Веретено

Как всё было хорошо раньше. Все вместе, счастливые и дружные. Дружные. Лара за годы позабыла значение этого слова — «дружба» — оно больше не идёт на язык, осталось в далёком светлом детстве, куда нет хода, сколько ни ищи. А ведь она пыталась: отвадить Гришку от складов, развеять мрачные мысли Стаха пустяковыми просьбами, сберечь памятные безделицы их маленьких приключений в жестяной коробке из-под печенья, чтобы позже пересматривать всем вместе, сохранить близость полуночными встречами у Корзинки... Не помогло. Без Артемия они трое словно осиротели.  — Нет. Учитель не посвящал в детали. Сказал, будем ждать тебя. Но ты не сильно-то торопился, да? Первое письмо он отправил тебе ещё в мае! — Идёт война, идиот. Как часто, по-твоему, до нашего города ходят поезда? — «Нашего»? Что это — в столице закончились развлечения, и ты от скуки вспомнил о дыре, из которой вылез?  — Я и не забывал. А ты, смотрю, гонора набрался. Раньше- — Много ты помнишь! «Посмотри! Посмотри же!! Это ведь наш Медведь!», — хочется закричать Ларе Стаху в лицо. Он, наверное, просто ещё не понял, не осознал, что всё — закончился долгий муторный сон, в котором они были обездолены и несчастны, теперь всё снова будет правильно!  — Как ты вообще мог поверить в то, что я убил отца?! Из всех людей. Мы же как братья с тобой были, Стах. Да я и считал тебя братом... — Может, тело и не убивал, но к его убийству ты всё равно причастен. Ты его доверие предал. Бросил его, когда он нуждался в тебе сильнее всего. Я был рядом всё это время, следовал за ним тенью, прошёл вместе Первую Вспышку. Был лучшим учеником и лучшим сыном, чем ты когда-либо. И всё равно Учитель видел наследником только тебя! Но ты так и не объявился. А он умер, не успев усыновить меня. Лара наблюдает за их перебранкой, по ощущениям, несколько часов. Когда утром передавала Медведю записку с одним из двоедушников с просьбой встретиться у Стаха, она уже предполагала, что разговор не будет лёгким. Не между этими двумя. Для Рубина отъезд Медведя стал настоящим ударом. Лара помнит, как первое время часто находила его по вечерам на станции — сгорбленную фигурку на фоне закатного неба…  Строго говоря, ей и самой есть, за что спросить с Медведя: за молчание, за то, что не приезжал, что за здоровьем своим, судя по заупокойной мине, не следит, и вообще за собой не следит. Мыслимо ли? В том же свитере приехал, дурень, который она ему много лет назад связала — вон, нитки торчат и горловина растянулась, хоть ещё двоих туда запихивай. За то, что скрытничает и не рассказывает, как жил всё это время, тоже спросить может. Да только пустое это всё. Медведь жив, он вернулся (вернулся, он вернулся, он правда вернулся), и есть ли хоть что-то важнее этого?    Лара поднимает глаза на Стаха, обычно тревожно-собранного, а сейчас размахивающего руками с бешеным выражением лица. Вспоминает, как долго она с Гришей обнимала Медведя на прощание в день его отъезда. Стах тогда не пришёл. — Тебе не по плечу бремя Учителя. Его наследство — не степняцкий мусор! Это его учение. Его жертва. Ты к такому не готов. Собирай вещи, возвращайся в город и живи дальше в своё удовольствие. Артемий не сможет такое понять — потому что другой. И потому, что тому, кто уходит, всегда легче того, кто остаётся.  Но Ларе так больно на них смотреть. Очередная ироничная ответка остаётся неозвученной. Спорить бессмысленно. Доказывать что-то — тем более. Не время сейчас и не место для подобного. У Артемия кровь шумит в ушах. Приятно осознавать, что хотя бы на злость он ещё имеет право.  — Хочешь занять моё место? Пожалуйста, — он резко выбрасывает вперёд руку под испуганный возглас Лары — думала, ударит? Дурочка — и с силой пихает Рубину сломанное веретено. Тот машинально прижимает предмет к груди. — Вот, Стах. Я отдаю тебе это веретено, а вместе с ним своё горе от потери отца, которого не видел много лет, и горечь от неслучившегося прощания, и печаль от предательства лучшего друга, дерущее горло, и ужас неизвестности, и кошмары, от которых нет спасения ни во сне, ни на яву, и страх ответственности за целый народ, и боль этого народа, которая ощущается, как своя собственная, которая выкручивает конечности и тянет жилы, и ужасы войны, и воспоминания о раненых, тех, кого не смог спасти, и ничем не смываемый запах крови, и все недоверчивые взгляды, взгляды, полные презрения, отвращения даже, да, и таких много — было и есть, представляешь? И бессилие своё отдаю тебе, и стыд, и вину за то, что не сберёг вас и бросил, и выжигающую душу злость на всемогущие, но не могущие Власти, которые не желают и пальцем пошевелить, чтобы спасти наш город, и снова страх — за вверенных детей, за друзей и недругов, за судьбу нашего поселения — у меня одних этих страхов на три жизни вперёд хватит, на всех хватит — за неправильные выборы, за наследие отца, за то, что подвёл его и не стал тем, кем он меня видел...  Артемий на секунду останавливается, переводит дух. Перед глазами плывут цветные пятна, как будто он долго смотрел на солнце. Установившуюся тишину рушит только собственное тяжёлое с присвистом дыхание — мерзавка-Чума таки добралась до своего менху. Артемий с шумом выдыхает и продолжает, вопреки желанию: — ... и ещё больше боли сверху отдаю тебе — неизбежного прощания с тем, кто за смешной отрезок времени стал всех дороже, и своего безнадёжного, глупого, уже сейчас разбитого сердца. Всё отдаю тебе, Стах, владей безраздельно. А ты, Форелька, извини. Не получилось у нас примирения. Говорит так — и уходит, ни на кого не глядя. Лара, всё это время обнимавшая себя за плечи, крупно вздрагивает от хлопка двери и заходится надрывным плачем. Рубин поворачивается к ней, смотрит пустым, ничего не выражающим взглядом, и крепче сжимает веретено. Кончик его колит до крови.