Ты для меня словно открытая книга

Лето в тот год было долгим и душным. Психолога привезли из Сунагакуре по договоренности — пожилого, седого мужчину по имени Ёсидо-сенсей, который когда-то работал с шиноби, пережившими потери, плен и пытки, а также с гражданскими, потерявшими родных и близких. Казекаге лично выписал ему охранную грамоту и наказал никому в Конохе не сообщать о его визитах. Ёсидо-сенсей приходил к Сакуре трижды в неделю, проводил с ней по два часа, и Наруто ни разу не присутствовал на их сеансах — это было одним из условий. Что они там обсуждали, он не знал. Иногда после сеансов Сакура выходила из комнаты с покрасневшими от слёз глазами и молча шла на кухню пить воду. Иногда — спокойная, почти отстранённая. Иногда — злая, и в такие моменты она могла огрызаться на него почти за каждое слово. Наруто принимал это стоически, потому что знал: злость — это лучше, чем та оловянная пустота, в которой он её застал в тот вечер. Цунаде наладила медикаментозную поддержку. Антидепрессанты, которые в стране Огня практически не использовались в массовой практике, она достала через свои старые связи в столице. Сакура, как медик, понимала, что ей дают, и первое время сопротивлялась — настаивала, что справится сама. Цунаде однажды выслушала все её возмущения, потом молча протянула ей зеркало и сказала: «Посмотри на себя и повтори, что справишься сама.» Сакура посмотрела. Она долго всматривалась в своё истощенное, измученное лицо. Затем, отложив зеркало, девушка молча взяла таблетки. Ино, верная званию лучшей подруги, приходила каждый день. Иногда они с Сакурой просто сидели в саду и пили чай, иногда подруга приносила свежие цветочные композиции из своего магазина, объясняя, какие травы как влияют на настроение, а иногда — спорили и ругались. Сакура кричала, что не нуждается в няньках, а Ино кричала в ответ что, если глупая Лобастая ещё раз так её напугает, она лично её прибьёт. Но это помогало, привносило атмосферу «нормальности», которой так не хватало розововолосой девушке. Наруто жил в её доме. Официально — с разрешения Хокаге, который оформил это как «персональная охранная миссия А-ранга». Какаши-сенсей, подписывая бумаги, посмотрел на него поверх своей маски и сказал лишь одну фразу: «Не подведи её, Наруто.» Тот лишь молча кивнул. Первый месяц был самым тяжёлым. Сакура почти не вставала с постели. Ела через силу, по ложке за раз, и Наруто кормил её сам — терпеливо, настойчиво, но с ноткой теплоты и заботы. Однажды утром она, глядя ему в глаза, просто заявила, что не хочет жить, так спокойно, будто сообщила о погоде. Наруто внешне не дрогнул. Он сел рядом с ней на край кровати и сказал: «Хорошо. Я тебя услышал. А теперь съешь этот вкусный омлет.» Она ела и плакала. А он гладил её по розовой макушке и молчал. Несмотря на все попытки оставить всё произошедшее на локальном уровне, кто-то где-то проболтался. Первые слухи поползли уже к концу мая. Шептались на рынке, в чайных, в комнатах ожидания госпиталя. Говорили разное. Что Харуно-сенсей сошла с ума от неразделённой любви и якобы даже хотела наложить на себя руки. Что Узумаки-сама бросил молодую жену и переехал к любовнице. Что Хьюга-сама со стыда заперлась в особняке клана. Наруто узнал об этом случайно — в чайной, куда зашёл купить онигири. Две женщины за соседним столиком с упоением обсуждали «эту бесстыжую розововолосую», которая «всегда метила в жёны героя, к тому же, будущего Хокаге» и наконец «развалила едва сформировавшуюся приличную семью». Наруто медленно поставил чашку на стол. Подошёл к их столику. Положил ладони на дерево — мягко, без давления. Древесина под его пальцами с тихим хрустом продавилась всего лишь на полсантиметра. — Милые дамы, — произнес он пугающе ровным, почти беззвучным голосом. В то же мгновение Наруто позволил микроскопическому атому своей истинной силы сорваться с поводка. Пространство в радиусе полукилометра исказилось, завибрировало. В воздухе мгновенно выветрился весь кислород, сменившись удушливым, первобытным запахом озона и паленой крови. Всех присутствующих разом накрыло животным, парализующим ужасом, ощущением того, будто бы сам Шинигами прямо сейчас, в эту минуту медленно, неумолимо вырывает их души и утягивает за собой в загробный мир. — ...я настоятельно рекомендую прекратить плодить слухи в отношении госпожи Харуно, — продолжение фразы Наруто тонуло в тяжелом, утробном гуле, идущем из вечно голодной тьмы пучин ада. Толстые стальные балки и несущие перекрытия здания жалобно, со свистом заскрежетали, скручиваясь спиралью под весом невидимой гравитации. Сам воздух вокруг будущего Хокаге закипал, наливаясь зловещим плазменно-красным цветом и разрываясь на уродливые пузыри чакры. Глаза парня лишь на секунду сверкнули алым цветом. — В противном случае, — реальность вокруг него пошла трещинами, словно хрупкое стекло, — я буду вынужден… – на этом слове где-то на улице послышался звук лопнувшей трубы, – ...