Неразменная монета

Валютой Северного Королевства, вопреки всеобщему мнению, были не только кровь и слезы, но и печи длительного горения, использовавшиеся практически повсеместно, и тихие сказки в отзвуке теней, рассказываемые загадочным шепотом пращуров, были и наставления от старших – туда не ходи да того не делай. Банк Снежной не разменивал монет – все прекрасно об этом знали, а потому и деревенские присказки старались передавать исключительно из уст в уста за бутылкой огненной воды, сохраняя древние предания, поговорки и традиции. Однако не все скроешь даже за самым надежными дверьми. Маска, словно детская игрушка, опасно накренившись, валяется на краю стола. В гнетущей тишине темных балдахинов да редких свечей она кажется до странного чужеродной. Непослушный острый клюв ловит огненный отблеск подсвечника, и металлическая пластина отзеркаливает продолговатых солнечных зайчиков на противоположной стене. Они всегда вечеряют в этом противном безмолвии, периодически нарушаемом только визгливым звоном посуды. Дотторе думается о том, что вот у кого уж точно полно неразменных монет – так это у его незадачливого собеседника, который и слова проронить боится. Интересно, продавал ли он черных кошек на перекрестках в полночь? Хотя ему самому впору быть грациозным животным: изящный иссиня-черный волос плавной волной ниспадает на острые ключицы ровно до того момента, пока Девятый не делает быстрое движение головой – локон тут же опадает куда-то за спину. Горькая усмешка мягким пятном застилает истерзанное многолетними опытами и случайными шрамами лицо – где-то на подкорке рождается противная мысль, что Панталоне действительно был на месте бедной животинки. Дотторе себя одергивает: нет, не Панталоне. То был Феофан, который до сих пор прослеживался в каждой мельчайшей детали, в каждом жесте, каждом слове. Блестящие впалые глаза отражались в вечной фантасмагории гнилой еды –  думал, что Зандик не видит, с какой тошнотворной придирчивостью он рассматривает каждый кусочек на серебряной вилке, елозит по тарелке с раздирающим душу скрипом, пока спаржа свисает меж зубчиков мертвой ношей, с поджатыми губами принюхивается к свежезаваренному чаю. Видел Зандик и до ужаса худые, тощие юношеские руки, сжимающие в тревожном сне парабеллум с вкрапленным глазом порчи. На каждой ладошке – паучья сетка из застарелых синяков и неглубоких шрамов, которые даже спустя года не сошли, а остались как постыдное напоминание, тщательно скрываемое плотными перчатками. Пусть это и не бросалось в глаза, но Зандик наизусть знал нервную мелодию, настукиваемую длинными красивыми пальцами на светских раутах. Он видел, подмечал, записывал, но молчал. Они вообще редко говорили, полагаясь на неловкие касания, обжигающее дыхание и тихие смешки. Дотторе не может быть рядом постоянно, однако дарит себя по частицам, оседая невидимой дымкой в мелочах. Ткань обволакивает чужие ладони почти что невесомо, мягко укрывая уродства прошлого нежным слоем шерсти. Больше никаких ожогов и аллергий: он все досконально проверил. На прикроватной тумбе все еще валяется самозарядный пистолет, но теперь рядом обязательно стоит мятный чай – правда, под роскошной постелью все еще самозабвенно валяются осколки прошлого стакана и давно остывшая гильза. Это не то, с чем можно справиться в одиночку. Эти паттерны хуже самой въедливой болезни – за столько веков они вросли корнями в саму суть сознания, что их теперь не вырезать никакими скальпелями и даже не подковырнуть тончайшей из игл. Дотторе знает, что Панталоне зовет их слабостями и отмахивается, словно бы от назойливой мухи, делает вид, что не замечает, но почему-то продолжает отказываться ужинать из своих вычурных позолоченных тарелок. И от этого осознания что-то противное, давно забытое неприятно скребет по каждой извилине, заставляя губы дрожать при каждом касании. Звук – непривычный компаньон в компании Девятого предвестника, а потому с непривычки он кажется третьим лишним в комнате. Доктор слегка ведет плечом, заталкивая недавние размышления куда подальше в потемки сознания – потом подумает, и пустыми красными глазницами смотрит на перевернутую тарелку на полу. За закрытыми дверьми он всегда такой. Его нервы – ни к черту, он трещит по швам – Второй слышит – от злости и бессилия перед самим собой. Нервозность, словно шелковая лента, связывает между собой всю эту яичную скорлупу только за тем, чтобы потом разломать с удвоенной силой. Слышится