Сисьге Йаванны

Беда пришла оттуда, откуда её и следовало ждать — из глубоких теней Ангбанда. Моргот, опутывавший своими невидимыми сетями весь Белерианд, не прекращал шпионить за лагерем нолдор, ловя каждую весть через своих лазутчиков. Про дух попаданца в теле оркского палача, и про мыслеобраз Йаванны, использованный королем нолдор, Моргот, конечно, не знал и знать в принципе не мог. В его извращенном понимании тогда, в зале, его верный и старательный раб просто утолил свою грязную орочью похоть, терзая измученного короля. Но когда шпионы донесли в Ангбанд весть о том, что Феанаро сам произвел на свет двойню ровно через девять месяцев после того самого памятного дня, даты Владыка Тьмы сопоставил безупречно. Ложь про месть Йаванны за отказ отдать Сильмариллы могла обмануть кого угодно у озера Митрим, но только не Черного Властелина. Моргот слишком хорошо помнил, какую именно «награду» получил его слуга перед троном на глазах у всех военачальников. В глазах Моргота этот финал превзошел все ожидания. Величайший из эльдарских королей теперь качал на руках плоды ангбандского насилия. Теперь нолдор грозила не просто война, а сокрушительный удар по чести их лидера, если... а вернее, когда Моргот решит предать эту страшную правду огласке. Письмо от Моргота пришло не Феанаро. Черный Властелин нанес удар гораздо точнее и циничнее, направив своего вестника прямиком к Финголфину, который со своим воинством стоял на противоположном берегу озера. Тяжелый пергамент, пахнущий серой и запечатанный клеймом из темного железа, швырнули к ногам Нолофинвэ прямо посреди его походной ставки. Когда Ноло развернул свиток, написанные багровыми чернилами строки заставили его кровь застыть в жилах. Моргот не упустил возможности поиздеваться над гордостью эльдар. В письме Владыка Тьмы с издевательской вежливостью поздравлял Нолофинвэ с благополучным прибытием в Белерианд и с... прибавлением в королевском семействе его старшего брата. Моргот прямо писал, что восхищен тем, как искусно Феанаро придумал сказку про гнев Йаванны для своих легковерных подданных. Однако далее следовал безжалостный подсчет дней, который не оставлял камня на камне от этой легенды. Враг открыто заявлял, что прекрасно помнит дату, когда его верный и старательный палач получил свою «награду» перед черным троном на глазах у всех генералов. В финале письма стоял ядовитый вопрос: готов ли Финголфин признать этих золотоволосых принцесс законными наследницами престола нолдор, зная, что им дало жизнь орочье семя? Удар был сокрушительным. Моргот ясно давал понять, что в любой момент эта грязная правда может быть брошена в лицо всему войску, что мгновенно уничтожит авторитет Феанаро и расколет нолдор изнутри. * * * Когда Нолофинвэ молча вошел в шатер и протянул брату зловещий свиток, Феанаро бегло пробежал глазами багровые строки. На мгновение его бледное лицо окаменело, превратившись в безжизненную маску, а пальцы с такой силой сжали пергамент, что печать Врага с хрустом лопнула и раскрошилась. Король нолдор медленно поднял взгляд на брата. В его глазах уже не было паники — только страшный, испепеляющий холод существа, которое загнали в угол и которому больше нечего терять. — Значит, он все понял, — глухо и ровно произнес Феанаро. — Враг посчитал дни. И ударил по тебе, зная, как легко посеять между нами новую рознь. Нолофинвэ сделал шаг вперед и твердо посмотрел старшему брату прямо в глаза. На его лице, все еще хранившем следы ледяных ветров Хэлкараксэ, не было ни капли прежнего соперничества или колебаний — только суровая, непреклонная решимость. — Он ждет, что мы сломаемся, брат, — жестко произнес верховный нолдо. — Он ждет, что мое войско повернет клинки против твоего лагеря из-за этой грязной правды. Но я уже сказал тебе у колыбели девочек: я не предам тебя Морготу и не отступлюсь. У нас нет времени на былые распри, Феанаро. Мы должны выстоять против этого глумления вместе, чего бы нам это ни стоило. Феанаро молча выслушал брата, и внутри него, вопреки удушливому ангбандскому давлению, впервые зажглось слабое чувство опоры. Великий раскол нолдор, начавшийся в Валиноре, сейчас, перед лицом запредельного позора, парадоксальным образом превращался в монолитный, нерушимый союз. Их общая боль и леденящая ненависть к Морготу сплавлялись в единое целое, выжигая остатки старых обид. * * * Попаданец слышал этот разговор от начала до конца, затаившись в тени за пологом. Но он не стал говорить ни с кем и ни о чем. Пока братья делили на двоих тяжесть ангбандского шантажа, парень молча вернулся в свой шатер, забрал свой параплан