На кухне

Глава 1

Это проклятие – видеть её во снах. С презрением спрашивать: "Кем ты стала?", ранится об острый, как скальпель, взгляд, чувствовать тёплые пальцы на своей шее. Думать: "Она задушит при первой встречи". Не в объятьях, как раньше, нет. Просто задушит с криками: "Сдохни, тварь!", потому что такое нельзя простить. – Хуже войны с тобой... – Нет ничего страшнее? – охрипшим голосом спрашивает Росс, не давая Украине договорить. – Ты так ничего и не понял, да? Она хмурится, смотрит, как на дебила. Выпускает из лёгких дым. До войны она не курила, а теперь курит. Арбузный вейп пахнет, как жвачка Орбит в далёком детстве. В том детстве, где она ещё зовёт его своим братом, плачет над песней про День победы и желает ему удачи перед каждым футбольным матчем. И он ей тоже. Господи, он ей тоже. Росс в десятый раз напоминает себе, что это она, потому что без этого всё развалится окончательно. Потому что всё, что от неё остаётся, – воспоминания, похожие на обломки горящего самолёта. – Хуже войны с тобой может быть только дружба. Она даже не произносит слово "любовь". Какая нахрен любовь на двенадцатый год войны? – Если бы я могла, я бы тебя убила. – Ты убиваешь, – кивает Росс. – Внутри у меня болишь. – Рада слышать, – устало говорит Украина: выпускает изо рта клубы сладковатого дыма и натянуто улыбается. – Надеюсь, ты сдохнешь от этой боли. – Как мы до этого докатились? – спрашивает Росс, откупоривая бутылку холодной водки. Лучше лить не в рюмку, а в гранёный стакан, чтоб обмыть погоны, которые за три дня по идее должны достаться, и за одно мёртвых, не чокаясь, помянуть, потому что на кладбищах полно флагов. – Будешь? – тихо спрашивает Росс. – Нет. Ещё бы ей пить с ним, как до войны. Смеяться, как до войны. Плакать, как до войны. – Ты когда-то меня любила, – напоминает Росс и сразу же опрокидывает рюмку, потому что думать об этом невыносимо. – Нет, нет, нет, – говорит Украина. – Я никогда тебя не любила. – А кто любил? – Это была та дура, которая тебе верила. – Я тебе тоже верил, – тихо говорит Росс. – Верил, что я никуда не денусь. – А ты хотела? – Конечно, да. – Я тебя отпустил в 91-ом. Я дал тебе всё, что мог. Границы. Армию. Флот. Но я не думал, что ты… — запинается Росс — что ты станешь моим врагом. После этих слов хочется прополоскать водкой рот, потому что он в отрицании с 22-ого года. Воюет не с ней, а с НАТО, потому что три дня превратились в четыре года. И цветы она ему только на кладбище принесёт. – А я не думала, – серьезно говорит Украина, – что ты когда-нибудь придёшь ко мне с войной. – Ты думаешь, я хотел? Всё давно уже... вышло из-под контроля. – В 2014-ом? Или в 2022-ом? Росс, не глядя, наливает себе ещё. Что он может сказать? Оба раза всё идёт по пизде. — Ты раньше не курила эту херню, — недовольно говорит он, уставившись на электронную сигарету. Украина пожимает плечами, выдыхает сладкий арбузный пар — слишком сладкий для его кухни в стиле сталинского ампира. – Раньше всё было по-другому, – отвечает она. Росс улыбается, но как-то через силу, с большим трудом. – Ты меня пойми тоже, – тихим голосом просит он. – Памятники десятилетиями стоят. И вдруг — их сносят. Ленты георгиевские срывают.... Рассказывают, что вата горит отлично... И знаешь, что самое… — Росс морщится, — самое неприятное? Я ничего не сделал. Думал: перебесится. Пройдёт. Ну не может же… — он машет рукой. — Не может же это всё стать тобой. – Может, – спокойно говорит Украина. – Война меняет людей. – Это не война. Ты с 91-ого года всё делала мне на зло. Как будто сказать хотела: «Смотри, я теперь не твоя». И что теперь с нами стало? – Я и правда не твоя, Росс. Сколько русских ещё мне нужно убить, чтобы ты понял? В её голосе нету ни ненависти, ни гнева. Одна прагматика. Ей действительно интересно, сколько ещё ей нужно убить? Хочется схватить её за плечи и потрясти, вырвать из рук электронную сигарету. – Ты себя вообще