машинально сунула фантик в карман куртки и подняла глаза, чтобы ещё раз поблагодарить Белку, но... Её нигде не было. Куда она подевалась..? Только что стояла здесь... И вот — пустота. Рядом никого. Даже Елисей незаметно пропал. Остался только кружащийся вокруг снег. Опять какие-то шутки... Только вот мне совсем не смешно. Но тут случилось то, чего я совсем не ожидала. Внезапно меня охватила жуткая тошнота. В висках запульсировала острая, невыносимая боль, а в голове возник гул, нарастающий так быстро, стремительно. «Что со мной?!» — последняя отчаянная мысль, утонувшая в нарастающем хаосе, словно хрупкая лодка в бушующем океане. Вдруг — резкая вспышка! Ослепительный свет, пронзающий тьму, как удар молнии, сопровождался оглушительным, невыносимым звуком, будто лопнула барабанная перепонка, а осколки боли вонзились в мозг. Я зажмурилась, закричала, схватилась за голову, пытаясь удержать разваливающийся на части мир. Желание спрятаться, исчезнуть, убежать от этого кошмара было настолько сильным, что внутренности скручивались в узлы. Мои руки тряслись, как при сильном треморе, а дыхание прерывисто вырывалось из лёгких, я тонула, захлёбывалась. Казалось, что кипящая кровь, стучащая в висках, вот-вот взорвётся, заглушив наступившую тишину — жуткую, противоестественную, давящую, которая навалилась на меня после оглушительного звука. Эта тишина была хуже любого крика, будто удушающие руки сжимались на шее, лишая кислорода и воли к жизни, покалывающим раскатом отдаваясь по всему телу, и продолжая жалостливым эхом существовать где-то за гранью сознания, напоминая о реальности происходящего. Эта тишина гудящей тревогой сдавливала грудь... Пахнет смертью. И это страшно. Резкие вспышки и громкие звуки, похожие на хриплый рёв сотен голосов, открыли перед глазами другой мир — мир мёртвых, мир теней, мир кошмаров, который внезапно стал реальностью. Скрипы и стоны, доносившиеся из каждого лесного уголка, голоса загробного мира, оглушали и царапали мочки ушей. Когда я открыла глаза, то не могла поверить, что это не сон, не бред, не игра воспалённого воображения. Будто кто-то выключил снег, метель, ветер — всё, что создавало иллюзию нормальности. Всё стало чётким, ясным, пугающе реальным, точно кто-то сорвал маску с этого мира, обнажив его истинное, гниющее лицо. Я больше не стояла на заснеженной поляне. Меня окружала выжженная, обугленная земля, которую лишь кое-где припорошил грязный серый снег, пытаясь скрыть следы ужасной трагедии. Чёрные, искривлённые остатки деревьев, скрюченные в предсмертной агонии скелеты, тянулись к небу, моля о спасении. Обгоревшие пни, зияющие чёрными провалами, подобно бездонным колодцам, в которых отражалась тьма, наводили не просто ужас, а первобытный, животный страх, проникающий в самую суть моего существа. Чёрные корни, извивающиеся под землёй, клубок гигантских змей, обугленных и мёртвых, но всё ещё представляющих угрозу в своей застывшей форме, цеплялись за остатки жизни, за последние клочки земли, они отчаянно пытались удержать мир от полного распада. Они были символом безвозвратности, напоминанием о том, что однажды сломанное уже никогда не будет прежним. В воздухе висел густой, удушливый запах гари и тления, который проникал в лёгкие, отравляя каждый вдох. Это был запах безысходности, окутавший эту проклятую землю, как густой туман. Это был аромат не только физического разложения, но и духовного опустошения, запах, лишавший надежды и веры в будущее. Казалось, он проник во всё вокруг, впитался в землю, в деревья, в