F*cking sofa

Чановы губы плотно обхватывают ствол Чонинова члена, пока тот размеренно толкается в рот старшего, крепко придерживая его за затылок одной рукой; вторая Чонинова покоится на животе, придерживая край рубашки в красочных пятнах — дизайнерский прорыв и подарок от Хёнджина. Чан заебал пропадать на работе круглые сутки и в любой удобный момент прозябать в этой тесной каморке, напичканной студийным оборудованием. Конечно, работа важна и всё такое, но Чонинов молодой организм больше не терпит отлагательств. Да и сколько можно в кулачок стараться, пока Чан мучает свои пальцы, снова и снова жамкая чёрно-белые клавиши? С Чонина хватит. Поэтому сейчас он и рад стараться уже не в свою правую, а в горячий Чанов рот, своими по-блядски пухлыми губами плотно обхвативший Чонинов каменный член. Хёнджин бы сейчас зафукался: мол, как это негигиенично — чужие письки в рот пихать. Будто не его тесную глотку каждую пятницу имел Ликси, монотонно трахая по самые яйца. Чонин услужливо делает вид, что он не в курсе, позволяя Хёнджину карикатурно театральничать, пока все остальные знают правду и тактично тянут лыбы, наблюдая за этим непризнанным актёром. Но это так, лирическое отступление, чтобы занять голову чем-то полегче, чем его звенящие яйца, бьющиеся о Чанов подбородок, переживающий целый слюнявый водопад. Иногда Чан бросает голодный взгляд из-под дрожащих ресниц, сталкиваясь с Чониновым возбуждённым взором, упрямо пожирающим картину, открывающуюся сверху: Чановы губы от безостановочного трения покраснели и распухли (куда ещё больше?), а глаза блестят от влаги и желания, пока плечи покрываются лёгким румянцем. От стыда ли? Навряд ли. Скорее от жгучего желания трахать или, что более вероятно сегодня, — быть оттраханным. Чонин сжимает Чанов загривок, оттягивая его от члена, который следом с громким влажным звуком шлепается о живот. Придерживая белобрысую голову на расстоянии, второй рукой Чонин направляет упругую плоть куда-то за левую щёку Чана и ритмично двигается пару раз на пробу. Чан мычит, желая что-то сказать, на что Чонин размыкает его рот, доставая влажный ствол, и сразу вставляет обратно — теперь лишь наполовину. — Чан-и, член изо рта вынь, прежде чем говорить, — и следом начинает тягуче медленно трахать хёнов рот, не давая возможности высказаться. Чонину нравится власть, которую он получил над Чаном. Их совместное проживание в одной квартире пошло на пользу. Сблизило их настолько, что они связаны уже больше, чем кровью и потом. А ещё Чонин — грёбаное животное, которому нравится подчинять Чана. Нравится унижать его и доводить до слёзливых покрасневших глаз, заталкивая ствол глубоко в неподготовленное горло в любой удобно подвернувшийся момент. Так что, спроси кто-нибудь Чонина, рад ли он тому, что им приходится делить одну жилплощадь с Чаном, — да, Чонину до чёртиков нравится этот факт. Чонин почти уверен, что Чан разделяет его мнение. Чан послушно замирает, только ноздри раздуваются чаще в попытках втянуть воздух, несмотря на глубоко заполненный рот. Слёзы медленно скатываются по румяным разгорячённым щекам, оставляя блестящие дорожки, которые тут же смешиваются со слюной, стекающей по подбородку на шею, пачкая чёрный хлопковый воротник футболки. Чонин наклоняется чуть вперёд, чтобы лучше видеть это зрелище: как дрожат длинные светлые ресницы, как набухшие губы растягиваются почти до боли вокруг толстой головки, как язык Чана инстинктивно пытается облизать каждый миллиметр ствола, даже когда дышать уже почти нечем. — Вот так… хороший мальчик, — голос Чонина низкий, с хрипотцой, почти ласковый, если не считать того, как жёстко пальцы впиваются в волосы на затылке. — Не дёргайся. Дыши носом. Чан шумно втягивает воздух через нос — звук влажный, неприлично громкий в тесной студийной комнате. Его ладони лежат на бёдрах Чонина, пальцы то сжимаются, то разжимаются, будто он не может решить — держаться или царапать. В какой-то момент он всё-таки решается и слабо толкает ладонями, пытаясь отодвинуться хотя бы на пару сантиметров, чтобы глотнуть нормально. Чонин не даёт ему сдвинуться. Он только сильнее распаляется. От Чановой вольности Чонин