слышишь?! – Росс краснеет, когда повышает голос. – Слышу. – Я никогда... не был твоим врагом. – Был, – серьезно говорит Украина. – Ты всегда был моим врагом. – И в мае 45-ого тоже? – Да. – Тебе память совсем отшибло?! – со злостью выпаливает Росс. – Я всё помню. – Тогда что ты несёшь?! Я врагом твоим был, когда ты плакала, когда письма писала, когда ждала?! Пальцы на электронной сигарете сжимаются чуть сильнее. Она покорно опускает голову вниз. Ей не про войну больно вспоминать, а о том, что это было на самом деле. – Или, может, я твоим врагом был, когда ты боялась за мою жизнь?! Когда не спала ночами?! Когда… – он глотает слова. – Когда ты за меня молилась под страхом смерти?! Не за бандеровцев своих! – кричит Росс. – За меня! – Молилась, – соглашается Украина. – Больше не буду. – Ясно, – недовольно отзывается Росс. Рука сама тянется к бутылке, рюмка такая маленькая, что он начинает пить из горла. Водка горькая, как полынь, не даёт она тепла никакого. Не то, что письма, которые она ему пишет с июня 41-ого года. – Я тогда был твоим врагом или нет? – спрашивает он ещё раз, стараясь не зареветь. – К сожалению, нет. – Жалеешь об этом? – Очень. Украина откладывает электронную сигарету в сторону, а он, наоборот, присасывается к узкому горлышку стеклянной бутылки. До войны она бы спросила: "Может, тебе уже хватит, Росс?". Но теперь никогда не спросит. И кого в этом следует обвинить? Её? Англосаксов? Евреев? Масонов? Или себя? – Я могу сжечь твои письма. Хочешь? – Какие письма? – спрашивает она. – Те, что ты мне во время войны писала. – Сожги, если хочешь. – Я не хочу. – Плачешь над ними? – Плачу, – кивает Росс. – Над чем? – недоуменно усмехается Украина. – Над моими ошибками? – Меня спасли эти письма, – серьезно говорит Росс. – Да ладно... Путин сказал, что ты бы справился в одиночку. – А Зеленский сказал, что ты проститутка. – Порноактриса, – уточняет она. – Тебе это нравится? Нравится, что будущий президент может назвать тебя порноактрисой и победить? – Это было комедийное шоу, Росс. – Разве можно так унижаться? – А что такое? В пластмассовом венке я нравилась тебе больше? – Больше, чем в петлюровской форме? Или в свитшоте с надписью "Nachtigall"? – Это моя история. – А я где в твоей истории?! Где советская форма в твоей истории?! Где красное знамя в твоей истории?! – Дело не только в Советском союзе, Росс. – А в чём тогда дело?! – Представь, что ничего бы не изменилось. Та же форма. Те же знаки различия. Те же каски... – И? – И мы стреляем друг в друга, – спокойно произносит она. – Как в песне Вакарчука?! Он тянется к полупустой бутылке. Рука дрожит, к горлу подступает комок. – Я не могла воевать с тобой в советской пилотке, Росс. – Мы вообще не должны были… воевать. Из-за водки его глаза светятся, как алмазы. Боль не проходит. Он пьёт ещё. Вот же она... ахиллесова пята ядерной сверхдержавы. – Почему ты не испугалась? – Я испугалась, – честно говорит Украина. – А потом начала стрелять, потому что другого дома у меня нет. Она снова берёт в руки электронную сигарету, пар пыхает, словно она орудует зажигалкой. В голове вспыхивает флешбэк. "Жгите их всех!", – во всё горло кричит она вместо того, чтобы встретить российский солдат цветами. Земля горит. И они горят вместе с ней, пока весь мир смотрит на это шоу, жуя попкорн: "Осознай уровень украинского героизма", – написано по-английски на контурной карте мира. Она такая маленькая по сравнению с ним. Ей жить осталось 72 часа. Ну что она сможет сделать? – Украина, послушай... Это звучит абсурдно... Я понимаю... Но... Я пытаюсь тебя спасти... – Может, хватит меня спасать? – устало спрашивает она. – Я хочу спастись. – От нацизма? – От тебя, Росс. Водка кончается быстро, как и любовь. Это раньше она смотрит на него с нежностью, восхищением, а теперь в её голубых глазах плещется злой огонь, сотканный из презрения и обиды. – Прости меня, пожалуйста, хорошо? – Бог