Положение о неприкосновенности частной жизни

***

Квон Джиён впервые позвонил Чхве Сынхёну в два часа ночи с формулировкой «Ты умеешь делать вид, что тебе не всё равно?» Сынхён тогда сидел над стопкой эссе о корейской войне, пил кофе, который уже пахнул резиной, и выглядел ровно настолько разбитым, насколько может выглядеть мужчина под сорок, чей единственный роман за последние три года случился с электрической зубной щеткой. – Уточни вопрос, – сказал он. – Моя мать приезжает через две недели. – Голос Джиёна был низкий, усталый, с той интонацией, которой люди признаются в чем-то постыдном. – Она думает, что у меня есть парень. Я ей соврал. Полгода назад. Сказал, что я в отношениях, потому что она довела меня до ручки вопросами. – И ты хочешь, чтобы я… притворился? – Ты единственный, кто не начнет задавать лишних вопросов. Сынхён посмотрел на эссе. На чашку. На свою жизнь, которая сузилась до размеров письменного стола и запаха чужого кофе. – Хорошо, – сказал он. – Но я дорогой. – Договорились. Они не обсуждали детали. Не репетировали. Не придумывали историю знакомства. Джиён просто прислал ему адрес и написал: Будь дома к семи. Мама готовит пянсу, так что сделай вид, что тебе нравится. Сынхёну не пришлось делать вид. Пянсу была отвратительная – слишком соленая, с рыбой, которая пахла так, будто ее выловили из сточной канавы. Но он съел две порции, потому что мать Джиёна смотрела на него с таким облегчением, словно он спас ее сына от неминуемой гибели. – Ты слишком худой, – сказала она, подкладывая ему третью. – Джиён, почему ты его не кормишь? – Он репетитор, мама. Он весь день на ногах. – Вот именно. Ему нужны силы. Сынхён сидел на маленькой кухне, слушал, как они переругиваются, и вдруг понял, что это – самое близкое к дому, что у него было за последние пять лет. Джиён почти не смотрел на него. Только раз – когда мать вышла за салфетками – Коснулся его колена под столом. Тепло через джинсы. И сразу убрал. Сынхён тогда подумал: «Черт. Он слишком хорош в этом притворстве».

