я встретил ангела, когда играл в карты

энджин выглядит довольным: по крайне мере он прикрывает ухмылку игровыми картами несмотря на свой внешний вид. тамзи готов поклясться, что они играли на какие-то глупые желания и все они были связаны с одеждой. вот и энджин сидел в платье в пол, тяжелые широкие рукава лежали на подлокотниках и хоть казалось, что тот в полностью закрытом платье, тамзи всё равно смог заметить, что ткань чуть сгрудилась обнажая кожу плеча. мужчина сидел привычно широко расставив ноги. возможно, он мог бы выглядеть абсурдно, но поразительно то, как в действительности то отлично сидело на нём. тамзи сжимает переносицу и выдыхает. чёрт. он не был пубертатным подростком чтобы возбуждаться из-за чего-то подобного. он говорит себе это трижды, пока пальцы энджина перебирают карты, чтобы вытащить очередную и сбросить. и он продолжил убеждать себя в этом, пока осматривал остальных: семиу сидела закинув нога на ногу в наряде, что был настолько же откровенным, насколько абсурдным. он видел это в каком-то журнале: костюм кролика сидел идеально, если не знать семиу достаточно хорошо, чтобы решить, что это какая-то забавная шутка: ей шёл и откровенный латексный боди, и колготки в сетку, что обтягивали ноги, и туфли с алой подошвой и даже забавный ободок с ушами. дальше взгляд шёл к грису, который сидел с невозмутимым видом в классическом костюме горничной: строгая форма, длинная юбка, белый фартук, чепчик… идеальная горничная, не считая габаритов мужчины. на делмана и его костюм тамзи предпочёл не смотреть, остановившись на трёх из четверых этой весёлой игры. впрочем, взгляд всё равно цепляется и за делмана и его.. явно не подходящий под размеры наряд монахини. такая же не стареющая классика без пошлости, если не брать в расчёт разрез на бёдрах который по идее не должен быть виден. что ж, размер решил, обнажая ноги в чулках из-за того, как ткань сгрудилась. — о, тэмс, — энджин улыбается во весь рот и машет ему рукой, приглашая присоединиться. тамзи улыбается своеф профессиональной улыбкой, понимая, что для любого присоединившегося они подготовят что-то не менее безнадёжное и абсурдное. — если ты хочешь пригласить сыграть в карты с вами, то я предпочту отказаться, — он вежливо улыбается. лучше отказаться сразу, чем быть втянутым в эту авантюру. — сыграю с вами в карты в другой раз. энджин почти стонет, но всё равно быстро возвращается обратно к игре. тамзи садится не слишком далеко и не слишком близко: всегда интересно наблюдать за их играми даже в столь простых вещах. — ты проиграл, энджин, — вместе с упавшими картами она достаёт пару чёрных лодочек с такой же алой подошвой, как и у неё. энджин закрывает лицо руками и стонет, прежде, чем принять сокрушительное поражение. — чёрт, семиу, серьёзно? — он тянет руку, чтобы забрать туфли и надеть их. — тамзи, мне точно нужна помощь, чтобы дойти в них до комнаты. — ты весь день должен быть в этом наряде, — семиу поправляет очки и ухмыляется. что ж, видимо, участь быть в наряде до конца дня постигла всех играющих. сейчас был только обед. возможно, тамзи стоило уйти раньше, чем они доиграют: сложные схемы в его голове никогда не совпадали с их простыми играми. иногда казалось, что он играет в шахматы против простой карточной игры в «дурака», где скорее важна была удача, нежели чёткий продуманный ход. и даже так, тамзи всё равно протягивает энджину руку, пока на его лице играет ленивая улыбка. достаточно доброжелательно, достаточно непринуждённо, чтобы другие ничего не заподозрили. энджин мог бы попросить любого из играющих помочь, но кроме семиу остальные были не в особо лучшем положении. та хотя бы умела ходить на каблуках. — семиу, можешь не волноваться, я доведу его в безопасности, — тамзи говорит это ей, как самой ответственной и той, кто действительно не хотел бы, чтобы кто-то из них переломал ноги. будет неудобно, если кто-то из сильных бойцов просто выпадет из-за подобного, даже если аиша могла бы их легко подлатать. не стоит этой милой девочке видеть своего капитана в... подобном. — эй, я же не ребёнок, — энджин возмущается, когда берёт тамзи за руку, чтобы подняться с места. большая горячая ладонь легко обхватывает тонкие длинные пальцы тамзи и он встаёт, неловко сделав первые пару шагов. энджин более адаптивен, тамзи знает это. всё, что остаётся сделать это махнуть на прощание, помогая энджину скрыться из вида. их не особо сильная разница