Сисьге Йаванны

Взгляд Феанаро, прикованный к Камням в короне в его руках, стал пугающе ясным, отбросив в сторону весь этот ангбандский абсурд с балрогами, долгами и пауками. Он перевел глаза на парня — жилистого, уставшего, с обгоревшей красной банданой на голове — и его сердце пропустило удар от внезапного, пронзительного осознания. Парень ведь корону-то не ради их Клятвы из Ангбанда пер. Он её для дочерей принес. Этот безумный смертный из технологичного будущего, где их Сильмариллы были лишь строчками в книгах сказок, на самом деле принял это немыслимое проклятие Валиэ всем своим существом. Он эту извращенную шутку Йаванны посчитал своей семьей. Те две белобрысые девочки, рожденные от грязного насилия перед черным троном и священного мыслеобраза, были для него не позором и не ошибкой. Они были его детьми. И ради них, ради их будущего в этом чужом ему мире, он в одиночку пошел обратно в пекло и вывернул весь Ангбанд наизнанку, как старую рукавицу, нагнув и балрогов, и самого Темного Валу. Вот такие они, люди. Существа, лишенные бессмертия и валинорского величия, но способные ради своей крови сотворить то, перед чем пасовали боги. Феанаро медленно опустил корону на стол и посмотрел на пришельца уже не как на временного союзника — в его долгом, тяжелом взгляде выкристаллизовалось глубокое, безоговорочное признание равного. Того, кто тоже пошел бы на всё ради своих детей. Ощущать, что у рожденных тобой детей есть еще и... отец, было странно, почти до головокружения. Феанаро, всегда считавший себя единственной и абсолютной опорой для своей крови, сейчас смотрел на ухмыляющегося пришельца и молча переваривал эту правду. Этот жилистый парень в обгоревшей красной бандане сделал для новорожденных девочек по сути не меньше, чем сам король, если не больше. И для самого Феанаро заодно, просто походя. Пришелец устроил весь этот ангбандский шантаж, снял с повестки дня грядущую братоубийственную резню из-за сопоставленных дат и забрал величайшие Камни Арды. Сильнее всего дух короля обжигала мысль о том, как это было сделано. Смертный без единого удара меча унизил Моргота по полной, превратив Черного Врага в жалкое посмешище, обобранное собственными генералами ради пьяного спора. Феанаро долго молчал, слушая, как шаги сыновей и Нолофинвэ затихают в глубине лагеря. Когда полог шатра окончательно закрылся, отрезав их от внешнего мира, король нолдор медленно подошел к столику, взял тяжелую железную корону и бережно перенес её в глубь покоев. С тихим стуком он опустил венец Врага на деревянный сундук, стоявший прямо у изножья широкой колыбели. Три Сильмарилла вспыхнули в полумраке, ровно и мягко озаряя своим первозданным светом золотистые волосы спящих девочек. Феанаро повернулся к парню, который уже устало стянул с головы свою прожженную бандану и теперь просто сидел на краю ложа, вытянув ноги. Король подошел ближе и посмотрел на него сверху вниз — долго, открыто, без тени королевского превосходства или прежнего валинорского пафоса. — Ты принес им лучшее изголовье, какое только можно было найти в Арде, — негромко и глухо произнес Феанаро, и его голос прозвучал удивительно мягко, без единого укола. — Но Камни — это лишь стекло и свет. Самое ценное, что они сегодня получили, это осознание, кто их отец. Король сделал шаг в сторону, освобождая проход к колыбели, и едва заметно кивнул парню, приглашая его подойти ближе к спящей двойне. — Я думал, что проклятие Кементари — это мой личный, вечный крест, который сожжет меня изнутри, — тихо продолжил создатель Сильмариллов, и в его глазах отразилась глубокая, выстраданная мудрость. — Но ты вывернул этот кошмар наизнанку. Ты сделал их своей семьей, парень. И пока ты жив, Ангбанд