На кухне

Глава 2

– Если бы я знал, что ты явишься... Я бы водки ещё купил. – Умрёшь от цирроза? Мне это нравится. Страшная смерть. – Хочешь, чтоб я страдал? – Ты уже страдаешь, – отвечает она с усладой. – Я хочу, чтобы ты страдал ещё больше. – Господи... Господи Боже... Ты правда так меня ненавидишь? – А шо ты ждал?!  – резко спрашивает она, глядя ему в глаза. – Ты даже моей ненависти не стоишь. – Ммм... Понятно... Я планирую выпить чай... Мне пора трезветь... Будешь чай? – Не надо, – сквозь зубы отвечает она. Как только Росс поднимается, опьянение чувствуется острее. Он несколько секунд смотрит на пустую бутылку. Литр? Пол-литра? Это уже не важно. Росс цепляется за столешницу, мир плывёт и качается, как на лодке, он даже забывает, что она здесь.  – Пиздец меня размотало, — недоуменно говорит он и начинает идти по кухне, как подстреленный косолапый. К сожалению, его слабость не приносит должного облегчения. Даже наоборот.  Украине не хочется позлорадствовать, когда она смотрит на пустую бутылку водки и на него, потому что, по правде, это пиздец, тут она с ним согласна. В голову, как осы, лезут дурные мысли, ей тоже жаль, что всё получилось именно так. — Да ну нахуй, — с досадой говорит Росс, когда вода переливается через край и её приходится выливать в чёрную гранитную раковину. Как бы ей не хотелось сказать, что она всегда его ненавидела, это не будет правдой, к огромному сожалению. Поставив чайник, Росс идёт открывать окно и только тогда его озаряет, что она вообще-то всё ещё здесь. – Будет круто, если мы сдохнем вместе...  Я от цирроза, а ты от рака горла... Мы же об этом всегда мечтали... Мы Сид и Нэнси... Росс смеётся, но это нихуя не смешно. И она не смеётся тоже. Он краснеет, как раскалённый метал, давление, видимо, поднимается. А так... После начала спецоперации "жить стало лучше, жить стало веселее". Это же и есть та движуха, о которой два года назад говорит Верховный. Так что вперёд, стахановцы, выше нас только звёзды! – Водка, может, палёная, чё мне хуёво так? – Это я… отраву для крыс... в рюмку тебе насыпала. – Смешно. Очень смешно. Где Петросян учился... Там ты преподавала...  Или чё? У тебя уже другие ролевые модели? Чайник выключается сам. Росс плетётся к шкафчику с чаем. Там видов 30, если не больше, он выбирает первый попавшийся, сыпет заварку в небольшой фарфоровый чайник. Тело штормит, он едва держится на ногах, как Поветкин во время боя с Кличко. А гонору сколько было... Русский витязь Александр Поветкин. Вся страна ему кричит: "Саня, бей его, бей его, соберись". А ему бы просто дожить до свистка судьи... Три падения в 7 раунде. – Шо ты замер?! – в спину бьёт хриплый (знакомый) голос. – Да щас... Чё-то хуёво мне. Росс открывает воду. Одной рукой держится за столешницу, а другой пытается мыть лицо, смывая с него всю грязь. Говорящие головы (на зарплате у государства) свистят в телевизоре: "Это будет триумф русской армии", "Это будет возрождение России... ", "Мы только бровь поднимем, и Украина поймет всё..." Или не поймёт? Или поймёт, но не то, что он на самом деле хочет сказать? Душевный стриптиз затягивается, Росс выключает воду.  – Полотенечко принести? – Обойдусь. – Ты что? Не отказывайся, – насмехается Украина. – Вдруг я тоже пытаюсь тебя спасти? – Ты? Меня? Да я тебе 300 лет не нужен... Ты меня предела, – наконец-то говорит он, хватая горячий чайник. – Значит, там не в геях была проблема? Росс кое-как вытирается вафельным полотенцем, заливает крупные листья трясущейся рукой и идёт обратно. Им надо поговорить. За 4 года войны он заебался примерно так же, как и она за 12 лет. – Губит людей не пиво... Губит людей вода, – напевает Росс, пытаясь дойти от столешницы до стола. Ну как дойти? Доползти, как вторая армия мира. На БИРЛИН, блядь!  Украина ловит фейспалм. Это так по-русски.  Ёбаный стыд. В такие моменты она жалеет, что не выросла на Галичине или на Волыне. Тамошнее сердце б не поддалось. "Он всегда был твоим врагом", – повторяет она, как мантру, кутаясь в безразмерное чёрное худи, чтобы не смотреть на него. – Про рак горла я не серьёзно, — зачем-то говорит Росс, отмахиваясь от арбузного пара, будто не стремится идти по скользкой дорожке расчеловечивания; желая ей таких мук, перед которыми бессилен морфин. – Ничего себе... Что за великодушие, барин?!  – ехидно спрашивает она, разыгрывая спектакль. – Да так... Минутная слабость... – СОБЕРИСЬ, СОЛДАТ.  КАЖДЫЙ ФАБ ОПРАВДАН. – Оправдан, – тихо говорит Росс, на изи выкупая её иронию. – Только почему-то… — он запинается, – легче от этого не стаёт. Дойдя до стола, Росс валится на серое кресло с высокой спинкой. Украина смотрит в упор, прижимаясь плечами к белой стене. Бог её слышит. Ему хуёво. Лицо берётся красными пятнами, словно он сгорает на Крымском солнце или подвергается радиации. Он щурится, хотя свет остаётся прежним. Моргает чаще, чем должен, тихонько стонет, роняя голову.  Череп раскалывается, словно это его огрели кувалдой по голове. – Не смотри так, – тихо отзывается Росс. – Как? – С жалостью… – он морщится, тянется к затылку правой рукой, пытаясь облегчить боль. Она уже знает, что можно ему ответить. Можно сказать, что ему не привыкать к боли. Что дальше – больше.  Что нету никакой жалости к убийцам и мародёрам. Но пакостные слова почему-то быстро сгнивают в её гортани, как авокадо Хасс в маленьком холодильнике. – Что ты сейчас читаешь? – тихим голосом спрашивает Росс как у бывшей, которую очень давно не видел. – Эрнеста Юнгера. – А Шолохов всё? – Скажи спасибо, что не "Mein Kampf". – Может, ещё в ноги упасть? – А поднимать кто будет? С колен. – Тебя? – спрашивает Росс. – Тебя я с колен бы не поднимал. Он окидывает её с головы до пят пристальным, болезненным взглядом, мол это что за бандеровское отродье с идиотскими полушутками про нацизм?  – Ты же была нормальной… – выдыхает он глухо, будто не верит, что такое могло случиться. – Где ты подхватила эту болезнь? – Там же, где и ты, – отвечает она спокойно, берёт вейп, щёлкает, затягивается глубже, чем нужно, и выпускает пар к потолку. – Это имперское прошлое… – мягко говорит Украина, передразнивая его. – Это имперское прошлое... Ну ты знаешь... – Какое у тебя имперское прошлое? Ты – окраина, – как собака, рявкает Росс. Он тоже знает, куда её нужно бить. Украина замирает, как от удара. Пограничье – это её родовая травма. У неё даже в школе просят: "Обозначь на контурной карте, к какой империи относился твой регион", но Хлывнюк поёт, что империи упадут. – Ок-ра-и-на, – Росс смакует каждый звук в этом слове, желая сделать ей больно, но не настолько, чтобы пришлось звать врача и вводить морфин. Украина прыскает пар в его сторону и мысленно повторяет: "Я – дух одвічної стихії, що зберіг тебе від татарської потопи…". Внешне она остаётся невозмутимой, но Росс ещё верит, что попадает в точку. Ну типа какое величие у окраины может быть? На его языке это значит: "Нет-нет-нет, моя девочка... Никакого величия без меня". В перепалках со всякими фрицами, лягушатниками, пиндосами он всегда может заявить: "Камон, ребята, её историческое название Little Russia.  Не Little Britany и не Little Poland. Так что, руки убрали, блядь". Он сам о ней позаботится, сам убьёт. Каждый синяк помажет гепариновой мазью, даст тёплый чай и уложит спать, когда она приползёт и попросит её простить. – Ты, незалежная, твоё имперское прошлое – Рейхскомиссариат, – агрессивно говорит Росс. – А тебя к таким тянет, да?     В ушах шумит. Давление шарашит в затылок тупой, монотонной болью, будто кто-то (она) медленно вдавливает плоскую затылочную кость внутрь черепа. Его мутит от водки и вейпа, ему кажется – у неё с Третьим рейхом больше общего, чем с Советским союзом. Где там переключатель? Ну-ка верните предыдущую версию. Сделайте так, как было. –  Может, тебе Сербию полюбить? Хорошая девочка. Православная. – Да пошла ты, — грубо бросает Росс.  Это не Сербия двенадцать лет ему снится в штальхельме из советских документалок.  Это не Сербия обнимает его за плечи после теракта исламских боевиков, а потом растерянно гладит по деревянной, как у Буратино, спине, когда он начинает беззвучно плакать. Росс едва поднимается на ноги и почти не смотрит на пол, пока идёт к раковине. Открывает холодную воду и долго умывается, упираясь руками в край чёрной мойки. Вода течёт по лицу, по шее, капает на футболку, а тошнота всё равно не проходит, как и любовь.