Сисьге Йаванны

— Орков в Ангбанде никто не считает, — рассказывал попаданец, вальяжно откинувшись назад и скаля свои сияющие зубы. — Они думали ты, Феанаро, меня прибил и где-то выбросил, когда сбежал. И думали, что вас с Маэдросом спас с горы один из майар Манвэ. Ну и крылья ж дал. Им в голову не пришло, что это самоделка шитая. Я тусил в крепости, и меня никто не узнал. Он замолчал, лениво потянувшись к тарелке и давая эльдар время переварить эту нехитрую изнанку ангбандского бардака. Принцы нолдор сидели, не шевелясь, ошарашенные тем, как легко их вековой враг проглядел под самым своим носом дерзкого беглеца. Выдержав вескую паузу, парень ухмыльнулся под красной банданой и выдал дальше: — Ну а потом я с Готмогом бухал. И он, бухой, мне проспорил, что искупается в Митриме. В шатре, где за одним столом сидели Феанаро, Нолофинвэ и семеро принцев нолдор, воцарилась мертвая, звенящая тишина. Реакция эльдар была неописуемой. Маглор, собиравшийся сделать глоток из серебряного кубка, так и застыл с поднятой рукой, а вино тонкой струйкой пролилось на его светлые одежды. Келегорм медленно перевел ошарашенный взгляд со своего меча на расслабленного пришельца, и его челюсть заметно поползла вниз. Сама мысль о том, что грозный Повелитель Бальрогов, огненный демон Готмог, в пьяном угаре проспорил какому-то жилистому лже-орку купание в холодном озере Митрим, полностью уничтожала все их представления о страшных иерархах Ангбанда. Маэдрос в полном оцепенении уставился на парня, своей здоровой рукой подпирая подбородок. Близнецы Амрас и Амрод растерянно переглянулись, абсолютно не понимая, как на это реагировать, а Карантир, который до этого сидел мрачнее тучи, вдруг издал какой-то странный, задушенный звук, подозрительно похожий на кашель пополам с диким хохотом. Нолофинвэ сидел неподвижно, его лицо то бледнело, то шло багровыми пятнами от колоссального сбоя в мышлении — верховный нолдо, прошедший льды Хэлкараксэ ради мести, сейчас чувствовал, как рушится весь вековой пафос их священной войны. Сам Феанаро лишь глубоко, судорожно выдохнул, бережно прижимая к себе Сильмариллы, пока в его гениальном разуме медленно укладывалась картина того, как судьба всей Арды и его Камней решилась не в эпической битве, а за кружкой ангбандского пойла. — А на что ты с ним спорил? — спросил Келегорм, и его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас прозвучал непривычно сипло от запредельного изумления. — На то, что Отца Лжи можно наебать, даже если он читает твои мысли, — рассмеялся попаданец. В шатре снова пронеслась волна ментального эльдарского оцепенения, но парень, ничуть не смутившись, вальяжно откинулся назад и выдал дальше: — Он сказал — спорю, мы Эру и Пустоту помянули в свидетели. А я ему и выложил, кто я такой. А ему в озеро нельзя. Они от воды мрут. Реакция эльдар была сокрушительной. Келегорм, так и не дождавшись ответа на уровне высокой военной стратегии, в полном ступоре откинулся на спинку стула, беззвучно хватая ртом воздух. Сама мысль о том, что этот безумный смертный ухитрился использовать Клятву, помянув самого Илуватара и Изначальную Пустоту, ради банального пьяного спора с Повелителем Бальрогов, повергла принцев в шок. Маглор медленно опустил свой кубок на стол, и его пальцы мелко задрожали — великий музыкант нолдор понимал, что эта нелепая, абсурдная и страшная «клятва» перед лицом Создателя намертво привязала огненного демона к условиям проигрыша, из которого у него не было выхода, кроме как прыгнуть в воду и сдохнуть. Маэдрос в глубоком ошеломлении перевел взгляд на отца, чувствуя, как его раскалывающаяся от настойки и пережитого голова окончательно отказывается вмещать эту изнанку мироздания. Близнецы Амрас и Амрод сидели с одинаково округлившимися глазами, а Карантир на этот раз даже не стал скрывать дикого, хриплого смеха, со всей силы грохнув кулаком по столу. Нолофинвэ сидел, бледный как полотно, — верховный нолдо, потерявший четверть своего народа во льдах Хэлкараксэ, сейчас осознавал, что сильнейшего полководца Врага с легкостью можно уничтожить не мечами нолдор, а безупречным, иезуитским знанием законов природы и психологии со стороны этого укутанного в бандану психа. Феанаро же лишь глубже, судорожно выдохнул. В его гениальном