меня, и я уже никогда не смогу от него избавиться. Посреди этого кошмарного пейзажа, маяк, указывающий путь в преисподнюю, возвышался... Чёрный гараж. Не просто здание, а воплощение ужаса, материализовавшийся из того самого репортажа кошмар. Обшарпанный, ржавый, словно изъеденный временем и злом, с покосившимися воротами, готовыми в любой момент рухнуть и открыть путь в неизвестность, он казался настоящим — слишком реальным, слишком осязаемым, слишком живым в этом царстве мёртвых. Это был не просто гараж, а портал — портал в небытие. И я знала, чувствовала каждой клеточкой своего тела, что меня ждёт там, внутри, во тьме этого проклятого места. Нет, нет, я не хочу, пожалуйста, нет... Эта мольба, заунывная погребальная песнь, эхом отдавалась в моей голове, заглушая все остальные мысли, все надежды, все остатки здравого смысла. Она пульсировала в висках, обжигала горло, сковывала движения. Я попыталась убежать, развернулась в отчаянной попытке найти хоть какой-то путь к спасению, хоть какую-то лазейку из этого кошмара, хоть какой-то шанс на выживание... Но деревьев не было. Точнее, были лишь их обугленные остатки, торчащие из земли, похожие на сломанные зубы, напоминая о том, что здесь, в этом мире, жизнь давно уступила место смерти. Бежать было некуда. Я оказалась в ловушке, в самом центре этого выжженного ада, окружённая лишь зловещей тишиной, в которой слышался шёпот теней, и тяжёлым свинцовым небом, давившим на плечи, как бремя грехов всего этого места. Внезапно, точно из ниоткуда, меня схватили. Крепкие руки, чужие, холодные, выкованные из стали, обхватили моё тело, сжали рёбра, как в тисках, выбив воздух из лёгких и лишив надежды на спасение. Болезненная хватка сковала мои движения, лишила свободы, превратила в беспомощную жертву. Сердце заколотилось в трепыхающемся ритме. Холодный пот проступил на лбу. Нужно вырваться, нужно бороться, нужно спастись! Но как? Я была слаба, измучена, напугана до смерти, лишена сил и надежды. И тут, точно в насмешку судьбы, холодная грубая ладонь, пахнущая землёй и тленом, накрыла мой рот, заглушая крик, лишая меня голоса. Я забилась в отчаянии, пытаясь вырваться из этой мёртвой хватки, из этого кошмарного сна, который казался бесконечно реальным. Моё ослабевшее тело трепыхалось, как раненая птица в зубах хищника, обречённая на гибель. Он был сильнее. Он был безжалостен. Но вдруг, в беспамятстве, как в последней отчаянной попытке выжить, я собрала все остатки своих сил, всю ненависть, накопившуюся во мне за эти ужасные часы, и, извернувшись, изо всех сил с силой наступила на ногу своему мучителю. Хватка ослабла. Я вырвалась! Но тут же, в жестоком возмездии за мой дерзкий поступок, как в наказание за попытку противостоять судьбе, всё померкло. В глазах вспыхнули чёрные точки, будто стая голодных ворон, а затем наступила полная, всепоглощающая темнота, точно меня поглотила бездна, безжалостно вырвав из реальности и бросив в пустоту. Я потеряла равновесие, ноги подкосились. Рухнула на землю, теряя сознание, падая в бесконечный колодец, не имеющий ни дна, ни конца. Когда я летела вниз, я могла почувствовать себя настоящей. Не той, кем я стала, скрываясь за маской нормальности и глотая таблетки, чтобы удержать хрупкий мир в равновесии. А той, кем я когда-то была, когда ещё не разучилась смеяться, когда ещё верила в чудеса, когда ещё не знала, что такое боль и разочарование. Очередной день уходил в прошлое, растворяясь в бездне времени, а я всё ещё не могу смириться с тем, что всё давным-давно утратило