Стипендиат (тихое подчинение)

      ★★★

      Утро субботы не задалось. Мало того, что телефон зазвонил в шесть утра, так ещё и оказалось, что Юнги нужно уехать по работе. Он заглянул в спальню к парням, и настроение стало лучше. Чонгук спал на плече Намджуна, закинув ногу ему на бедро. Это смотрелось до жути мило и казалось до боли домашним, что Юнги замер в дверях. Если бы в этот момент вошел кто-нибудь из элиты университета, у них бы случился коллективный сердечный приступ.       Чон Чонгук, который относился к миру как к одноразовой салфетке, чье присутствие обычно вызывало запуганное молчание, сейчас представлял собой спутанный клубок конечностей и татуировок, выглядевший почти… умиротворенно. Он раскинулся на Намджуне, его тело на теле Кима смотрелось меньше обычного. Одна из ног Чонгука собственнически обвивала бедро Намджуна, а его дыхание было глубоким и ритмичным, таким, какое бывает после полного физического и эмоционального истощения. «Хищная грация» исчезла, сменившись неподвижностью. Даже во сне его лоб был слегка нахмурен, словно подсознание все еще пыталось переварить все события прошлой ночи.       Намджун выглядел так, словно попал под оползень. Он не спал, его глаза были открыты, он смотрел в потолок с выражением сонной растерянности, но не пошевелился. Казалось, он ужасно боялся, что если слишком громко вдохнет, спящий Чон, прицепившийся к нему, проснется и поймет, что использует его как живую подушку.       Юнги почувствовал странное, тянущее ощущение в груди. Это была смесь веселья и чего-то гораздо более опасного: привязанности. Они выглядели как два бездомных кота, решивших прижаться друг к другу, чтобы согреться, — совсем не похожие на тех, кого боялся весь университет.       Мин вошёл в комнату, мягкий ковёр заглушал его шаги. Запах в комнате представлял собой пьянящую смесь дорогого шелка, стойкого мускуса и едва уловимого, резкого аромата табака, который Чонгук всегда носил с собой.       — Просыпайтесь, вы двое, — сказал Юнги тихим голосом, но в нем чувствовался авторитет, не терпящий возражений. Он протянул руку, его пальцы коснулись щеки Чонгука. Прикосновение было одновременно и лаской, и приказом, — Солнце взошло, и, к моему несчастью, мир не перестает вращаться только потому, что вы решили превратиться в лужицу для объятий, — он посмотрел на Чона сверху вниз, на его губах играла ухмылка, — просыпайся, Гуки. Тебя ждет очень долгий день, полный «обсуждений». И не думай, что «милое» поведение поможет тебе нарушить правила.       Юнги видел, как Намджун выдохнул, когда сонный Чонгук медленно скатился с него на кровать. Оба парня все ещё были сонными и такими домашними и настоящими.       — Мне нужно уехать по делам. Позавтракайте и займите себя чем угодно. Здесь есть библиотека, бассейн, спортзал. Я постараюсь приехать к ужину.       Поцеловав парней по очереди в макушки, Мин улыбнулся и вышел из комнаты.       В тот момент, когда дверь за спиной Юнги со щелчком закрылась, тяжелая, домашняя атмосфера комнаты испарилась, сменившись неловкой тишиной двух парней, осознавших, что вчера произошло. Чонгук застонал. Он попытался отстраниться от Намджуна, но конечности казались свинцовыми, а тепло постели было соблазнительной ловушкой. Он моргнул своими черными глазами, свет солнца, проникающий сквозь тяжелые шторы, казался ему слишком резким.       — Черт…— прохрипел Чонгук. Он медленно сел, потирая лицо рукой, пальцы зацепились за колечко в губе. Он чувствовал затяжную боль в мышцах, приятное напоминание прошлой ночи, но его гордость сейчас залечивала гораздо большие раны. — Он что, только что… назвал нас «лужицей объятий»? — Чонгук удивлённо смотрел на Кима.       Намджун резко сел, его короткие волосы торчали во все стороны, как у испуганного ежа. Он оглядел комнату.       — Он поцеловал нас в голову, Чонгук… Он поцеловал нас в голову … Как будто мы, блядь, золотистые ретриверы…       — Заткнись! Если ты кому-нибудь в университете об этом расскажешь, я тебя убью! — Чонгук бросил на Намджуна уничтожающий взгляд.       Намджун фыркнул, пытаясь вернуть себе прежнюю непринужденность, хотя всё ещё слегка краснел.       — О, пожалуйста… Это ты практически мурлыкал мне в плечо. Не делай вид, что тебе не нравилось.       Чонгук хмыкнул, свесив ноги с края кровати. Он чувствовал напряжение от слов Юнги, сказанных накануне вечером: правил, ультиматума, новой реальности. Дом теперь казался другим. Это было не просто место, где они остались ночевать, это была территория, которую они захватили. Намджун поднялся. Он чувствовал странную, беспокойную энергию, вибрирующую под кожей. Ему хотелось пойти в спортзал, чтобы сбросить накопившееся напряжение. Но больше всего он смотрел на дверь, из которой только что вышел Юнги.       — Он оставляет нас одних, — пробормотал Чонгук скорее себе, чем Киму. Он подошел к окну, слегка отдернув занавеску, чтобы увидеть мерцающую синеву бассейна за окном, — На целый день, и он за нами не наблюдает… — Чон замолчал, в уголке его рта играла кривая ухмылка, хотя взгляд оставался задумчивым, — Намджун, ты думаешь, нам действительно следует соблюдать правила? Или лучше посмотрим, во что мы сможем вляпаться до ужина?       Намджун усмехнулся, достав из кармана пачку папирос с забитой травкой.       — Думаю, если совсем немного…       Чонгук подкурил и выпустил облако дыма в открытое окно.

