Война в фальшивой Каракуре. Альтернативный сценарий

Площадь между двумя промышленными зданиями в северо-западной части Фальшивой Каракуры была широкой — метров шестьдесят в поперечнике. Бетонный пол с потрескавшейся разметкой для грузовиков, которых никогда не существовало. Два складских корпуса по сторонам. Между корпусами — ничего. Только воздух, и двое стариков. Ямамото стоял на южном краю площади. Рюджин Дзякка горел в его правой руке — не ярко, не яростно. Ровно. Пламя обвивало клинок, как шёлковый рукав обвивает руку, и в этом ровном горении было больше угрозы, чем в любом столпе огня. Левая рука сжимала палку — ту самую палку, которая была ножнами шикая тысячу лет и будет ножнами ещё тысячу, если мир не кончится раньше. Три кольца огня горели в разных концах Фальшивой Каракуры. Каждое кольцо питалось его риацу непрерывно, как три лампады, горящие от одного масла. Масла оставалось достаточно — но не столько, сколько было бы, если бы лампады не горели. Луизенбарн стоял на северном краю. Топор Аррогантэ лежал на его правом плече — тяжёлый, двулезвийный, с медальоном в виде глаза между лезвиями. Пятиконечная корона на лбу — остаток маски, знак того, кем он был до того, как Айзен пришёл и отнял всё. Седые усы и борода, два шрама на лице, золотые браслеты на запястьях. Король Уэко Мундо смотрел на Главнокомандующего Готея Тринадцати и видел то, что хотел увидеть: равного. — Шинигами. — Аранкар. — Ты отвлёк часть огня на тех пятерых. Это был не вопрос. Барагган не задавал вопросов — он констатировал. Его Пескиса — медленная, широкая, тяжёлая, как шаг старого льва — давно прочитала риацу Ямамото и отметила, что оно уходит в три направления за пределы площади. Барагган был стар. Был горделив. Но не был глуп. Ямамото не стал отрицать. — Это не имеет значения для тебя, аранкар. — Имеет. — Барагган снял топор с плеча и опустил его остриём в бетон. Пол треснул. — Имеет, потому что я хочу убить тебя, когда ты в полной силе. А ты стоишь передо мной не в полной. — Достаточной. — Посмотрим. Барагган улыбнулся. Улыбка черепа. Улыбка короля, который знал, что его слуги мертвы, трон отобран, а земли принадлежат другому — и которому это не мешало считать себя выше всех. Д-дон! Первый удар Баррагана был прост. Топор — сверху вниз, широкой дугой, без изящества. Так рубят дерево. Так рубят стены. Так рубят тех, кто ещё не доказал, что достоин большего, чем грубая сила. Фш-ш! Ямамото шагнул влево — одно движение, минимум усилий. Топор прошёл мимо и вошёл в бетон, раскалывая площадь трещиной длиной в четыре метра. Из трещины поднялась пыль — и тут же осела, потому что жар Рюджин Дзякки сжёг её в воздухе. Ответ левой рукой — палкой-ножнами — Ямамото ударил Баррагана в грудь. Быстро. Не разворачиваясь. Прямой колющий удар — такой, каким он бил ещё в молодости, когда его звали Эйджисай и он ходил по миру с одним шрамом на лбу. Палка коснулась кожаной куртки Баррагана — и замерла. Ямамото почувствовал это мгновенно. Дерево палки под его пальцами постарело. Лак потрескался, волокна ослабли, текстура стала рыхлой. Тысячи лет, пережитых за долю секунды. Он отдёрнул палку. Посмотрел на неё. Кончик, который коснулся Баррагана, побелел, как старая кость. «Вот, значит, как». Барагган выпрямился. На куртке, в том месте, куда пришёлся удар, осталась отметка — след жара от риацу Ямамото, который прошёл через палку при ударе. Просто отметка. Знак того, что удар был. — Всё, что меня касается, стареет, — сказал Барраган. — Ты не знал? — Знал. — Тогда зачем ударил? — Проверить. Барагган на мгновение замер. Потом хмыкнул — низко, из груди, тем смехом, каким смеются над честной глупостью, а не над слабостью. — Проверяешь? Меня? — Он поднял топор одной рукой. — Хорошо, шинигами. Я тоже проверю. Д-дон! Одно