разуме кристально ясно сложился весь масштаб этой грандиозной, ювелирной ментальной диверсии: парень просто открыл Готмогу чистую правду о себе, которую тот, читая мысли, не мог не признать истиной, и тем самым загнал огненную тварь в смертельную ловушку нерушимого обета. — Так а Сильмариллы тут причём? — спросил Феанаро, и его голос, сорвавшийся на едва различимый сип, заставил всех принцев за столом замереть, вытягивая шеи вперед. Попаданец улыбнулся, лениво поправляя свою красную бандану, и его голливудски ослепительные зубы блеснули в полумраке шатра: — А я сказал Готмогу, что прощу ему долг. В обмен на корону его босса с камушками. Под высокими сводами королевского шатра воцарилась такая гробовая, звенящая тишина, в которой, казалось, было слышно, как в каминах Ангбанда трещат угли. Семь принцев нолдор, их отец и верховный нолдо Нолофинвэ слаженно, как по команде, застыли, превратившись в бледные мраморные изваяния. Сама мысль о том, что величайшее сокровище Валинора, из-за которого было пролито столько крови, сожжены корабли и принесена страшная Клятва, было выменяно у первого маршала Тьмы как отступные за нежелание лезть в мокрую воду, была ...уничтожающей. Нолофинвэ медленно перевёл взгляд с ухмыляющегося пришельца на Феанаро, и на лице верховного нолдо отразилась глубокая, вековая скорбь пополам с безумным ошеломлением. А сам Феанаро лишь судорожно, тяжело вздохнул, ещё крепче прижимая к себе Сильмариллы. В его гениальном разуме, привыкшем к сложнейшим расчётам, сейчас происходил грандиозный, тектонический сдвиг: неужели Готмог, спасая свою огненную шкуру от смертоносной воды Митрима, пошёл на прямое предательство своего Владыки и втихаря стащил железный венец с башки спящего Моргота, лишь бы этот безумный иномирец простил ему пьяный обет, скрепленный именем Эру? — Вы думаете, Готмог ее втихаря стырил? — правильно понял их молчание попаданец. — Не, чуваки. Балроги ее у босса со скандалом отобрали. Там такая разборка была. Он сделал вескую паузу, давая эльдар в полной мере осознать эту мысль и прочувствовать весь масштаб ангбандского переворота. А потом объяснил: — Та паучиха, что древа погрызла, она по пути с Амана сюда самого Моргота чуть не съела. Он тогда балрогов свистнул, они ее отогнали огнем. Он своим балрогам свою жизнь-то задолжал. Они и пришли за отступными. А когда он залупаться стал, сказали, что Унголианту обратно позовут. Только на этот раз мешать ей ужинать не станут. А рядом постоят. Он замолчал, переводя пристальный взгляд на застывшего Феанаро: — И он. Им. Ее. Отдал. А Готмог отдал мне. А вдогонку, сволочь, параплан мне поджег. Реакция эльдар окончательно перешагнула грань разумного, обрушив на шатер сокрушительный, абсолютный шок. Под высокими сводами воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, в которой, казалось, перестал существовать сам воздух. Девять величайших воинов и владык нолдор сидели, абсолютно парализованные этой картиной грандиозного, циничного шантажа в верхах Тьмы. Келегорм, так и застывший с открытым ртом, медленно опустил руки на колени, полностью потеряв способность даже злиться. Маглор закрыл глаза, и по его бледному лицу прошлась судорога — великий музыкант понимал, что этот нелепый парень в бандане только что вывернул наизнанку всю грозную, непобедимую мифологию Ангбанда, превратив Темного Валу в трусливого должника, которого собственные генералы нагнули угрозой скормить голодной твари. Маэдрос в полном ментальном ступоре перевел взгляд на дядю, чувствуя, как его раскалывающаяся голова окончательно отказывается вмещать эту изнанку мироздания. Близнецы Амрас и Амрод синхронно и беззвучно зажали рты ладонями, а Карантир, до этого хрипло хохотавший, теперь сидел бледный как полотно, растеряв все свои матерные слова от осознания, что Черный Враг добровольно расстался с короной, лишь бы не встречаться со своей старой знакомой. Нолофинвэ медленно, со скрипом повернул голову к старшему брату, и в глазах его отразился глубокий, космический сбой в мышлении. Моргот, величайший мятежный Вала, перед силой которого трепетали народы, отдал символ своей абсолютной власти собственным слугам просто... испугавшись большого паука? Вековой пафос Клятвы и Исхода был окончательно сожжен и развеян по ветру.