никогда не сможет сделать их существование позором. Иди сюда, посмотри на них. Они похожи на тебя... у них твое упрямство. Парень молча поднялся, его зубы больше не скалились в привычной ухмылке. Он осторожно, стараясь не звенеть карманами и заклепками своих диковинных штанов, подошел к краю люльки, где под мягким сиянием великих Камней тихо посапывали две золотоволосые принцессы нолдор. Попаданец осторожно опустился на корточки перед колыбелью, боясь даже вздохнуть, чтобы не разбудить девочек. Он бережно, самым кончиком пальца коснулся крошечной, теплой ладошки одной из малышек. Девочка во сне забавно сморщила носик и крепче ухватилась за его палец. — Ну надо же, — совсем тихо, без привычного шутовства проворчал парень, и его мысленный голос в осанве прозвучал на редкость растерянно. — Реально блондинки. Феанаро тихо присел рядом на край ложа, подперев подбородок ладонью и не сводя глаз со спящей двойни. — Сила Кементари не порождает уродства, — негромко отозвался король нолдор. — Она Дарительница Плодов. Она сотворила форму из того чистого образа, который плавился в твоем разуме, а не из орочьей шкуры, в которую тебя заперли. Малышки безупречны. Но их пламя... я чувствую, что оно чуждо этому миру. В них есть искра чего-то, чего Арда еще не знала. — Это они в меня, — парень криво ухмыльнулся, наконец отнимая палец и усаживаясь прямо на ковер у колыбели. — У нас на Земле магии не было, зато упрямства и цинизма — хоть залейся. Слушай, Феанаро... А ведь Моргот теперь точно умоется. Он-то думал, что держит тебя за горло этим письмом к Ноло. А вышло, что его собственные генералы нагнули. — Он затаится, — согласился Феанаро, и его взгляд на мгновение стал жестким, устремленным на лежащую рядом железную корону. — Без Камней и без авторитета среди своих тварей он слаб как никогда. Ты лишил его главного оружия — страха, которым он сковывал сердца. Но что теперь делать с Камнями? Мои сыновья... их Клятва до сих пор требует Сильмариллы. А ты принес их как наследство для дочерей. Парень поправил красную бандану на затылке и устало зевнул, откидываясь спиной на деревянный сундук. — Ой, да ладно тебе. Твои парни, конечно, психи те еще — вон как Келегорм за саблю хватался, я думал, мне точно хана. Но они своего папу любят больше, чем эти блестяшки. К тому же, Камни-то уже здесь. Клятва исполнена, по сути. Камни у тебя? У тебя. А то, что они в девичьем приданом числиться будут — так это технический нюанс. Пусть попробуют у сестер хоть одну бусину отобрать, их Маэдрос сам на ремни порежет. — Значит, мы оставим их здесь, — тихо подытожил король нолдор, переводя взгляд на мягкий свет Сильмариллов, озаряющий золото детских волос. — Пусть свет Амана хранит их сон. А завтра... завтра ты покажешь мне, как устроен твой «шутер». Раз уж нам не нужно больше спешить с кремниевыми чипами, мы сделаем эту ловушку идеальной. — Договорились, — парень закрыл глаза, окончательно проигрывая битву с усталостью прямо на полу королевского шатра. — Только чур, дизайн уровней за мной. Я Морготу такую графику нарисую — Валинор обзавидуется... * * * Феанаро лежал на походном ложе, устремив неподвижный взгляд в потолок шатра, где лениво дрожали отсветы трех Сильмариллов. Камни, покоившиеся на тяжелом сундуке, дышали ровным, холодным сиянием Амана, выхватывая из темноты контуры деревянной колыбели. Рядом, прямо на ковре, свернувшись калачиком, спал этот безумный смертный. В шатре царила глубокая ночная тишина, но в разуме короля нолдор мысли прокручивались медленно и последовательно, выстраивая одну пугающую логическую цепочку за другой. Феанаро смотрел на спящего и тихо, почти беззвучно спрашивал себя о вещах, которые до этой ночи не