приглушенный щелчок, а затем к потолку веселой змейкой вьется серый дым. Панталоне откидывается на спинку резного стула, покачиваясь – того и гляди свалится. В темноте комнаты чужое выражение лица практически невидно, только одинокий луч лунного света выхватывает блеск множества колец. Старший поднимается из-за стола, когда мысль сама собой делает круг, возвращаясь к черным кошкам и неразменным монетам. Легкие шаги коротко и беззлобно разносятся по огромному помещению, отражаясь от горящих огненных свечей и начищенных подносов. В народе бытовало мнение, что, продав в полночь кошку на перекрестке, можно заполучить волшебную монету, которая вернется к тебе после любой растраты. Сколько таких неразменных копеек было у Панталоне? Две, три, десять? Он не знал. Но где-то в глубине души Зандика теплилось наивное, может даже детское желание. Оно согревало его непогожими вечерами за бутылкой хорошего ликера в приятной компании, подстегивало искать новые способы нахождения бессмертия, заставляло бережно чинить цепочку для чужих очков. Дотторе, спиной чувствуя на себя внимательный лиловый взгляд, устраивается за огромным роялем, любовно оглаживая пальцем каждую клавишу. Музыка льется из-под его рук совсем плавно, не спеша наполнять комнату. Кажется, это что-то из отечественного. Может быть, Рахманинов? Панталоне прислушивается, стряхивая пепел, цепляясь глазами за сильные мышцы чужой спины. Мелодия расслабляет, акупунктурой вводя по истощенным нервам безмятежность. Он даже позволяет себе ненавязчивым движением подпереть рукой подбородок, внимая творцу. За закрытыми дверьми можно позволить себе чуть больше капризов – здесь хорошо, спокойно, размеренно. Затишье ощущается долгожданным глотком воздуха спустя несколько недель нервозов и тревог. За время отсутствия, Доктор похорошел – будто бы шире стали чужие плечи да вытянулась голубая макушка. Девятый улыбается одними кончиками губ, пока он упоенно рассматривает компаньона, сигарета успевает истлеть, так что приходится откинуть ее в пепельницу, поудобнее устраиваясь на стуле. Среди деревенских рассказывали разные байки про Дотторе, но он не верил ни одной. Не просто так, из зловредности, а потому что сам не понаслышке знал все и даже больше. Он смутно помнил и едкий запах хлора лабораторий, и страх в собственных глазах, и множество шприцов под переплетением вен. Но еще Феофан помнил и чужие блестящие глаза под сенью вечнозеленых елей, помнил и кроткие поцелуи на тыльной стороне ладони, и неловкие губы на шрамах. И он не знал, что делать с этим теперь, когда обстоятельства были сильнее них. Сомнения кусали его, вгрызаясь в воспоминания и откалывая от них по кусочку. Слишком много пройдено было рука об руку, чтобы сдаваться теперь на половине пути. Жаль, что мгновения нельзя запечатать навечно в капсулу времени. Наверное, таков уж их путь – суровый, безжалостный, но все еще по-детски неискушенный и ребяческий. Вся их жизнь словно бы насмешка судьбы: идиотские противоположные имена, бесконечное огнище жестокости, ложь и фальшь. Перечислять можно сколько угодно – от пустых слов ничего не измениться. Однако Панталоне точно знает, что Банк Северного Королевства не разменивает деньги. И у него есть своя собственная, драгоценная и неотделимая монета, которую он холит и лелеет. Ласкает, легкомысленно и беспечно закрыв глаза на все последствия. Музыка прекращается ровно в тот момент, когда Девятый поднимается со стула. Шуба съезжает с плеча и остается лежать бесформенной кучей где-то около раздавленных каблуком осколков тарелки. Каблуки стучат похоронным маршем во вновь образовавшемся затишье. Дотторе недвижим, словно давно застывшая статуя. Кажется, если прислушаться, то можно явственно услышать, как сердце отбивает ритм подстать чужим ботинкам. Руки в плотных перчатках обвивают широкие плечи, мягко надавливая на чувствительные точки, заставляя сбросить напряжение после игры. – Я… правда скучал. Прости. – в конце голос все же предательски дрожит, и Феофан закусывает и без того истерзанные губы. Но Зандик чувствует, сколько невысказанного, болезненного и мучительного кроется за этими тремя простыми словами. А еще он знает, с каким трудом они даются тому, кто привык всю жизнь нести тяжесть бремени в одиночку. Кивает, прикладывая губы к чужой руке. Может быть, у них осталось не так много времени, но время – деньги, а как известно, у Управляющего Банком Северного Королевства есть только одна неразменная монета.