простит, – отстранённо говорит Украина, уставившись в стену перед собой. – Ага... Простит... Вернёт мне ту зайку и всё закончится. – Она умерла. Ты ещё не понял? Комнату затягивает тяжёлый пар: смесь арбуза и никотина. Их история почему-то кончается минным полем, пролегающим вдоль полей, на которых обычно лежат плоды. – Я так понимаю, ты не хочешь прощения попросить? – как патриарх Кирилл спрашивает Росс. – Нет, не хочу, – шипит Украина. – Ну да, ну да... Забыл... Ты ведь из мирных никого не убила за эти годы? – Я не буду просить прощения за то, что хотела жить, – огрызается Украина. – А это жизнь? – спрашивает Росс, преодолевая внутреннюю тягу к ней прикоснуться. – Это война, которую начал ты. – Конечно, – ухмыляется Росс. – С утра проснулся и решил на тебя напасть. А до этого же не было ничего... Майдана не было... "Правого сектора" не было... Рожи Бандеры на дверях не было... – Это не даёт тебе право на меня нападать! – на этот раз голос повышает она. Пар со вкусом арбуза застряет в горле. Она кашляет. Сильно. Опускает голову вниз, пытается отдышаться. Росс наблюдает со стороны, давая ей время. Тут, собственно, всё по заветам Ангелы Меркель. По-хорошему нужно отобрать сигарету открыть окно, но он его не откроет по той же причине, по которой она не станет с ним больше пить. – Ты… – в сердцах говорит она. – Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! – Понимаю, – сухо говорит Росс, глядя на свои руки. – Нихрена ты не понимаешь, – шипит она. – Чтобы ты знал... Та дура в пластиковом венке умерла, когда ты на неё напал. Когда твои "вежливые люди" начали рвать её на куски... Это всё равно что она бы тебе ногу оторвала, а потом бы пиздела о вечной дружбе. – Бандеровцы бы выкинули из Крыма мой Черноморский флот... – со злостью говорит Росс. – Они что-то знали, правда? – Что они знали? Как головы рубить топорами? – Не только это... Они знали, что ты мой враг. – А ты знала? Ты знала, что я твой враг? Или это они тебя убедили? – Ты меня убедил, – говорит она. – Я... Я в какой-то момент... перестал тебя понимать. Где-то между коктейлями Молотова, брусчаткой и горящими шинами. – Ты бы зассал? Поднять руку на государя? – Ну у тебя и государь был... слабак какой-то. – Нельзя палками людей бить. – А заживо сжигать можно? – Конечно, можно, – с коварной полуулыбкой отвечает она. – Ты бы раньше так не сказала, – изумлённо отзывается Росс. – Если тебе можно нападать, то мне можно... Мне вообще после этого... – она нервно смеётся, – всё, что угодно можно... Украина благостно улыбается, чувствуя себя победителем в этом споре. Он может на хуй пойти со своим величием, как и Речь Посполитая в своё время. Внутри пробуждается какая-то звериная ненависть, выжигающая всю нежность и доброту. – Ты никогда не была жестокой... Ты никогда не радовалась смертям... – Ох... Ты меня плохо знаешь, – честно отвечает она. – Я хорошо тебя знаю... Мы же, блядь, жили вместе, как я могу не знать? Ты упрямая, наивная, добрая... Ты хорошая... – Моя ненависть редко была направлена на тебя, – с досадой говорит Украина, делая ещё одну тугую затяжку: втягивает пар в ротовую полость и сразу же переносит воздухом в лёгкие, как курильщик со стажем, – держит пар до последнего, как конфету, которую не собираешься разжевать. И медленно выдыхает, думая о причине такой херни. – Мы любили друг друга, – ёмко формулирует Росс, помогая найти ответ. – Мг, – Украина морщится и неодобрительно качает головой. – Это из-за того, что ты православный. А так... Я могу быть очень жестокой, – объясняет она. У Росса кончаются аргументы. Может, он просто выдумал эту близость, которая выгнила до костей? Пока он смеётся над безобидными анекдотами про хохлов под его боком живёт и крепнет чудовище. Фанатичное бандеровское чудовище с пшеничными волосами, готовое дойти до конца, как Роман Шухевич. А пластмассовый венок – это так... прикрытие, чтобы Росс её в зародыше не прикончил.