мгновение — и пространство, которое разделяло их, перестало существовать. Топор шёл горизонтально, на уровне шеи, с такой скоростью, что воздух за лезвием потемнел. Ямамото нырнул. Ниже лезвия на четверть метра, вперёд, под руку Баррагана. Оказался внутри его зоны — опасно, самоубийственно близко к полю — и ударил Рюджин Дзяккой снизу вверх, целясь в подбородок. Пламя клинка рванулось вперёд. И не дошло. На расстоянии полуметра от лица Баррагана огонь начал стареть. Языки пламени, которые были яркими и молодыми, стали тусклыми и старыми. Их цвет из оранжевого превратился в тёмно-бурый, потом — в серый. Угли, не успевшие родиться, уже остывали. Фш-ш! Ямамото отступил — назад, на десять метров. Три шага. Один прыжок. Он не мог позволить себе быть рядом дольше. Он стоял на прежнем месте и смотрел на свой клинок. Рюджин Дзякка горел — но кончик лезвия, тот самый, который приблизился к Баррагану ближе всего, был чуть тусклее. Пламя на нём восстанавливалось, но медленно. «Его способность старит не только материю. Она старит саму энергию. Риацу пламени, попав в его поле, теряет жизненную силу». Ямамото впервые за это утро прищурился по-настоящему. Барагган стоял на своём месте. Улыбался. — Ну? Ямамото поднял Рюджин Дзякку вертикально перед собой. Левую руку с палкой отвёл за спину. Стойка — классическая, из тех, которым он учил в Академии тысячу лет назад и которые с тех пор никто не смог улучшить. Он должен был понять. Понять, как работает поле. Как далеко оно простирается. Какова граница, за которой огонь Рюджин Дзякки перестаёт быть огнём и превращается в золу. Поэтому он начал с простого. — Хадо №4: Бякурай. Из указательного пальца левой руки — палку он перехватил — вырвалась молния. Бледная, тонкая, без заклинания. Бякурай прошёл расстояние до Баррагана за долю секунды. Вошёл в зону. И рассеялся. Электрический разряд утратил когерентность, духовные частицы, несущие рейреку молнии, состарились и потеряли заряд. Бякурай превратился в лёгкое потрескивание и исчез, не долетев до цели полуметра. «Полтора метра от его тела. На этом расстоянии слабое Кидо не проходит». — Хадо №31: Сяккахо. Красный шар сорвался с ладони — нестабильный, но достаточный. Он летел быстрее Бякурая, нёс в себе больше риацу, и его огненная природа — по всем расчётам — должна была продержаться дольше. Сяккахо вошёл в зону и начал тускнеть. Красный стал бурым. Бурый — серым. Но продержался дольше — на четверть секунды, отметил Ямамото. Угас в метре от тела Баррагана, оставив лёгкий дымный след. «Метр. Более мощное Кидо пробивается глубже». — О Господин! Тот, кто носит маску из плоти и крови, кто повелевает всем сущим, кто парит на крыльях, тот, кто поименован человеком! Истина, сдержанность! В стену снов невинных вонзи свои когти! Хадо №33: Сокацуй! Ямамото не торопился — Барагган стоял и ждал, скрестив руки на груди, и это ожидание было частью его ответа. «Давай. Покажи». Синее пламя обрело форму, уплотнилось, стабилизировалось в его ладони. И полетело. Сокацуй с полным заклинанием — это не то же самое, что Сокацуй без. Температура выше, форма стабильнее, рейреку внутри духовных частиц — плотнее. Синий огонь вошёл в зону способности Луизенбарна, и началась борьба. Пламя старело — но медленнее. Синий стал голубым, голубой — белесым. Каждый миллиметр расстояния стоил Кидо части его жизни. Но оно прорвалось — до полуметра от Баррагана — прежде чем угасло окончательно. Барагган не шелохнулся. — Полметра, — сказал он. — Ещё полметра, шинигами, и ты бы обжёг мне лицо. Но полметра — это полметра. Ямамото не ответил. Он считал. «Бякурай остановлен в полутора метрах. Сяккахо — в метре. Сокацуй — в полуметре». Шигекуни прикинул мысленно. Хадо шестьдесят третьего уровня — Райкохо — возможно, дойдёт до четверти