и бесшумно ушел в ночь, растворившись в темноте Белерианда. Надеяться на технологии будущего больше не имело смысла. Пришло время действовать методами этого безумного мира. * * * Он вернулся только через полгода. С диким шуршанием и треском в озеро Митрим возле самого лагеря свалился обгоревший, тлеющий с одного края параплан. Ткань купола была изодрана в лоскуты, а из воды на каменистый берег кое-как выполоз парень. Он снова был в грязных орочьих обносках, насквозь вымазанный черной сажей пополам с вонючим ангбандским жиром, едва дышащий и измотанный до предела. Но в его руках была намертво зажата тяжелая кожаная котомка. Навстречу ему уже бежали ошарашенные патрульные, а следом из шатра вылетели Феанаро и Нолофинвэ. Парень с трудом поднялся на ноги, шатаясь от усталости, сдернул с головы мокрую красную бандану и дернул завязки котомки. В его руках, извлеченная из кожаного мешка, появилась массивная железная корона, в которой нестерпимым, первозданным светом вспыхнули три Сильмарилла. — Я не орк, — хрипло, срывая голос, выдал попаданец вслух на глазах у замершего в немом шоке эльдарского войска. — И я это доказал. И я принес своим дочерям их наследство. Раз уж пиздец этого мира так все скрутил. Он тяжело опёрся на колено, кашляя от озерной воды, и его отбеленные зубы дико, торжествующе блеснули сквозь слой копоти на уродливом лице. Его осанве на живом нерве накрыло братьев волной бешеного, чистого человеческого упрямства, но слова он выплюнул вслух, так чтоб слышали все: — И Моргота я наебал дважды. Когда он у меня в мозгах ничо кроме сисек-писек не высмотрел. И в этот раз тоже удалось. — Забирай, — выдохнул попаданец, с трудом выпрямляясь и протягивая корону с Сильмариллами прямо в руки застывшему Феанаро. Тяжелое железо, вобравшее в себя чистейший свет Амана, легло на ладони короля нолдор, но его взгляд был прикован вовсе не к Камням. Он смотрел на этого жилистого, вымазанного сажей и вонючим жиром пришельца, который в одиночку совершил то, на что не решился бы ни один из величайших воинов эльдар. Парень тем временем перевел дыхание и откровенно, без капли прежнего затаенного стыда уставился на Феанаро, чья туника по-прежнему отчетливо обрисовывала те самые выросшие, выдающиеся формы Йаванны. — И это... — попаданец на секунду замялся, откровенно пялясь на его формы. — У тебя офигенно красивые... Он помолчал, удерживая тяжелую, звенящую паузу прямо на глазах у онемевшего войска нолдор и замершего рядом Нолофинвэ. А потом широко, ослепительно улыбнулся своими спиленными до голливудского блеска зубами и закончил: — ...глаза. Вокруг них мерцали воды Митрима, горели истинным светом Камни в добытой вражьей короне, а парень просто стоял, мокрый и усталый, с видом того, кто манал и этот мир, и это проклятие, и все вражьи силы. Того, кто умудрился дважды совершить немыслимое. Феанаро баюкал на руках тяжелую железную корону. Камни вспыхивали между его пальцев первозданным, нестерпимым светом, но король нолдор смотрел только на жилистого, покрытого гарью и жиром парня, который ухитрился выжить в самом пекле и вернуться к нему. К ним. Шутка про глаза, нехитрая, чисто человеческая, пикаперская... заставила Нолофинвэ позади судорожно и громко вдохнуть воздух, а Маэдроса, стоявшего у кромки воды, — спрятать лицо в ладонях, мелко дрожа от подступающего истерического смеха. Весь лагерь нолдор замер, не понимая, как величайший правитель Арды ответит на такое неслыханное, запредельное панибратство со стороны уродливого существа. Феанаро медленно перехватил корону одной рукой, прижав Сильмариллы к своей измененной проклятием Валиэ груди, а вторую руку — бледную, с тонкими длинными пальцами — протянул вперед. Он твердо положил ладонь на плечо попаданца, прямо на грязную, липкую орочью обноску, пачкая свои пальцы черной ангбандской сажей. — Твой язык по-прежнему опережает твой разум, смертный, — негромко, но так, что его услышал каждый воин на берегу, произнес Феанаро. — Но твоя воля оказалась крепче железа Ангбанда. Ты вернул моему народу его свет. Ты вернул моим дочерям их наследие. Король чуть ближе шагнул к жилистой фигуре, и в его глазах, некогда горевших чистым валинорским огнем, промелькнула глубокая, мягкая и совершенно не королевская благодарность. — Иди смывай свою грязь, — уже тише, через осанве добавил он, и на его губах впервые за долгие месяцы появилась настоящая, спокойная улыбка. — Мои сыновья приготовят для тебя лучшие купальни. А потом мы выпьем вина. И ты расскажешь мне, как именно ухитрился обмануть Врага дважды. В расчете, парень. Теперь мы точно в расчете.