***

Через неделю они встретились, чтобы «скорректировать легенду». Джиён предложил бар. Сынхён предложил свою квартиру, потому что в баре слишком светло, а в его квартире – мягкие диваны и приглушенные лампы, под которыми даже самая фальшивая улыбка выглядит правдой. – Итак, – Джиён сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и вертел в руках бокал с водой. – Мы должны договориться о деталях. Сколько мы «вместе»? Как познакомились? Почему я тебя никому не показывал? – Потому что ты ревнивый. – Сынхён развалился на диване напротив. – А я слишком хорош собой, чтобы рисковать. Джиён моргнул. Потом рассмеялся. Сынхён никогда не слышал его смеха. Только телефонные звонки с запросом «сделай одолжение». Только сухие отчеты о работе юриста. Только усталое «спасибо, ты меня выручил». Этот смех был другим. Громким, неловким, чуть истеричным. Таким, каким смеются, когда внезапно понимают, что другой человек – тоже живой. – Ты невыносим, – сказал Джиён, вытирая глаза. – Это входит в стоимость моих услуг. – А правда. Сколько я тебе должен? – Нисколько. – Что? Сынхён пожал плечами. – Я передумал. Дорого – это когда тебе платят. А я хочу посмотреть, как твоя мать будет хвалить мои таланты на семейном ужине. Джиён замолчал. В комнате стало тихо. Так тихо, что Сынхён слышал, как в соседней квартире кто-то включает чайник. – Ты странный, – сказал Джиён наконец. – Это тоже входит в стоимость. Они сидели в этой тишине. И Сынхён понял, что больше не хочет, чтобы Джиён уходил. Поэтому он не стал этого говорить. Они выпили воду. Обсудили, что Джиён подарил ему на годовщину (книгу, потому что «ты же репетитор, ты любишь читать» – хотя Сынхён ненавидел читать, но теперь собирался купить эту книгу и сделать вид, что перечитал её трижды). Договорились, что познакомились в кофейне (Джиён уронил телефон, Сынхён поднял, и их пальцы встретились – банально, но матери нравится банальное). Когда Джиён встал, чтобы уходить, Сынхён сказал: – Ты можешь остаться. – Зачем? – Чтобы попрактиковаться. – Сынхён не моргнул. – Ты должен уметь быть рядом со мной. Не отстраняться, когда я касаюсь. Не делать лицо, будто я собираюсь тебя ограбить. Это называется интимность, Квон Джиён. Попробуй. Джиён стоял у двери. Высокий, напряженный, с руками, спрятанными в карманы брюк. – И как ты предлагаешь практиковаться? Сынхён похлопал по дивану рядом с собой. – Садись. Джиён сел. Он сел ровно в том месте, где диван проминается под весом. Ближе, чем нужно. Дальше, чем хочется. – Смотри на меня, – сказал Сынхён. – Я смотрю. – Нет. Ты смотришь сквозь меня. Как на клиента. А надо смотреть так, будто я – единственный человек в комнате. Джиён выдохнул. Медленно, со скрипом, как механизм, который не смазывали годами. Потом повернул голову. И посмотрел. Сынхён забыл, как дышать. Потому что этот взгляд был слишком тяжелым. Слишком настоящим. Слишком похожим на то, за что люди платят терапевтам и бутылкам виски. – Так лучше? – спросил Джиён. – Нет, – честно ответил Сынхён. – Теперь я боюсь, что мы переигрываем. – Переигрываем? – Да. Потому что если ты будешь так смотреть на меня при твоей маме, она решит, что мы поженимся на следующей неделе. Джиён снова рассмеялся. Ближе. Громче. Его плечо коснулось плеча Сынхёна. Сынхён не отодвинулся. И Джиён не отодвинулся. Они сидели так, соприкасаясь от плеча до локтя, и молчали. И в этом молчании было что-то такое, от чего у Сынхёна зачесались пальцы – хотелось коснуться его шеи. Проверить, такой же там пульс, как у него самого. Он не коснулся. Еще не время.

***

Ужин с матерью прошел как по маслу. Сынхён улыбался, помогал мыть посуду, рассказывал байки про учеников, которые путают «страдать» и «сторожить». Мать Джиёна смотрела на него влюбленными глазами. Джиён наблюдал со стороны – с той странной, почти осязаемой нежностью, от которой у Сынхёна начинало покалывать в затылке. Когда мать ушла спать, они остались вдвоем на кухне. Джиён мыл тарелки. Сынхён вытирал. – Ты хорошо справился, – сказал Джиён в раковину. – Это моя работа. – Теперь это не работа. Сынхён замер с полотенцем в руках. – Что? – Я сказал матери, что мы расстались. – Зачем? Джиён выключил воду. Повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза – нет. В глазах был пожар, который он пытался залить собственной выдержкой. – Потому что я не могу больше притворяться. Сынхён положил полотенце на стол. – Хорошо. Тогда я пойду. Он сделал шаг к выходу, но Джиён перехватил его за запястье. Сильно, почти больно. Пальцы длинные, горячие, влажные от воды. – Я не про то, – сказал Джиён. – Я про то, что я больше не хочу делать вид. Я хочу, чтобы это было по-настоящему. В комнате не работала вентиляция. И воздух стал густым, как сироп. – Ты уверен? – спросил Сынхён. – Нет. – Джиён усмехнулся. – Я юрист. Я никогда ни в чем не уверен. Но я знаю, что если ты сейчас уйдешь, я пожалею об этом дольше, чем проживу. Сынхён выдохнул. Потом шагнул вперед и поцеловал его. Поцелуй был неловким. Потому что они не репетировали этого. Потому что у Джиёна губы оказались мягче, чем ожидалось, и он дышал носом, как будто боялся пропустить кислород. Потому что Сынхён был выше на тринадцать сантиметров, и Квону пришлось встать на носки. Это было смешно. Это было так смешно, что Джиён отстранился и засмеялся в его губы. – Ты маленький, – сказал Чхве. – А ты слишком высокий, чтобы жаловаться. – Я не жалуюсь. – Тогда наклонись. Сынхён наклонился. Второй поцелуй был лучше. Глубже. С языком, который пробовал на вкус – соль, чеснок, отчаяние. Джиён запустил руки в короткие волосы Чхве и потянул, заставляя запрокинуть голову. – Я хочу тебя, – сказал Сынхён в его шею. – Не здесь. Не на кухне, где спит твоя мать. – Тогда поехали ко мне. – У тебя чисто? – Юрист, Сынхён. У меня стерильно. Джиён кивнул. Схватил ключи. Через десять минут они уже сидели в такси, а мать спала в своей квартире, даже не подозревая, что её сын только что разрушил их деловой договор.