метра. Хадо девяностого — Курохицуги — может, коснётся кожи. Может. Но Курохицуги требует концентрации, времени и риацу, которого сейчас не хватает. А Луизенбарн не будет стоять и ждать вечно. Эспада вновь атаковал. Он просто раскрыл ладонь, и от неё пошла волна — невидимая, нефизическая. Черно-фиолетовое нечто, которое было не газом и не жидкостью, а чем-то третьим — распадом, принявшим форму миазмы. Она расползалась неторопливо — на первый взгляд. На второй — она просто не нуждалась в скорости. То, что попадало в миазмы, не убегало. Асфальт под ней крошился и осыпался чёрной пылью. Стена ближайшего склада, которую облако задело краем, покрылась трещинами и стала осыпаться — штукатурка превращалась в песок, кирпич под ней — в глину, глина — в прах. Фш-ш! Ямамото отступил. Миазмы текли к нему медленно, но он не собирался проверять, что произойдёт при контакте. Он уже видел, что происходит с неживым. Живое — он мог только предполагать, и предположения были недобрыми. Вместо отступления — Рюджин Дзякка. Ямамото направил клинок на облако миазм и выпустил поток пламени. Столб огня ударил в чёрно-фиолетовую массу. Столкновение было странным. Огонь не рассеял миазмы. Эта сущность не погасила огонь. Они боролись. На границе двух стихий, в полуметре друг от друга, происходило нечто, для чего не было слова ни на японском, ни на каком-либо другом языке. Пламя пыталось сжечь распад. Распад пытался состарить пламя. Огонь горел — и тух. Миазмы расширялись — и сжимались под жаром. Граница между ними дрожала, как поверхность воды на стыке двух течений. Он увидел — и его глаза сузились ещё больше — что граница медленно сдвигается. В пользу Бараггана. Дзёкаку Эндзе стабильно забирает риацу главнокомандующего, и это влияет на шикай. Ямамото убрал поток и отступил ещё на десять метров. Барагган стоял в своём облаке. Из чёрно-фиолетовой дымки виднелась только его фигура — массивная, прямая, с топором на плече. Корона блестела. — Вот видишь, шинигами. Всё стареет. Даже твой огонь. Генрюсай не был тем, кто паникует. Тысяча лет — и за всё это время ни разу паники. Были ситуации хуже. Были ситуации, когда он стоял один против армии и побеждал. Были ситуации, когда он проигрывал — и выживал. Паника была ему незнакома, как незнакома рыбе тоска по суше. Но расчёт показывал следующее. Его огонь на текущей мощности не пробивает эту зону на ближней дистанции. Кидо работают, но ослабляются — и для прорыва нужен уровень выше семидесяти с полным заклинанием минимум, а это время, которого в ближнем бою нет. Физический контакт — палкой, мечом, рукой — невозможен без своей цены. А Барагган может атаковать на любой дистанции. Миазмы расползаются. Топор дотягивается. И само его существование — само присутствие его тела в пространстве — создаёт поле, в котором время ускоряется. Значит — дистанция. Значит — Кидо. Значит — поиск слабости. Ямамото опустил Рюджин Дзякку и поднял левую руку. — Хадо №54: Хайэн. Фиолетовая дуга оторвалась от его пальцев и полетела к аранкару. Хайэн — четвёртая ступень огненной эволюции. Температура плазмы. Дуга вошла в поле — и произошло кое-что новое. Её фиолетовое свечение — свечение предельной температуры — боролось с полем на равных. Старение пожирало рейреку из духовных частиц, а температура плазмы выжигала само старение обратно. Дуга прорезала полтора метра поля, потом метр, потом полметра — и угасла в десяти сантиметрах от груди Баррагана. Десять сантиметров. Это было ближе, чем что-либо до этого. Барагган посмотрел вниз. На своей куртке, ровно напротив сердца, он увидел тонкую линию. След того, что почти добралось до цели. Впервые за всё время его лицо стало серьёзным. — Плазма, — сказал он. — Горячее обычного огня. — Ты думал, я ограничусь обычным? — Я думал, ты умнее — и не станешь кидать Кидо в того, кто их переживёт. — Барагган поднял топор. — Но ты проверяешь. Как учёный. Или как старый охотник. — Как тот, кто убивал вещи старше тебя, — сказал Ямамото. Эспада не ответил. Он не спорит с тем, что слышит как правду. Барагган перешёл в наступление. Д-дон! Мгновенное, без предупреждения. Он появился в двух метрах от Ямамото, и топор шёл горизонтально, целясь в рёбра. Вокруг лезвия это сталь, которая старит всё, чего касается. Фш-ш! Назад и влево. Топор прошёл мимо, рассекая воздух. Барагган не остановился. Второй замах — снизу вверх. Восходящая дуга, предназначенная для того, чтобы выбить оружие из рук. Техника — древняя. Луизенбарн был стар не только по возрасту, но и по опыту. Фш-ш! Генрюсай ушёл снова. Два шага, минимум расхода. — Бакудо №61: Рикудзёкоро. Шесть лучей жёлтого света вылетели из его пальца и вонзились в тело Баррагана — в грудь, в плечи, в бёдра. Парализующее Кидо шестьдесят первого уровня, способное в исполнении главнокомандующего удержать большинство капитанов. Лучи вошли в тело Бараггана и начали тускнеть. Жёлтый свет потемнел, выцвел в бурый. Рейреку внутри лучей стала иссякать, и через три секунды Бакудо рассыпался, как рассыпаются высохшие цветы. Аранкар даже не остановился. Прошёл через остатки связывающего Кидо, как проходят через паутину. — Путы, — сказал он с презрением. — Путы стареют быстрее всего. Всё, что создано живыми, — стареет, как они сами. «Значит, бакудо бесполезны. Ниже девяностых номеров уж точно». Ямамото сделал вдох. Медленный. Глубокий. И перевёл Рюджин Дзякку в другую стойку. Барагган увидел, как изменилась стойка старика. Из оборонительной — в атакующую. Клинок больше не стоял вертикально. Он опустился до уровня пояса, остриём вперёд, и пламя на нём стало другим. Концентрированным. Будто кто-то взял костёр и сжал его в иглу. — Хадо №66: Энрю. Риацу, которое он вложил, превышало то, что он использовал для Сокацуй с заклинанием. Он не мог позволить себе длинные заклинания в ближнем бою. Поток огненной риацу хлынул из клинка — широкий, яркий, напоминающий течение реки. Он стелился по земле, обходя его слева, создавая стену огня, отсекающую направление отступления. Барагган шагнул вправо. Миазма с его левой ладони потянулась навстречу потоку — и Энрю, встретив поле старения, начал затухать на краях. Но центр потока держался. — Хадо №45: Энсэки. Три раскалённых добела снаряда — каменные, твёрдые, горящие, как осколки метеора — вылетели из его левой руки один за другим. Первый вошёл в поле и замедлился. Его поверхность из белой стала жёлтой, потом тёмно-оранжевой. Старение температуры. Он долетел до Баррагана остывшим камнем и ударил в наплечник. Удар получился не сильнее обычного булыжника. Барагган покачнулся, не более. Второй снаряд Луизенбарн отбил ладонью. Миазма с ладони превратила его в пыль прежде, чем он коснулся кожи. Третий Ямамото направил в землю под ногами аранкара. Снаряд ударил в бетон и взорвался. Раскалённые осколки разлетелись вверх, жар ударил снизу. Барагган зарычал — не от боли, от раздражения. Жар снизу достиг его сандалий и обжёг щиколотки. Не серьёзно. Но достиг. Снизу — слабее. Это было то, что Ямамото искал. «Поле неравномерно. Оно сильнее в направлении, куда аранкар смотрит». Барагган посмотрел вниз. Потом — на Ямамото. И впервые — выражение его лица изменилось. — Ты нашёл щель. — У каждого доспеха есть щель, — сказал Ямамото. Барагган расхохотался. Громко. Раскатисто. — Щель! — Он ударил топором в землю, и миазмы выплеснулись во все стороны — кольцом, от его ног, пожирая бетон и расползаясь к Ямамото. — Нашёл щель в сапоге. Поздравляю. Теперь попробуй в неё пролезть. И он атаковал — серьёзно, впервые за весь бой. Серо. Полноценное Серо от Бараггана Луизенбарна — фиолетовое, тяжёлое, с рёвом сжатого воздуха. Аранкар поднял ладонь и выпустил его с расстояния двадцати метров — луч толщиной в человеческий рост, который рвался к Ямамото, как таран. Ямамото поднял Рюджин Дзякку. — Факел. Огонь с клинка рванулся навстречу Серо столпом. Управляемый, одна из базовых техник Шикая, предназначенная для уничтожения выбранных целей. Столп и Серо столкнулись — и здание справа от площади потеряло стену. Ударная волна разнесла стёкла в радиусе ста метров. Серый асфальт вокруг точки столкновения сплавился. Ничья. Пламя и Серо аннигилировали друг друга, и дым от столкновения поднялся столбом в небо Фальшивой Каракуры. Но это было только начало. Эспада ринулся через дым. Сонидо — не одно, а три подряд. Появлялся в трёх точках за секунду — слева от Ямамото, справа, позади. Искривление пространства, врождённое свойство пустых, делало каждый его шаг обманчиво близким. Он был в десяти метрах — и в следующий миг в двух. Топор шёл по диагонали, миазмы стелились за ним, как шлейф за плащом короля. Генрюсай двигался. Шунпо — одно за другим, экономные, точные. Главнокомандующий перемещался, как перемещается стрелка компаса — минимум усилий, максимум точности. Каждый раз, когда топор проходил мимо, воздух за лезвием старел — и Ямамото чувствовал это на коже. Барагган замахнулся двумя руками — наотмашь, слева направо, широчайшая дуга, которая должна была рассечь любого, стоящего перед ним. Замах был мощным, красивым, и он открывал — на долю секунды — нижнюю часть тела Баррагана. Ямамото нырнул. Вниз. К земле. Под замах. И ударил Рюджин Дзяккой по земле перед собой — плашмя, с полной доступной концентрацией риацу в лезвии. Бетон под ногами Баррагана раскалился. Шикай нагрел поверхность площади через проводимость: духовные частицы бетона передали жар мгновенно, как металл передаёт жар от плиты. Аранкар почувствовал, как подошвы его сандалий начали плавиться. Способность защищала его тело — но не сандалии. Они были просто вещью и старели, как всё остальное. Но нагрев снизу добрался до кожи раньше, чем она успела состарить жар. Эспада дёрнул ногой. Некрасиво. Рефлекторно. Как дёргает ногу любой, кто наступил на раскалённый уголь. И в этот момент Ямамото ударил. Кулаком. Одиночный удар — чистый, без Занпакто, без Кидо, без ничего, кроме физической силы тела, помноженной на тысячу лет тренировок. Правая рука — та, что до секунды назад держала Рюджин Дзякку, — вошла в живот Баррагана снизу, из того самого слепого сектора. Ямамото знал, что его кулак войдёт в поле. Знал, что кожа на костяшках постареет — потрескается, высохнет, покроется пятнами. Знал, что рукав его формы истлеет за долю секунды. Принял. Цена была приемлемой. Барагган вылетел из клуба дыма, пролетел через площадь и врезался в стену складского здания. Тонкая, без арматуры, стена сложилась без сопротивления. Барагган прошёл сквозь неё, пролетел через склад и вышел с другой стороны, проломив вторую стену так же легко, как первую. Тишина. Ямамото выпрямился. Посмотрел на свой правый кулак. Костяшки старые — кожа из смуглой стала пергаментной, покрытой коричневыми пятнами. Рукав до локтя истлел. Он чувствовал, как риацу внутри руки медленно восстанавливает повреждения, обращая старение вспять — достаточно, чтобы рука работала. Подобрал шикай с земли. Пламя на клинке вспыхнуло, радуясь возвращению. Из-за руин склада раздался звук. Сначала — хруст кирпича. Потом — тяжёлые шаги. Потом — смех. Тихий, медленный, нарастающий. Барагган вышел из пролома. Его куртка была порвана на животе. Под курткой — Иерро. На Иерро — трещина. Одна. Длиной в ладонь. — Впервые за триста лет, — сказал Барраган, — кто-то ударил меня по-настоящему, шинигами. И Ямамото улыбнулся. Уголками губ. Так, как не улыбался уже лет сто.