применить меры. Женщины синхронно закивали так, что было слышно, как стучат зубы. Казалось, что их головы сейчас слетят с шарниров. — Спасибо вам за понимание! Я бы не хотел подобных недоразумений впредь. – тут же изменившись в лице, лучезарно улыбнулся блондин, ослабив давление. К вечеру вся деревня знала: про Харуно-сенсей сплетничать не стоит. Ни при Наруто Узумаки, ни в его отсутствии. Через неделю слухи стихли. Не потому, что жители деревни перестали об этом думать (хотя и это казалось теперь опасным занятием), — а потому, что перестали говорить вслух, банально боясь умереть в адских мучениях. Наруто понимал разницу. Но главное, что этого было достаточно, на остальное - плевать. Однако, были и непонятливые. В госпитале, куда Сакура впервые вышла на полставки только в августе, на одной из планёрок старшая медсестра хирургического отделения позволила себе пройтись насчёт «эмоциональной нестабильности доктора Харуно». Наруто, который провожал подругу до самых дверей операционной, услышал это чисто случайно. К концу рабочего дня медсестра спешно подала заявление на увольнение по собственному желанию без отработки и сохранения заработной платы. Никто не уточнял почему. Никто и не думал спрашивать. Сакура об этом узнала. Она пришла домой вечером, села на кухне перед ним и сказала: — Ты не должен этого делать, Наруто. — Ты о чем? — прикинулся дурачком тот. — Я взрослая. Я сама могу за себя постоять. — Ну конечно можешь! — Он поставил перед ней и перед собой две миски с раменом из лавки Теучи и улыбнулся девушке. — И обязательно постоишь! Но потом. А сейчас, лучше давай кушать? Чувствуешь, как вкусно пахнет, ммм? Она посмотрела на него долгим взглядом. И впервые за это лето слабо улыбнулась — легко, неуловимо, лишь уголками губ. — Бака, — прошептала она, слегка склонив голову набок, оперев её на ладонь и изучая глупо ухмыляющегося блондина. — Ну же, Сакура-чан, ешь, а то остынет! — сказал он, отправляя порцию лапши себе в рот. Её любимый суффикс вернулся. Незаметно, без объявлений, как возвращается птица к старому гнезду. Вместе с ним вернулся и нежный румянец на щеках куноичи. Вскоре, спустя несколько недель, Сакура впервые за долгое время, рассмеялась. Это не было чем-то вымученным, нет — девушка действительно рассмеялась, в голос, от чего-то идиотского, что брякнул Конохамару, ненароком забежавший в гости. Наруто, в этот момент чистивший картошку на кухне, замер с ножом в руке, с сияющими глазами наподобие двух блюдец. Курама беззлобно ухмыльнулся: «До чего же ты впечатлительный, сопляк.» К ноябрю Сакура работала уже на три четверти ставки. К декабрю — на полную. Ёсидо-сенсей приходил теперь лишь раз в неделю: по его словам, динамика положительная, однако, некоторые особо тонкие и болезненные моменты из прошлого Сакуры всё еще нуждаются в доработке и проработке, особенно те, что касались её самооценки и её бывшего объекта влюбленности - Саске. К слову, сам объект её детской влюбленности так ни разу её и не посетил, хотя Наруто не раз и не два отправлял ему посыльных жаб, получая в ответ от брюнета лишь скупые пожелания выздоровления. Видимо это было тем самым максимумом, которого можно было добиться от Учихи. После совещания с Цунаде-сама, было принято совместное решение о постепенном снижении дозировки антидепрессантов, с постепенным введением прикрытия в виде мягкого нейролептика по типу Кветиапина, который Цунаде-Сама с огромным трудом и большой переплатой смогла достать через странствующих купцов из страны Драконов. Наруто продолжал жить в её доме. Они с Сакурой спали в разных комнатах, деля быт по мере возможностей. И ни разу за все эти месяцы он не позволил себе ни единого жеста, который можно было бы истолковать иначе, чем дружеская поддержка, ведь он для себя давно решил: пока она не выздоровеет до конца, пока она не сможет сама, без него, твёрдо стоять на ногах, пока она сама не примет какое-либо осознанное решение — любая близость будет неправильной. Сакура видела эти усилия со стороны блондина и не могла не оценить их по достоинству. Вообще, образ Наруто в её глазах за последние годы претерпел драматические изменения, поднявшись до каких-то заоблачных высот – шутка ли, из маленького чертёнка в глупом оранжевом комбинезоне, который лучше всего умел делать пранки и выбешивать местных жителей, превратиться в такого статного, взрослого, серьезного, заботливого и иногда даже властного мужчину. И это не говоря уже о его внешних качествах: точеные черты лица, фигура, внушительный рост, очаровательные отметины в виде усов на щеках и эти бушующие океаны его глаз — в блондине всё было идеальным. Сакура вполне отдавала себе отчет в том, что он нравился ей день ото дня всё сильнее и сильнее — со всеми его недостатками, без прикрас. Само собой, он может быть резким в суждениях, упертым, как баран, иногда всё ещё может ляпнуть какую-нибудь глупость, иногда может вовремя не убрать за собой грязные носки или забудет помыть за собой посуду, но все её мысли лишь о нём. Не о Саске, не о ком-либо ещё. О нём. Почему? Да потому что только рядом с ним она чувствует себя живой, полноценной, завершенной, а самое главное - нужной.