***

Квартира Джиёна пахла деревом и пустотой. Бежевые стены. Ни одной фотографии. Холодильник с заказанной едой на неделю. Кровать такая большая, что на ней можно было потеряться. Джиён стоял посреди спальни, засунув руки в карманы, и выглядел так, будто его сейчас будут судить за преступление, которого он не совершал. – Ты нервничаешь, – заметил Сынхён, закрывая дверь. – Я не нервничаю. – Ты кусаешь губу. Джиён перестал кусать. – Это… – Не объясняй. – Сынхён подошел ближе. На шаг. Еще на шаг. – Ты можешь сказать «нет» в любую секунду. И я уйду. Без обид. Без вопросов. Просто уйду. Джиён посмотрел на него сверху вниз. – А если я не хочу, чтобы ты уходил? – Тогда скажи мне, чего ты хочешь. – Я хочу, чтобы ты делал со мной что хочешь. – Джиён сглотнул. Кадык дернулся. – Я хочу не думать. Хотя бы один раз в жизни. Просто чувствовать. Сынхён кивнул. Потом опустился на колени. – Что ты делаешь? – голос Джиёна сел на полтона. – Ты говорил, не думать. Я помогаю. Он расстегнул ремень. Пуговицу. Молнию. Не торопясь, с той преувеличенной медлительностью, от которой каждая секунда растягивается в резину. Джиён дышал так часто, будто пробежал марафон. – Сынхён… – Тш-ш. Я здесь. Он стянул брюки вместе с бельем – одним движением, неловким, но настойчивым. Кожа Джиёна была горячей, бледной, с дорожкой темных волос ниже пупка. Сынхён провел носом по внутренней стороне бедра. Джиён выгнулся. – Боже… – Меня зовут Чхве Сынхён. Запомни на будущее. Он прижался губами к основанию члена. Не беря в рот. Не облизывая. Просто дыша – горячо, влажно, с той интонацией, которая говорит «я никуда не спешу». – Ты издеваешься, – простонал Джиён. – Нет. Я дразню. Это называется прелюдия. – Это называется пытка. Сынхён усмехнулся и наконец коснулся языком. Джиён замер. Весь – от макушки до пяток. Превратился в статую, которая боится пошевелиться. Сынхён провел языком от основания до головки медленно, со вкусом, собирая капельки солевой влаги. – Расслабься, – сказал он, отстраняясь на секунду. – Ты не сломаешься. – Я не знаю… – Я знаю. Поэтому доверься мне. Он вернулся к делу. Взял в рот – сначала только головку, обводя языком чувствительный край. Услышал, как Джиён выдохнул так, будто его ударили под дых. Углубился. Позволил члену скользнуть глубже, пока не уперся в небо. Джиён застонал. Громко, беззащитно, со стыдом, который превращался в удовольствие прямо на глазах. Его руки упали на плечи Сынхёна. Не направляя. Не толкая. Просто касаясь – будто проверяя, что Сынхён настоящий. Сынхён двигался медленно. Сосредоточенно. Как на экзамене, где единственный вопрос – «Как сделать так, чтобы этот мужчина забыл свое имя?» Он отстранялся, чтобы обвести языком вену на нижней стороне. Снова брал глубоко. Сжимал пальцами основание, когда чувствовал, что Джиён слишком близко. – Не надо… – прошептал Джиён. – Я хочу… – Что ты хочешь? – Я хочу… Черт. Я не умею это говорить. Сынхён поднял голову. Губы мокрые, глаза темные. – Скажи как юрист. Сухим языком. Факты. Джиён закрыл лицо ладонями. – Я хочу, чтобы ты меня вылизывал. Там. Где «там» – не уточнил. И не нужно было. Сынхён помог ему лечь