Осколки стекла

      Залы Заполярного дворца тонули в предрассветных сумерках, в тот краткий час, когда синева снега снаружи сливается с мертвенной чернотой камня внутри. Панталоне шел по длинной галерее, и шорох его тяжелых одежд, отороченных мехом, казался здесь святотатством. Конечно, он привык к холоду Снежной, но сегодня его бил озноб, который не могла унять ни одна шуба.       Панталоне невольно коснулся пальцами нагрудного кармана, где лежал ключ от потайного сейфа с записями Зандика, и этот холодный металл, ощутимый даже сквозь плотную ткань, стал проводником в прошлое. Стоило ему на мгновение прикрыть глаза, отдаваясь тягучей тишине галереи, как перед внутренним взором с пугающей отчетливостью развернулась та самая сцена.       Регратор тогда позволил себе редкую слабость. Это был восемьдесят пятый день рождения Дотторе - дата, которую сам ученый наверняка счел бы статистической погрешностью. Панталоне решил не предупреждать его о своем визите; ему хотелось увидеть выражение лица старого друга, когда тот обнаружит на своем рабочем столе не отчеты о финансировании, а нелепый праздничный торт. Он шел в лабораторию, ведомый странным, почти забытым чувством долга перед человеком, который когда-то вытащил его из нищеты и сделал неуязвимым для течения времени. Он ожидал застать привычную картину: ворчливого Зандика, с головой зарытого в чертежи. Но реальность оказалась беспощадна.       Сегменты стояли над операционным столом плотной стеной, их маски тускло поблескивали в свете ламп. Когда они расступились, Панталоне узнал до боли знакомое лицо. Зандик лежал неподвижно; его плоть была вскрыта ровным, идеальным разрезом от ключиц до лобка, а Омега - венец его творения - держал в руках еще едва пульсирующее сердце своего создателя.       Панталоне онемел от неспособности поверить в то, что видели его глаза. Он молча оставил торт на заплеванной кровью тумбе и вышел прочь. В ту минуту скорбь по человеку, который дал ему всё, навсегда переродилась в глухое, въедливое недоверие ко всему, что носило лицо Дотторе.       Замедлив шаг, Панталоне замер перед высоким зеркалом, вглядываясь в собственное бледное отражение. Личные записи Зандика, спрятанные теперь под замком, были полны горьких пророчеств. Прайм писал, что Омега это квинтэссенция его эгоизма; хищник, не признающий долгов и считающий оригинал лишь досадной помехой. Панталоне понимал: теперь, когда Омега готовится к сожжению Ирминсуля, он, Регратор, становится лишней деталью в механизме, одержимом идеей божественности.       — Ты сегодня необычайно задумчив. Мысли о долгах мешают сну?       Голос Омеги разрезал тишину, словно бритва тончайший шелк. Из густой тени между колоннами выступил высокий силуэт. Он двигался плавно, почти бесшумно, а его присутствие ощущалось как тяжелое, тупое давление в висках.       — Я мог бы спросить тебя о том же, — отозвался Панталоне, не оборачиваясь. — Разве подготовка к «очищению» не требует твоего полного внимания?       Омега подошел ближе. Воронья маска скрывала глаза, но Панталоне чувствовал на коже его навязчивый, препарирующий взгляд.       — Все идет по плану, — мягко ответил сегмент, сокращая дистанцию до опасного предела. Его вежливость была чрезмерной, удушающей. — Но я поймал себя на мысли, что в новом мире, который я созидаю, будет слишком много лишнего шума.       Наконец, Омега оказался вплотную к нему. Панталоне ощутил исходящий от него холод и едкий запах хлорки. Сегмент медленно, почти ласково положил тяжелую ладонь на плечо банкира.       — Знаешь, — прошептал он, и пальцы в перчатке слегка сжались, сминая дорогую ткань пальто. — Зандик всегда обладал слабостью к эстетике. Он окружил себя красивыми вещами, чтобы не видеть собственного уродства. Ты был его любимой погремушкой. Самой дорогой, самой блестящей... но совершенно бесполезной без того, кто ею тряс. Ты красивая отвлекающая побрякушка, Панталоне. А я не люблю, когда в моей лаборатории что-то мешает сосредоточиться.       Все произошло мгновенно. Резкий, обжигающий толчок в грудь не сразу принес боль, сначала пришло лишь ошеломляющее чувство холода. Нож, скрытый в рукаве Омеги, вошел точно между ребер, пронзая сердце. Панталоне замер, его очки соскользнули с переносицы, а мир начал стремительно терять краски. Омега не отстранился; он продолжал держать его за плечо, поддерживая обмякающее тело в жутком, пародийном объятии.       — Не беспокойся о счетах, — прошептал Омега ему на ухо с неприкрытой, ликующей агрессией. — Этот долг я списываю лично.       Панталоне попытался что-то сказать, но изо рта толкнулась лишь теплая кровь. Последним, что он увидел, была неподвижная маска сегмента, в которой отразились первые лучи холодного, безразличного солнца Снежной.