в росте теперь бросается в глаза: энджин выше него на голову из-за чёртовых каблуков, но и нормально пройти без тамзи не может. — тебе нравится? — горячие губы энджина оказываются слишком близко к уху. тамзи бы соврал, если скажет, что нет. но тамзи — отличный лжец. он может прятать свои желания и мысли за улыбками и вежливостью. вопрос исключительно в том, нужно ли это прятать сейчас? кейнс думает об этом ровно две секунды, пока ладонь, придерживающая энджина не скользит по руке дальше, после к талии и к обнажённой спине, — он, оказывается, всё же был прав, — чтобы слегка надавить пальцами на поясницу. энджин почти наваливается и вцепляется в него, сдерживая то ли стон, то ли просто шумный выдох. — о чём ты? — тамзи улыбается, абсолютно бесстыдно глядя в глаза энджина, пока его рука спускает ещё чуть ниже, надавливая. он даже не идёт за ткань платья, не спускается ниже, к заднице. — энджин, тебе стоит выражать свой вопрос чётче. к тому же, — о, он знает, как выглядит в чужих глазах. знает, почему руки энджина так сминают его форму ища опору. — тебе стоит быть тише. мы всё ещё в коридоре. — чёрт подери, тэмс, — энджин облизывает пересохшие губы, пока его тянут дальше. до любой из комнат кажется, что слишком далеко. энджин платится за маленькую шалость и оплата эта кажется ему почти непомерной, когда тамзи прижимает его к стене в одном из самых малоиспользуемых коридоров. энджина легко завести, если знать, где стоит погладить, а где надавить. чувствительных мест так много, что это вводит в искушение. тамзи может быть и ангел, но его терпение слишком далеко от того, что называют ангельским. энджин в его руках похож на искушение, он жмётся ближе, дышит часто и быстро, облизывает пересохшие губы и всё, что случается, нельзя назвать изящным. тамзи целует так, словно пытается сожрать. он ведёт пальцами вверх, по позвоночнику одной рукой и крепко держит колючий бритый затылок второй, не давая отстраниться. энджин и не сможет: он сгибается, цепляется за тамзи большими ладонями, мнёт его форму, не оставляет места для манёвра. им действительно стоило бы быть тише. или хотя бы уйти в комнату. им всё равно. тамзи знает, что это похоже на мимолётную прихоть, на затянувшуюся игру в чувства. конечно, говорит он себе, никаких чувств нет. просто энджин хорош и харизматичен. просто энджин живой, открытый и приятный. энджин тёплый и после безликой сферы хочется только одного. тамзи повторяет себе, что это здесь нет никаких чувств, только приятное время вместе. — будь тише, — он тянет короткие волосы, заставляет оторваться от губ. губы энджина распухшие и покрасневшие, взгляд дикий и шальной. он завёлся словно мальчишка, но тамзи изучал его достаточно долго, чтобы так быстро довести до такого состояния. энджин не сможет быть слишком тихим. — покажешь, что под платьем? тамзи улыбается, когда глаза энджина расширяются, когда кадык дёргается за краем ворота, когда тот сглатывает и после отпуская одно плечо, тянется к тяжёлой плотной юбке, чтобы задрать. тамзи приходится поменять положение рук, чтобы теперь крепко удерживать энджина одной за талию, а второй провести по капрону на крепком бедре. чулки? что ж, отлично. им предстоит меньше возни. ткань юбки приятно падает на кожу руки, когда тамзи ведёт ладонь выше, к краю чулок, чтобы после провести пальцами и по голой коже. даже беглый взгляд заставляет что-то уродливое и неприятное поднять голову в груди тамзи. это похоже на голод, на первобытный голод, который требует разорвать на куски, это похоже на акт любви: беспощадный и дикий. так любили старых богов принося самое ценное в жертву. так любили безумцы, принося в жертву себя. — а теперь, будь умницей, прижмись спиной к стене, я не хочу, чтобы ты упал, — тон тамзи мягкий, почти нежный, когда энджин подчиняется. у него нет выбора: лодочки вероятно давят на ступни, а возбуждение выбивает из колеи. — открой рот и не смей опускать юбку, — протест выражается только крепче сжатой ладонью. вероятно, останется синяк, но об этом тамзи позаботится потом. после того, как протолкнёт поглубже собственные пальцы в глотку энджина, позволяя ему укусить костяшки, пока он сам зажимает юркий язык меж пальцев. в другой момент он мог бы сказать, что это почти мерзко. в другой момент, не тот, где они так бесстыдно зажимаются в одном из коридоров, тамзи мог бы сказать больше слов, чем просто «мерзко». но сейчас всё иначе: он сжимает