на кровать. Медленно, будто Джиён был сделан из стекла. Стянул брюки окончательно, отбросил их в сторону вместе с трусами. Развел его ноги – длинные, сильные, с темными волосами на внутренней стороне бедер. Джиён дрожал. Не от холода. Оттого что на него смотрели. Изучали. Оценивали – не как документ, не как исковое заявление, а как единственное, что имеет значение в этой комнате. – Ты красивее любого закона, – сказал Сынхён. – Это комплимент? – Это факт. Он наклонился. Коснулся губами входа – сморщенного, розового, пульсирующего от напряжения. Лизнул раз – пробуя на вкус мыло и кожу и ту самую, неизбежную человеческую тепло. Лизнул второй раз – шире, настойчивее, заставляя Джиёна вцепиться в простыни. – О господи, – выдохнул Джиён. – Не господи. Сынхён. Он работал языком так, будто учил этому всю жизнь. Круговыми движениями вокруг входа. Надавливая кончиком языка прямо на сфинктер. Проникая внутрь – на сантиметр, не больше, но достаточно, чтобы Джиён заскулил как щенок. Сынхён обхватил его член рукой – не дроча, просто сжимая в ритме каждого движения языка. – Ты… Ты можешь… глубже, – выдавил Джиён. – Могу. – Сынхён поднял голову. Взгляд масляный, тяжелый. – Но я не буду. Потому что я хочу, чтобы ты помнил это завтра. Когда будешь составлять договоры. Когда будешь пить свой дурацкий кофе в одиночестве. Ты вспомнишь, что кто-то когда-то вылизал тебя до полусмерти и не попросил ничего взамен. – Это шантаж. – Это любовь. Разницу чувствуешь? Джиён не ответил. Потому что Сынхён вернулся на место. На этот раз жестче. Глубже. Язык проникал внутрь, растягивая, смазывая, заставляя мышцы расслабляться с каждым движением. Сынхён зарылся лицом между его ягодиц, дышал тяжело, с хрипом, будто сам получал от этого не меньше удовольствия. Джиён кончил не от стимуляции члена – он вообще не трогал себя. Он кончил от языка. От того, как Сынхён лизал его изнутри. От того, как его имя срывалось с чужих губ между одним движением и другим. Сынхён поймал его семя на язык и поднял голову, облизываясь. – Ты… – Джиён не мог говорить. Легкие отказывались работать. – Я говорил, я дорогой. – Сынхён улыбнулся – криво, довольно, по-мальчишечьи. – Но с тебя – пожизненная подписка. Он поднялся, лег рядом, прижался всем телом. В одежде – джинсы натирали, футболка сбилась. Но снимать не хотелось. Джиён перекатился на бок, уткнулся лицом ему в шею. – Ты не кончил. – Я кончу в следующий раз. – Когда? Сынхён поцеловал его в макушку. – Когда перестанешь притворяться. И начнешь просто быть. Джиён молчал. За окном светало. Где-то внизу залаяла собака. Где-то наверху кто-то включил душ. А они лежали на смятых простынях – юрист и репетитор, двое мужчин под сорок, которые слишком долго притворялись, что не хотят друг друга. Джиён заснул первым. Сынхён смотрел на его ресницы – длинные, темные, почти неприличные для взрослого мужчины – и думал: «Черт. Я влюбился в собственный фейк». Это было смешно. Это было так смешно, что он чуть не разбудил Джиёна своим дурацким смехом. Но не разбудил. Потому что завтра нужно будет притворяться снова. Но только уже не перед мамой. А перед всем миром.

***