своё истинное значение. Мир, который я знала, мир, который я любила, исчез, словно мираж в пустыне, оставив после себя лишь пепел и боль. Кто я теперь? Лишь тень самой себя? Призрак прошлого, застрявший между мирами? Я ощущаю, как этот мир ускользает от меня, как обрываются нити, связывающие меня с реальностью, как растворяется моя личность, как я становлюсь ничем. Пустотой. Тенью. Я — человек, бесцеремонно расстающийся с тем, что мешало ему улыбаться... Да, наверное. Я предала себя, отказалась от своих мечтаний, променяла свободу на безопасность, счастье — на стабильность. Но только так я могу сохранить в себе искру жизни. Умереть для других, чтобы «жить» для себя. И странным образом в этом падении, в этом хаосе, в этой темноте,в моей голове начали всплывать мысли о... Моих таблетках. Да, о тех самых таблетках, которые я принимаю, чтобы хоть как-то держаться на плаву, хоть как-то справляться с этим всем. Может быть, именно в них кроется ответ на все мои вопросы? Может быть, они, это ключ к разгадке самой главной тайны? Они — то, что отделяет меня от безумия... И тут, словно озарение, в моей голове вспыхнула мысль: чёрный гараж. Он — символ чего-то важного. Чего-то, что мне нужно найти. Чего-то, что может спасти. Или погубить. Но я должна пойти туда. Я должна узнать, что скрывается за его ржавыми воротами. Я должна понять, почему он так притягивает меня, почему преследует... Я должна найти то, что потеряла, то, что искала всю свою жизнь. Я должна... Должна... Когда я очнулась, было уже темно. Поздняя ночь. Холодный воздух, пропитанный запахом сырой земли и гари, обжигал мои лёгкие, словно раскалённый металл, а тело била крупная дрожь, от которой даже зубы стучали. Я лежала в каком-то сугробе, засыпанная колючим снегом, совсем недалеко от своего дома — или мне так казалось. Разобраться в этом хаосе чувств и ощущений было невозможно. Как я здесь оказалась? Что произошло? Мои мысли были спутаны, разрозненны обрывками старой порванной киноплёнки, на которой хаотично мелькали кадры: лес, маски, конфета, чёрный гараж... Чёрный гараж... Чёрный гараж... Чёрный гараж... Нужно туда... Нужно туда... Эта мысль, проигрываемая снова и снова песня, навязчиво повторялась в голове, превращаясь в невыносимый зуд, от которого хотелось избавиться, но не получалось. С трудом поднявшись на ноги, я почувствовала, как мир вокруг начинает кружиться, будто карусель, и меня опять тошнит. Острая боль пронзила всё тело, от кончиков пальцев до корней волос. Каждая мышца ныла, словно её растянули на дыбе, каждый сустав скрипел, как старая ржавая дверь. Точно меня жестоко избили, вывернули наизнанку, а потом выбросили на помойку. В голове гудело, как в улье, смешиваясь с тихим звоном, который, казалось, исходил из самой моей души. В голове роились странные, беспорядочные мысли, перебивая друг друга: где мои таблетки? С ними мне будет лучше... Это были галлюцинации... Опять... Нужно выпить таблетки... Что было в той конфете? Была ли вообще конфета... Чёрный гараж ждёт меня... Шатаясь, я поплелась в сторону дома, наугад, с каждым шагом чувствуя, как силы покидают меня. Ноги заплетались, спотыкаясь о невидимые препятствия, и каждый раз, падая в сугроб, я с трудом поднималась, заставляя себя идти дальше. Нужно идти... Нужно найти... Нужно добраться... Отец сидел на кухне в полумраке, обхватив голову руками. При тусклом свете настольной лампы его лицо казалось измученным и постаревшим. Когда я вошла, он вскочил со стула, словно его ударило током, и тревожно, с какой-то