язык, толкает пальцы меж губ, смотрит прямо в поплывшие глаза энджина. тот даже больше не кусает, лишь обхватывает плотнее губами пальцы, старается смочить их достаточно, этого всё равно не будет достаточно. тамзи прекрасно знает это. знает, когда вынимает пальцы с пошлым хлюпаньем, когда между ними и чужими губами повисает нить слюны. знает, когда ныряет рукой под юбкой, чтобы надавить ладонью на возбуждённый член энджина сквозь боксёры, а после потянуть те вниз. — большой и бесполезный, — он почти смеётся, ласково огладив член ладонью, собирая с головки капли предэякулята, чтобы после скользнуть дальше, меж ягодиц, заставляя неосознанно напрячься, когда пальцы давят на узкое кольцо мышц. — энджин, будь умницей и не напрягайся так. конечно же, это не сильно помогает. энджин невольно горбится и клонит голову к плечу и тамзи позволяет ему ненадолго спрятаться, перевести дух, чтобы суметь расслабиться, когда ноги дрожат от напряжения, а пальцы так настойчиво давят на анус. энджину приходится прикусывать губу, чтобы не издать чего-то слишком громкого и похабного. пальцы сжимают ткань платья и не опоры ни в стене к которой он прижат, ни в ногах. его единственная опора это тамзи, который толкает пальцы только глубже, который хвалит его мягко, почти нежно и энджину бы впору почти взъесться на такое, — «эй, тэмс, я не фарфоровый», — но все слова застревают в горле. ему нужно не дать стонам вырваться из глотки, иначе это станет катастрофой. энджин знает это: они в слишком пикантном и провокационном виде, здесь не отделаешься словами «у него затекли ноги» или подобной чушью. они оба знают это и потому адреналин подгоняет сильнее, заставляя мозг лихорадочно думать, но даже так все мысли растворяются, когда пальцы оказываются достаточно глубоко, чтобы надавить на простату. чёрт, энджин чуть не кончил. он не уверен кому должен молиться, когда тамзи так идеально двигает рукой внутри него. всего два пальца, — он мог бы принять больше, однозначно, — но тамзи знает, что делает и знает, как это делать с энджином. — можешь идти? — тамзи прекращает ровно тогда, когда подвёл его к самому краю. энджин уверен, что готов был отправиться в рай, — или в ад, если уж на то пошло. или куда там его собирался отправить тамзи-чёртов-кейнс, — нужно это сделать, принцесса, — он издаёт тихий смешок, когда хлопает рукой по руке энджина, призывая отпустить пальцы. боксёры вновь неудобно жмут на член, но тамзи не позволит ему разгуливать без белья, если уж на то пошло. энджин даже не уверен, что сможет сдвинуться с места не упав сразу как только оторвётся от стены. ещё один смешок и всё, что остаётся энджину это позорно повиснуть в руках тамзи: возбуждённому до предела, с ватными ногами, которые вновь скрыты за длинной юбкой платья, которые придерживает тамзи одной рукой, второй крепко держа за талию. энджин лишь думает, что тамзи стоило бы трахнуть его прямо у той стены, но тот идёт в чью-то из комнат. энджин не уверен в чью именно и он всё ещё не уверен даже когда видит потолок, — справедливости ради, потолки в комнатах штаба были чертовски одинаковыми, — из-за того, что оказывается на кровати. — энджин? — тамзи склоняется над ним, его красивые волосы убраны заколкой, хотя синие пряди продолжают висеть с плеч. его форма… энджин видит лишь кофту с длинным рукавом, никакой фирменной куртки. — не отключайся, — тамзи улыбается, пока отстраняется вновь. голова энджина забита множеством мыслей и одновременно с этим ни одна из них не способна быть чем-то связанным. ни тогда, когда платье задирают в очередной роз, а боксёры снимают окончательно, вырывая из горла блаженный стон. влажная рука накрывает член, лубрикант холодит и заставляет взрогнуть. энджин готов скинуть дурацкие лодочки с ног, но его ступню зажимает чужая ладонь. — разве семиу не сказала, чтобы ты оставался так до конца дня? — тамзи определённо издевается. его ладонь идёт ниже, вызывает дрожь, когда он сжимает крепкое бедро и тянет на себя, одновременно с этим оставляя возбуждённый член бесполезно лежать на собственном животе. — умница, энджин. энджин до встречи с тамзи никогда не думал, что ему будет нравиться, когда его хвалят. особенно, когда его хвалят так. когда его хвалят, одновременно с этим разбирая на запчасти, когда его хвалят, проталкивая пальцы в задницу, начиная с двух, добавляя третий. они давно трахались в последний раз, возможно, до отпуска тамзи? может быть, после