смел облечь даже в мысленный шепот. Сначала он посмотрел на Камни. Почему этот безумный смертный их вернул? Зачем он в одиночку пошел в самое пекло, вывернул Ангбанд наизнанку и принес величайшее сокровище эльдар сюда, к колыбели девочек? Феанаро вспомнил его дневную шутку на берегу. Тот красноречивый, долгий взгляд на его новые... формы, кару Йаванны, а затем это нелепое, брошенное с ухмылкой: «У тебя офигенно красивые... глаза». Тогда это казалось обычным циничным стёбом, но теперь король начал понимать скрытую суть этого фарса. Ведь за всё время, что прошло после того страшного подъема в башню Тангородрима, смертный ни разу к нему не полез. Ни единым жестом, ни единым намеком он не нарушил границ, хотя в их тяжелом ночном разговоре честно признался, что его «не отпустило», что его тело до сих пор слепо реагирует на близость эльда. И при этом парень первым заметил его скрываемую боль. Он пришел в его шатер и бережно лечил его. Только лечил, не позволяя себе ничего лишнего. Но как он обуздал свои склонности, самим же Феанаро в нем зароненные в тот злополучный день перед черным троном? И обуздал ли он их вообще? Король пристально вгляделся в отмытые черты спящего лица. Это настойчивое желание «стать менее противным», ради которого парень неделями жег кожу химикатами и спиливал клыки. Только ли для того, чтоб не третировать эльдар и не быть мишенью? Кого он позвал первым делом в свой шатер, чтобы показать результат своего преображения? Он позвал его, Феанаро. А что, если он… всё еще хочет? Хочет исступленно, дико, каждый божий день, но просто молчит, запечатав эту страсть внутри себя? И тут Феанаро впервые подумал о своих собственных желаниях. Всю свою жизнь он шел за тем, чего страстно вожделел его дух. Хотел создать чудо — и создал его в Сильмариллах. Вот они, лежат прямо перед ним, первозданно сияя в полумраке шатра. Всё, к чему стремилась его неукротимая воля, было исполнено. Но... он хотел вернуть Камни любой ценой — и ему помогли. Помог этот жилистый пришелец, который сейчас спал у его ног. Тот самый, кто знал о неутоленном, пробужденном желании куда больше самого Феанаро… Каково пришельцу было жить с тем, что осталось с изнанки их побед? С тем, что в этом парне тогда, в Ангбанде, он, Феанаро, разбудил запретные, неисполнимые желания? Он, эльдарский король, ради своих целей раздраконил смертного... желать — слепо, мучительно, каждый день — на виду у всех, под спудом орочьей природы. А парень ведь ни за что не признался бы. Он продолжал упрямо прятаться за свой бронебойный, циничный стёб, переводя всё в шутку. «Ради твоих... глаз», — вспомнил Феанаро его дневные слова на берегу, и теперь этот фарс виделся королю совсем иначе. И всё, что было принесено из Тангородрима, весь этот безумный штурм цитадели в одиночку — парень преподнес якобы только дочерям. Наследство, приданое, защита... Красивая, благородная ширма. Красоту на свою уродливую орочью тушу парень наводил не для того, «чтобы эльдарские патрули из кустов случайно не пристрелили». Феанаро пристально вгляделся в отбеленные, ровные черты спящего лица, на чисто вымытую кожу без единой бородавки. Смертный истязал себя едкой химией и спиливал клыки лишь ради одного — чтобы стать хоть немного менее противным. Чтобы не просто эльдар в целом, а кто-то один единственный, значимый, не испытывал к нему удушающей брезгливости при каждом взгляде. Парень хранил истинное, глухое молчание о своем настоящем желании. И судя по его железной, упрямой породе, он молчал бы так до самого конца своей короткой смертной жизни, никогда не переступая черту. Если бы Феанаро сам прямо сейчас, в этой звенящей ночной тишине, не догадался, насколько исступленно, дико и