почти звереет. Рука на затылке становится стальной, и он толкается глубже — медленно, до самого горла, чувствуя, как мышцы Чана судорожно сжимаются вокруг головки. По комнате разносится звук — попытка вдоха. Чан давится, глаза расширяются, новая волна слёз выплёскивается наружу, но он не отталкивает Чонина. Только горло работает, глотая, сглатывая, пытаясь приспособиться. Чан так старается принять весь Чонинов ствол. Он так хочет быть послушным хорошим хёном. — Ну же, — Чонин почти мурлычет, хотя в голосе уже дрожит от накатывающего кайфа. — Возьми глубже. Ты же способный мальчик? Моя талантливая шлюшка, работай старательнее. Чонин начинает двигаться длинными, тягучими толчками, каждый раз почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Чан уже не мычит — издаёт только приглушённые, мокрые звуки, похожие на всхлипы. От этих порнушных звуков Чонину хочется трахать Чанов рот еще яростнее, хочется, чтобы Чан давился и рыдал от нехватки воздуха. Чана хочется наказать. Чонину хочется доказать Чану, что он сам заслуживает больше внимания, что его член заслуживает ебаного Чанового внимания. В попытках успокоиться Чонин наскоро вытаскивает ствол из теплоты Чанова рта, иначе ещё минута — и он, ей-богу, затрахает Чана до смерти. Чонинов член стоит колом, прижатый к животу, головка оставляет влажные пятна на ткани рубашки, но Чонин даже не смотрит туда. Всё его внимание — на лице Чана, на том, как тот смотрит снизу вверх, не отрываясь, с этой смесью унижения, преданности и голода. Чонинов кадык содрогается, когда он сглатывает вязкую слюну. Младший сдерживает себя от желания выпустить нить своей слюны в чанов рот. Пометить, заставить проглотить Чонинову ДНК, чтобы быть еще ближе. Чтобы хоть как-то стать одним целым. Юный организм Чонина кричит, требует, воет от желания обладать Чаном. Он хочет его присвоить, чтобы никто не смел отбирать Чана у Чонина. Но он не может. Нельзя. Таковы правила индустрии, правила мира. Никаких меток. Никаких связей. Но сейчас Чонин может позволить себе больше обычного. И Чан не станет его ограничивать — Чонин знает, как он любим своим потрясающим хёном. Наконец, собравшись, Чонин полушёпотом приказывает: — Покажи язык. Чан, не раздумывая, послушно высовывает язык — розовый, мокрый, дрожащий. Чонин проводит по нему членом — медленно, размазывая собственную смазку, оставляя блестящую дорожку от основания до самого кончика чужого языка. — Послушный хён, — выдыхает он. — А теперь скажи, чего ты хочешь. Чан пытается что-то промычать. Получается невнятно, слюна стекает по подбородку целыми нитями. Чонин усмехается — коротко, зло, красиво. — Не слышу. Громче. Он снова входит — на этот раз резко, одним движением до самого горла. Чан захлёбывается, глаза закатываются на секунду, тело выгибается дугой. Чонин держит его так несколько долгих ударов сердца, чувствуя, как горло ритмично сжимается, массируя, будто пытается проглотить член целиком. А потом отпускает — резко, до конца, позволяя стволу выскользнуть с влажным чавкающим звуком. Чан кашляет, жадно хватает ртом воздух, слёзы текут ручьём. Голос срывается, хриплый и сорванный: — Трахни меня, пожалуйста… Чонин наклоняется, почти касаясь губами его уха. — Со ртом уже наигрался? Чего теперь хочешь, малыш? — спрашивает он тихо, почти нежно. Чан дрожит всем телом. Его ресницы слиплись от влаги, губы — алые, распухшие, блестящие. — Хочу быть снизу… — шепчет он, и голос ломается на последнем слове. — Трахни прямо здесь… на этом ебаном диване… пожалуйста, Чонин… Чонин улыбается — медленно, хищно. — Теперь узнаю своего милого хёна. Он хватает Чана за подбородок большим и указательным пальцами, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Раздевайся. И становись на колени. — Чонин указывает длинным, слегка подрагивающим от возбуждения пальцем на кожаный диван, служивший верой и правдой в этой студии уже пару лет. — Ноги шире, грудью обопрись о спинку. Покажу тебе, что бывает, когда ты заставляешь меня проводить вечера в одиночестве. Чан послушно поднимается с пола — ноги подрагивают, будто после долгого бега, колени красные от твёрдости холодного линолеума. Он не