него? энджин не уверен, все цифры и даты вылетают из головы, когда тонкие пальцы растягивают сильнее, когда тамзи лишь дразнит тем, что хочет ввести четвёртый. возможно, рано или поздно энджин действительно примет весь чёртов кулак этого мужчины. просто не сегодня. — энджин, посмотри на меня, — когда энджин открывает глаза, он не особо уверен, когда зажмурил их, тамзи над ним выглядит как ангел, что пришёл покарать его грешную душу. — молодец. а теперь не прячься. ты очень красивый. он мог бы ответить, но сложно отвечать, когда после слов о красоте его ноги закидывают на плечи, чтобы почти согнуть пополам и грубо войти до самого основания, заставляя скулить. может быть, ему стоило бы приобрести игрушку или две. ноги в лодочках напрягаются, когда тамзи ведёт тазом делая несколько толчков на пробу. он примеряется, знает, что энджин не против этой грубости: его подготовили достаточно, чтобы этот дискомфорт быстро слился с удовольствием. в платье всё равно чертовски неудобно, но и это уходит на второй план, когда его начинают трахать, смешивая грубые толчки с похвалой. «молодец», «такой хороший для меня», «так хорошо меня принимаешь», «энджин, энджин, энджин». тамзи не скупится на слова, когда вытрахивает из энджина душу: он трахает размашисто и жёстко, заставляет пальцы на ногах подгибаться, а после напрягаться ноги настолько, что туфли в конечном счёте спадают куда-то на кровать. энджин может лишь закатывать глаза и стонать, принимая в себя член. он сжимается, ощущая себя почти выбитым из колеи, на грани слёз, когда тамзи давит на его возбуждённый член, но лишь для того, чтобы скользнуть рукой к животу, под ткань платья и надавить на него в районе, куда предположительно доходит член самого тамзи. этот жест вышибает пробки из мозгов энджина, заставляя хныкать и кончать, пачкая и чужую руку, и собственную кожу и даже это чёртово платье. — м, как быстро. так соскучился? — тамзи тихо смеётся, продолжая двигаться, продолжая вытрахивать из энджина мозги, душу и вероятно аниму. может быть, что-нибудь ещё. может быть, это что-нибудь ещё просто умение говорить, потому что ни один из звуков, что был выдан энджином не был и близко похож на слова, лишь на стоны и скулёж. но этого всё равно мало. мало, когда ладонь вновь давит, мало, когда член проезжается по простате, вышибая из энджина новые звуки, мало, когда его хвалят вновь и вновь. — такой хороший для меня, — энджин думает, что его поясница лопнет от того, как тамзи сгибает его, как его ноги касаются плеч. он думает, что умрёт от того, насколько глубоко член входит в его задницу, перестраивая, кажется, внутренности, пока губы тамзи накрывают его собственные в поцелуе. тамзи не целует, а пожирает его: голодно и дико, не оставляя место для манёвра, заставляя подчиниться и принимать. тамзи вылизывает рот энджина, кусает губы, заявляет права, словно они не «друзья с привилегией», а любовники, между которыми слишком много чувств. может быть, они могли бы быть таковыми, если бы не отрицали эту порочную связь между ними. — вот так, хорошо, — тамзи смотрит на энджина как на кого-то драгоценного. смотрит так, когда вбивается в него, смотрит так, обхватив ладонями лицо, не давая ни скрыться, ни уйти, смотрит так, когда кончает в него, наполняя до краёв. — такой хороший для меня, энджин. энджин может лишь издать что-то слишком близкое к согласию, когда тамзи делает ещё несколько толчков, прежде, чем выйти из него и помочь лечь на кровати. энджин ощущает себя вымотанным, когда прикрывает глаза, когда пытается восстановить дыхание, когда ощущает чужую руку в своих волосах. ему хочется снять платье и переодеться во что-то более привычное. семиу же не узнает, если он не выйдет из комнаты до завтрашнего дня, верно? — энджин, — тамзи зовёт его, разрываясь между желанием сохранить этот вид на фотоплёнке и желанием растерзать, чтобы никто и никогда больше не мог видеть этого мужчину таким. тамзи эгоистично хочет его себе: в акте сломанной любви, в акте собственничества и непризнанных чувств. — ещё пять минут, — всё, что может сказать энджин, аккуратно переворачиваясь на бок, чтобы ткнуться в голое бедро тамзи, закрывая глаза и тихо выдыхая. ещё пять минут, повторяет мысленно энджин, продолжая ощущать руку в волосах, желая, чтобы эти пять минут растянулись на вечность. по крайне мере именно в этот момент он может себе позволить выдохнуть, не беспокоясь ни о чём другом.