отчаянной надеждой посмотрел на меня. Но ругать не стал, лишь испуганно проворчал: — Тонечка... Господи, Тонечка, где ты была? Я... Ходил по посёлку, кричал! Всех на уши поднял. Поехал в лес тебя искать... Думал, всё... Конец... Как я рад... Как я рад, что ты жива и здорова. Только больше так не делай, ладно? Пожалуйста... У меня чуть сердце не остановилось... Он подошёл ко мне, обнял своими крепкими, огрубевшими от работы руками и прижал к себе, боялся, что я снова исчезну, будто я была хрупкой вазой, которая может разбиться от одного неловкого движения. Я чувствовала, как он, уткнувшись мне в волосы, тихо дышит, прерывисто и тяжело, как после долгого бега, и мне стало невыносимо стыдно. Мне стыдно за то, что я причинила ему столько боли, стыдно за то, что я такая плохая дочь, что я не могу быть нормальной, что я вечно создаю проблемы. Но тут на кухню, подобно вихрю, ворвалась мама. Увидев меня, на её лице появилось привычное выражение раздражения и гнева. — Ты хоть представляешь, который сейчас час?! – закричала она, подходя ко мне, как фурия, готовая разорвать меня на части. – Ты где была, чёрт бы тебя побрал?! Мы с отцом тут с ума сходим, а ты гуляешь как ни в чём не бывало! Что с тобой такое? А ну дыхни! Она грубо схватила меня за подбородок, сжав его до боли, и заставила выдохнуть ей в лицо. Я чувствовала, как её горячее, злое дыхание обжигает мою кожу. Запаха алкоголя не было, но мама заметила что-то другое, что-то, от чего её глаза сузились, а губы презрительно скривились. — А зрачки-то расширены... Как у наркоманки... – прошипела она, словно я была самым отвратительным существом на земле. – Ну-ка, рассказывай, где ты была и что принимала?! Не ври мне, я всё вижу! Ты опять за своё, да? Опять наглоталась своих таблеток?! Мне хотелось что-то сказать, объяснить, оправдаться, но слова застревали в горле, как комья глины. — Я... — Молчать! – перебила она, повышая голос до звука, от которого закладывало уши. – Я тебе сто раз говорила, чтобы ты не принимала аминазин без моего ведома! Это серьёзные лекарства, поняла?! Ты что, совсем дура?! Хочешь, чтобы я до конца своих дней возилась с тобой, больной?! Ты хоть понимаешь, что тебя тогда чуть в психушку не отправили, как невменяемую?! Сколько я денег потратила, чтобы тебя туда не сдавали! Ты хоть немного меня жалеешь?!.. Она резко подтолкнула меня к отцу, который стоял, опустив голову, и с отчаянием смотрел на нас, словно мы были двумя враждующими сторонами, которые разрывали его сердце на части. — Борис, ты хоть слышишь, что я говорю?! – огрызнулась мама, с упрёком и ненавистью поворачиваясь к нему. – Запри эти таблетки, чтоб она больше не могла до них добраться! Затем она резко стянула с меня очки и вгляделась в мои глаза, пытаясь найти в них ответы на все свои вопросы. Её взгляд был холодным и безжалостным, пронизывающим до костей. — Ты смотришь, как идиотка. Зрачки всё-таки расширены. И что ты молчишь? Мх... А знаешь что? Мне плевать. Абсолютно. Что с тобой будет дальше — уже не мои проблемы. Я устала. Я слишком много в тебя вложила. И что я получила взамен? Ничего. Только хлопоты. Если ты не хочешь лечиться — страдай. Её лицо исказилось от презрения и усталости. — А теперь марш в свою комнату! Завтра в школу. И чтобы уроки были сделаны! – она закричала. – Нечего было слоняться непонятно где! Пока уроки не сделаешь — спать не ляжешь! Мама ещё долго кричала мне вслед, но я уже не слышала её слов. Я шла в свою комнату, чувствуя, как внутри меня нарастала пустота. Должна... Должна...