смотрит Чонину в глаза, пока стягивает с себя футболку одним рывком, бросает её куда-то в сторону запасной стойки для микрофона. Штаны сползают следом вместе с боксерами — одним движением, без призывающих прелюдий, потому что уже нет сил тянуть. Член покачивается, тяжёлый, мокрый на кончике. С крупной головки тонкой нитью предэякулята тянется Чаново возбуждение, когда тот разворачивается. Он облокачивается раскрасневшейся грудью прямо на широкую спинку дивана, локти упираются в холодную кожаную поверхность, задница приподнимается инстинктивно. Чан расставляет ноги шире, насколько позволяет поза. Спина выгибается красивой дугой — позвонки проступают под кожей, ямочки над копчиком блестят от пота. Чонин видит всё это сверху и чувствует, как внутри снова туго натягивается тетива. — Руки назад, — голос Чонина даже не пытается в ласку. — Раздвинь ягодицы и держи себя так. Оставайся раскрытым. Чан вздрагивает, но подчиняется моментально. Пальцы впиваются в собственную плоть, разводят в стороны — розовое отверстие, уже чуть припухшее от пары нетерпеливых попыток приласкать себя открывается взгляду. Чонин проводит по нему большим пальцем — просто смоченным слюной, проверяя степень растяжки. Чан тут же втягивает воздух сквозь зубы и подаётся назад, ища большего. — Ч-ш-ш… такой нетерпеливый, — констатирует Чонин, отодвигая пальцы от судорожно сжимающейся дырки. Слова звучат почти равнодушно, хотя член дёргается от одной этой картины. — Давно трахал себя пальцами? Чан кивает — быстро, резко, щёки пылают. — Я… да. Много работы, и я не… не думал… Я не знал, что ты сегодня придёшь, — голос срывается на шёпот. — Но в ящике есть смазка. Чонин хмыкает. Тянется к нижнему ящику стола — действительно, маленькая белая бутылочка без этикетки лежит среди проводов и старых наушников. Он выдавливает щедрую порцию прямо на пальцы, потом ещё немного — на себя, медленно проводит по стволу, размазывая, пока тот не начинает блестеть при тусклом свете лампочки над микшером. Первый палец входит легко — Чан даже почти не напрягается, только тихо стонет и тут же прикусывает губу. Второй — уже с лёгким сопротивлением. Чонин крутит им внутри, растягивая, надавливая на стенки в поисках той самой точки, от которой у Чана тут же подгибаются колени и вырывается сдавленный всхлип. — Тише, не веди себя как мотельная потаскушка. — Чонин наклоняется, прижимаясь грудью к спине, губами почти касаясь уха. — А то Хёнджин, хитрый проныра, подслушает, что тут происходит, и опять начнёт ныть про «антисанитарию». Хочешь, чтобы он зашёл и увидел, как ты тут разваливаешься на общем диване? Чонин крепко сжимает Чанов бок, до бледности впиваясь пальцами в нежную кожу бёдер. — Ох, Чан-и, видел бы ты себя так, как я сейчас тебя вижу. Твоя дырка такая нуждающаяся, но такая тесная. Даже не знаю, как буду тебя трахать… Ты снова стал таким узким. Все дни, что я так старательно тебя разрабатывал, теперь насмарку. Придётся снова научить тебя хорошенько принимать мой член, — шёпотом заканчивает Чонин. Чан двигает бёдрами, чуть поддаваясь назад в попытке оказаться заполненным до конца — быстро, отчаянно. Слёзы опять катятся, но теперь не от дискомфорта, а от переполняющих эмоций: стыда, желания, облегчения. Наконец-то Чан получит свою порцию удовольствия. Чонин добавляет третий палец без предупреждения, словно наказывая за нетерпение. Чан выгибается, пальцы на ягодицах сжимаются сильнее, оставляя белые следы. Он уже не сдерживает стоны — они рвутся короткими, влажными всхлипами. — Пожалуйста… — почти плачет. — Хватит растягивать, вставь, прошу. Я смогу принять тебя. Чонин-и, прошу, трахни меня! Судя по тону, старший сейчас окончательно теряет связь с реальностью. Чонин вынимает пальцы одним плавным движением, и Чан скулит от внезапной пустоты. Младший берёт его за бёдра, притягивает чуть назад. Головка упирается в горячую, уже раскрывшуюся точку. Не входит. Просто давит, дразнит, скользит. — Скажи, — требует тихо. — Чётко. Чего ты хочешь от меня на этот раз? Чан всхлипывает, поворачивает голову, пытается поймать взгляд через плечо. Глаза красные, ресницы мокрые, алые губы дрожат. — Трахни меня, — выдыхает