преданно его всё еще хотят. Ментальный фон спящего пришельца, освобожденный от дневного контроля и стёба, мягко пульсировал в осанве, выдавая ту самую глухую, запечатанную страсть, которая родилась на каменных плитах перед черным троном. Орочья плоть под заклепками штанов слепо реагировала на близость эльфа, но дух парня плавился от чистого, сокрушительного человеческого обожания, превращавшего его похоть в священный огонь. Это желание горело в нем ровно, неостановимо и жгуче. Перед осознанием этой правды бледнел весь валинорский пафос. Феанаро бесшумно спустил ноги с ложа и опустился на ковер рядом со спящим, готовый разбудить его и прервать это затянувшееся молчание. Но его пальцы так и замерли над виском спящего парня, едва ощущая исходящее от него живое, ровное тепло. Феанаро колебался. Ему-то тогда, пока он отчаянно изображал Йаванну перед черным троном, было только больно. Ну ничего иного в застенках Ангбанда не было — лишь разрывающий дух стыд, удушающая брезгливость и дикий, пронзительный страх за жизнь Маэдроса. А может ли теперь всё быть иначе? Готов ли он, величайший и горделивейший из эльдар, пройти снова через этот разрушительный, выжигающий душу опыт, который однажды уже переломал всю его природу? И может ли этот новый опыт стать иным — чистым, добровольным, лишенным ангбандской грязи и чужого глумления? И именно в этот миг, глядя на лежащую на сундуке железную корону, Феанаро вдруг подумал о том, на какой немыслимый, запредельный риск пошел этот смертный. Сунуться обратно туда, в самое логово Врага, где ты уже однажды обманул Отца Лжи. Сначала ментально, запутав его в открытой книге своих мыслей так, что тот ничего кроме пошлых картинок не высмотрел, а потом украл у него двух ценнейших пленников, его злейших врагов. Да, орков в Ангбанде никто «не считал», но, открываясь Готмогу, парень стоял на бритвенной грани предельного риска. Он ведь сам, добровольно заявил о себе Повелителю Балрогов, рискуя быть мгновенно уничтоженным. А то, как он в итоге «нагнул» Врага, вынудив его собственных генералов силой отнять у него корону? Это была месть. Истинная, роскошная и полная месть за всё, что произошло тогда у черного трона. Так изощренно и тотально унизить Моргота, превратив его в трусливого должника, надо было суметь. В Феанаро, всегда ценившем масштаб чужих деяний, созрело яростное, обжигающее восхищение этим нереальным храбрецом. И это было не просто восхищение мастера перед чужим искусством. Это было нечто куда большее. Яркое, неостановимое желание прикоснуться к чужому огню, который оказался ничуть не меньше его собственного — такого же яростного, гордого и разрушительного для врагов. Готов ли он был своей собственной рукой выпустить подспудных демонов страсти из того, кто так тяжело, но надежно замуровал их в себе ради его же покоя? Готов ли был выйти им навстречу, полностью открывшись, сбросив вековую царственную броню и оставшись беззащитным перед чужим вожделением? И главное… готов ли он был загореться сам? Не откликнуться из жалости или благодарности за возвращенные Сильмариллы, а вспыхнуть настоящим, встречным огнем? Тем самым нещадным, яростным пламенем своего феа, которое всегда требовало от него идти до самого конца, выжигая любые сомнения? Феанаро глубоко, прерывисто вздохнул, чувствуя, как внутри его изменившегося тела под воздействием этих мыслей начинает медленно, но ощутимо подниматься незнакомая, томительная волна ответного жара. Страх перед прошлым отступал, уступая место его извечной, неукротимой жажде познания неизведанного. Тонкие пальцы короля наконец преодолели последний сантиметр и мягко, решительно легли на висок пришельца, посылая в его разум пробуждающий импульс.