hunt[ed]

Какое пошлое клише. Читать об этом в самых низкопробных бульварных романчиках, смотреть в высокобюджетных, красиво снятых, но совершенно бессмысленных фильмах. Закатывать глаза на всю эту безвкусицу, романтизирующую запретную любовь человека и зверя, охотника и чудовища, добра и зла.  И оказаться в этой ситуации самому. Какая ирония. — Кака-а-ая ирония, — голос на ухо вторит внутреннему. И от этого голоса, от такого явного смеха в нем, кровь должна кипеть ненавистью, подстегивать на свершение священного долга. Но причины почему-то совершенно иные. Охотник в лапах вампира. Это так стыдно, что даже смешно. Лапами его руки не назовешь — тонкие, хрустально хрупкие на вид запястья, изящные паучьи пальцы, которыми можно легко растянуться на фортепианную октаву. Или выдавливать чьи-то глаза. В нём вообще не видно зверя, но Даниил опытен. Он знает, что дьявол кроется в деталях, что чудовище нужно чувствовать, а не видеть. Что мороз по коже от глаз-ледышек, что взвившийся пульс, что необъяснимый, нечеловеческий ужас — это сигналы. Бей или беги, бей и беги. Бей, бей, бей. Беги. — Ты так вкусно выглядишь. Он не успел.  — Так грустно, что вы, люди, такие одноразовые. Я бы хотел тебя на завтрак, обед и ужин. Когда ты в западне по собственной воле, подобные глупости больше забавляют, чем раздражают. Ему есть, куда бежать. Чеснок, серебряные пули, маленькие и смертоносные осиновые колышки — все веками проверенные средства при себе. Он мог бы добраться любым оружием до чужого небьющегося сердца за секунды. Вывернуться, отбросить ударом, изрешетить серебром грудную клетку, пустить из холодных вен чернильную, давно остановившую бег кровь. Для надежности вогнать между ребер кол, разорвав его заточенным острием мертвое сердце. Он мог бы. Но не хочет. — Все шутишь. Мы же не в анекдоте. — Я вот в этом вообще не уверен, — Илья улыбается; Даня слышит это, но не видит — тот не отлипает от его шеи, — Охотник на вампирском члене — тот ещё анекдот. — Какой ты пошляк, уму не постижимо. — Тебя явно воспитывали на Дракуле и Носферату. Прости, что разочаровал, — притворная, насмешливая вина в чужом голосе впивается раздражением в напряженное тело, — Мне выучить несколько пафосных монологов? Тебя это заведет?  — Замолчи, пожалуйста. — Главное, ты не замолкай. Илья вжимается в него сзади всем своим обманчиво хрупким телом, топит свой замогильный холод в чужом жаре. Его губы не отрываются от пульсирующей на шее артерии, собирают капельки пота, сцеловывают с загривка мурашки. Он двигается в Дане медленно, смакуя его. Так возмутительно, отвратительно медленно, как будто хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Прямо как его оскверненное бессмертием существование. Холод уже не чувствуется. Он пугал по первости, когда прикосновения еще были короткими, изучающе-осторожными. Когда глаза Ильи ещё скрытно блестели голубым, а не горели алым. Страшно идти навстречу смерти, а танцевать с ней — уже нет.  Илья присвоил его живое тепло, зажав между телами и поделил в между ними напополам. Его пальцы больше не жгутся льдом. Это почти как заниматься сексом с обычным человеком, если бы не одно но — чужая нечеловеческая природа не устает напоминать о себе нестерпимой жаждой. Это не объяснишь на уровне физических ощущений, Даниил это просто чувствует. Такая близость на время отсрочивает его гибель. Илья позволяет Дане жить, пока Даня позволяет быть в нём, терпеливо довольствуется крошками, оттягивая момент до того, как приступит к основному блюду.  Все ещё есть шансы на побег и на жизнь. — Знаешь, я всегда считал, что охотники — это такие мужички под пятьдесят с проседью в бороде. Карикатурные такие. Чтоб алкогольный душок и речь как у шерифов из вестернов. И что нас они называют не иначе как «эта тварь». К праздным разглагольствованиям Ильи Даня относится философски. Удивительно увидеть вампира, который за дарованную ему проклятую вечность ещё на успел наговориться. Кажется, что он поддерживает такой издевательски медленный темп как раз для того, чтобы Даниил поучаствовал в разговоре, но тот пока не поддается — отговаривается ничего не значащим «м-хм», выгибается, позволяя Илье проникнуть глубже.  — Да-да, стереотипы, не осуждай. Я же до тебя охотников и не видел никогда. Как-то мной не интересовались — ещё бы, кому я нужен, такой молодой и красивый, почти не остывший… — Данин усталый от этого высокомерия стон Илья лестно принимает на свой счет, — А потом мне так невероятно повезло с тобой.  Пальцы впиваются в бедра, когти расчерчивают по карамельной коже яркие полосы; Даня вздрагивает, напрягается, вытягивается в струну. Илья, кажется, решает, что играть с едой достаточно. — Так невероятно повезло, Дань. Царапины удлиняются, углубляются — Илья проходится когтями по уже оставленным царапинам, собирает прохладными подушечками пальцев кровавую росу и тянет их в рот — снять первую пробу. Взгляд темнеет, туманится, Данина кровь ускоряет по телу свой бег, словно стремясь спрятаться от хищника. Скула обтирается о простыни, откуда-то из глубины вырывается за семью печатями запрятанный стон — долгий, протяжный, дробящийся на сотню коротких с каждым новым толчком. Илья, подстегнутый первой пробой, задает темп, от которого плывет перед глазами. Приспущенные, но не снятые до конца брюки не дают ногам разъехаться. Пуговица задравшейся расстегнутой рубашки больно впивается куда-то в грудь. Обжигает болью — Илья тянет Даню наверх за волосы на макушке, заставляет приподняться, прижимает к себе вплотную. Острые концы клыков взрезают кожу на плече — он не погружает их, не целится в артерию. Оставляет очередные царапины, тоньше и короче кокаиновых дорожек, но пьянеет от них в разы быстрее. Даня почти не чувствует, как остро, но незначительно пульсируют все эти мелкие ссадины — концентрируется только на прохладном языке, что зализывает их. Илья отпускает его так же резко, как притянул. Выходит, переворачивает его с легкостью пушинки, обнажая спрятанную в лживо тщедушном теле звериную силу.  — Посмотрим, что тут у тебя… На барахло твое охотничье, — он наклоняется, цепляя своей паучьей ладонью кобуру револьвера и пристегнутые к поясу колья, — Такая устаревшая хрень, тебе не кажется? Вы всё в готические романы играетесь?  — Во времена готических романов подобный образ охотника ещё не оформился, — сдавленно выдыхает Даня, из-под дрожащих ресниц наблюдая, как Илья вынимает из кобуры револьвер, как тянет вниз его брюки, — Это, скорее, городское фэнтези или ужасы. На крайний случай — неоготика. Илья цокает, закатывая глаза, и на секунду это становится похоже на ссору двух давних супругов. Или очередное клише из бездарного бульварного чтива. — Я окажу миру услугу, когда освобожу его от такого душнилы, как ты. Даня не сдерживает улыбки, упирая взгляд в нацеленное на него дуло револьвера. — Ты не убьешь меня вот так. — Да, сначала дотрахаю, — вторит Илья, закидывая его дрожащие ноги на свои худые плечи. Входит на этот раз резче. Приставленное к виску серебристое дуло подрагивает от грубоватых толчков. — Я не о том. Ты не убьешь меня таким образом.  Даниил перехватывает оружие легко — Илья отдает его без боя, просто выпуская из ладони. Холодный металл привычно ложится в руку. С такого расстояния он ни за что не промахнется. — Ты меня выпьешь. Улыбка Ильи вспарывает Даниила даже на расстоянии. — Правильно, — он склоняется ниже, входит в него глубже, соприкасается лбом с револьверным дулом. Нажми на курок сейчас — и ты свободен, дело сделано, долг выполнен, — Потому что так убьешь меня ты. Ты же так планировал?  Толчок с оттяжкой, снова тягуче-медленный — Илья выходит почти до конца, прежде чем войти на всю длину снова. Даня едва дышит, теряясь взглядом в гипнотизирующих кроваво-красных глазах.  — Почему тогда не убьешь? — Илья чуть отстраняется, позволяя Дане посмотреть на себя через прицел, — Или с живыми трахаться не так интересно? — Ты до обращения в порно работал? — язвит в ответ Даниил, опуская руку с оружием, разобравший смех мешает выходить стонам. Стоит отпустить револьвер, как Илья перехватывает его руку, тянет к щеке теплым запястьем. — Как знать, как знать… — шепчет заговорщически, прикладываясь губами к пульсирующим венам, будто пытается вылакать кровь через неповрежденную кожу. Даня видит, как жажда доходит до той точки, где контролировать её уже не получается. Как алый уходит в темноту, и радужка становится со зрачком почти одного цвета. Как дыхание Ильи — неотмершая привычка, вампирский рудимент — становится поверхностным и частым. — Не бойся, Данечка. Это не больно. Как комарик укусит. Улыбка такая же вымученная, как и шутка — Илью ломает от долгого воздержания, от близости, от запаха. Нечеловеческая сила чуять жертву и чувствовать ток её крови — такая же нечеловеческая мука, когда ты запрещаешь себе ее убийство. Или хотя бы оттягиваешь момент. Кожа запястья рвется под остротой клыков. Кровь бросается вон из вен, как крысы с тонущего корабля — это вместилище отыграло свою роль, его пора покинуть. Струится вниз по руке, заляпывает подвернутый на локте рукав, капает на постель.  Илья пьет. Ненасытно, жадно, присасывается, как к живительному источнику. Кадык ходит вверх-вниз, тонкие бордовые струйки раскрашивают мертвенно-бледный подбородок. Сатанинский символ на его груди начинает будто бы сильнее вычерняться, подсвечивается благодаря новой жертве. По мере его насыщения толчки становятся хаотичнее, быстрее, безумнее — Даниила выламывает болью и криком, порочным и ядовитым удовольствием выстегивает, как кнутом. Илья сам всовывает револьвер в его свободную руку. — Стреляй, — дуло снова дрожит у виска, в этот раз — чужого; Илья капает кровью с подбородка Дане на грудь, её металлический запах забивает ноздри, — Сейчас стреляй.  Выстрел гремит в ушах, дымность пороха примешивается к металлу крови. Даня, ослабший и выпитый, мечется во вдруг ослепившем оргазме. Согнутый судорогой палец продолжает жать на курок — два, три, четыре, пять. Барабан разряжен в стену. — Придурок, — Илья окровавленным языком скользит ему в рот, поит вкусом железа и соли — самим собой. Такими же окровавленными пальцами собирает с живота сперму и вылизывает их начисто — показушно и грязно — в нечестивом причастии. Свободной рукой пережимает ток крови чуть выше оставленных ранок, пальцами обхватывает, как жгутом. В мелкие, но глубокие следы от укуса ввинчивается кончиком языка, забирая себе каждую капельку.  — Ты самый, — наклоняется к самому уху, за кончик хвоста ловя ускользающее сознание Даниила, — Самый кошмарный охотник на свете.