он. — Трахни своим членом. Так грубо, чтобы завтра я сидеть не мог, пожалуйста. Чонин улыбается — медленно, почти нежно. И входит — одним длинным, неостановимым движением, до самого основания. Чан мычит, вгрызаясь зубами в своё предплечье, чтобы заглушить пошлые мелодичные стоны. Тело сотрясается, мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг члена, будто пытаются вытолкнуть и одновременно втянуть глубже. Чонин замирает на секунду, чувствуя, как пульсирует внутри, как жар обволакивает со всех сторон. А потом начинает двигаться. Сначала медленно — длинные выходящие-входящие толчки, каждый раз до упора, с лёгким шлепком бёдер о ягодицы. Потом быстрее. Жёстче. Диван под Чаном начинает поскрипывать, его ноги дрожат, где-то рядом чёрным бесформенным комом падает на пол чужая куртка. Чонин наклоняется, прижимая Чана всем телом к кожаной поверхности, одной рукой перехватывает его запястья и заводит назад, прижимая к пояснице. Второй рукой берёт за волосы, оттягивает голову — не сильно, но достаточно, чтобы Чан выгнулся ещё красивее. — Громче, — шепчет прямо в ухо. — Пусть слышат. Пусть знают, чей ты. Чан уже почти не в себе — стоны переходят в сплошной хриплый вой, слёзы текут не переставая, член трётся о холодный материал дивана, оставляя длинные влажные полосы. Он кончает первым — резко, без предупреждения, тело бьётся в оргазменной судороге, крупно вздрагивая, сперма размазывается по чёрной поверхности, пачкая рукава чьей-то забытой толстовки. Кажется, Джисона — значит, не страшно, Джисон не брезгливый. Чонин замечает это и усмехается. Он знает: Джисон такое же животное, как и он сам. Чонин не останавливается. Он трахает его сквозь оргазм — жёстко, быстро, до тех пор, пока Чан не начинает скулить уже от перегрузки, пока мышцы не расслабляются окончательно, принимая каждый толчок без сопротивления. Только тогда Чонин позволяет себе сорваться — несколько коротких, рваных движений, низкий рык в горле, и он кончает внутрь, глубоко, чувствуя, как Чан вздрагивает от каждого горячего толчка. Они замирают. Комнату заполняет тяжёлое дыхание, запах пота, секса и остатков пролитого в кабинке кофе. Чонин медленно вынимает член из растянутой Чановой дырки, наблюдая, как белёсая струйка тут же вытекает из расслабленного отверстия, стекая по внутренней стороне бедра. Растянутая мышца не спешит смыкаться, всё еще демонстрируя розоватые стенки, перепачканные спермой. Чонин поддаётся порыву и, собрав пальцем влажную дорожку, ведёт обратно, проталкивая внутрь, делая ещё пару нежных движений. Он хочет втереть себя в само Чаново существо. Затем наклоняется и ласково целует мокрую от пота шею. — Хороший мальчик, — шепчет. — Теперь посиди тут минут десять. Я запрещаю тебе приводить себя в порядок и одеваться. Хочу, чтобы ты хорошо запомнил, чья сперма тебя наполняет и кому ты принадлежишь. Я скоро вернусь и ещё раз объясню тебе, почему не стоит игнорировать мои сообщения и почему стоит выкраивать для меня больше времени, Чан-и. Чан только слабо кивает. Взбухшая венка на его виске безумно пульсирует в такт разбушевавшемуся сердцу. Этот юный, до дикости крепкий организм Чонина казался неутомимым, готовым трахать его до самого рассвета. От такой неприкрытой дерзости и властного напора Чан окончательно плавился — и мыслями, и телом. Чонин уже тянется к своей рубашке — той самой, в пятнах краски от Хёнджина. — И да, — добавляет он небрежно, застёгивая пуговицы. — Завтра у меня освободился вечер, так что готовься уделить мне немного своего внимания, мой любимый хён. Ладно? Чан тихо смеётся — сорванно, счастливо, уткнувшись затылком в холодную мягкость кожаной спинки дивана. — Ладно, Чонин-и. Удовлетворённо кивнув, Чонин окончательно приводит себя в порядок и уходит. Доставщик ждёт его у выхода уже минут двадцать. Чонин заказал для них с хёном сытный, полезный и, самое главное, вкусный ужин. А ещё у Чана строгая диета, так что десерт будет ждать только Чонина. Десерт — потрясающе растянутая Чанова дырка. Чонин собирается закрепить их серьёзный разговор и полакомиться сладеньким хёном ещё несколько раз. Благо, у них ещё есть в запасе время до самого утра.