★★★

Обратная дорога к вилле была окутана гулом двигателя. Но мысли Юнги были далеки. Каждый раз, закрывая глаза, он видел в Чонгуке не неприкасаемого, высокомерного парня, а человека, который так просто полностью сдался его тьме.       Переговоры были напряжёнными. Но Юнги приходилось вникать в дела, не смотря на совершенно другие мысли. Он привык быть тем, кто контролирует ситуацию, кто диктует условия каждого контракта и каждой встречи. Но когда ворота виллы распахнулись, в его животе зародилось другое предвкушение. Это было не профессиональное удовлетворение от заключенной сделки, это был первобытный голод возвращения хозяина в свои владения. (- Что они натворили?) Подумал Юнги и на его губах появилась легкая, многозначительная улыбка.       Он знал Чонгука. Он знал, что «следование правилам» было для него таким же чуждым понятием, как и костюм-тройка. И он знал, что Намджун был главным катализатором хаоса. Скорее всего, они либо валялись без сознания в облаке дыма, либо были в разгаре какой-нибудь безрассудной выходки, которая потребовала бы от Юнги особой дисциплины.       Когда машина подъехала к дому, тишина особняка показалась… Оглушительной. Это была не мирная тишина пустого дома, а напряженная тишина, предшествующая буре. Юнги вышел из машины, разгладил одежду и поправил манжеты. Он почувствовал напряжение в собственном теле, словно сжатую пружину желания и власти. Он не пошёл в кабинет проверять последние документы за день. Вместо этого он направился прямо в спальню. Он не постучал, толкнул тяжелые двери.       В воздухе комнаты витал не только стойкий, сладковатый запах высококачественной марихуаны, но и ощутимое чувство озорства. Он увидел брошенные на полу пижамные штаны, полупустой стакан воды и общий беспорядок, говоривший о дне, проведенном в игнорировании всех данных им указаний. Чонгук развалился на кожаном кресле у окна, гитара лежала у него на бедре, взгляд его был затуманенным и отрешенным. Намджун лежал на кровати, выглядя совершенно довольным, сигарета опасно была зажата между его пальцев. Юнги прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он позволил тишине затянуться, давая им почувствовать свое присутствие, изменение атмосферы от «ленивого безделья» до «папочка дома».       — Итак, — сказал Юнги низким, мягким голосом, в котором слышалось опасное веселье, — вам двоим удалось вести себя как «хорошие мальчики», пока меня не было? Или нам предстоит очень долгая и обстоятельная дискуссия о значении дисциплины? — его взгляд остановился на Чонгуке. Он видел проблеск узнавания в глазах парня, — внезапное осознание того, что «свобода» официально закончилась, и вот-вот начнутся настоящие игры.       Юнги медленно подошёл к Чонгуку, осторожно забирая у него из рук коллекционную гитару. Он встал так, что ноги парня оказались зажаты его коленями, и стянув галстук, обмотал ткань вокруг запястий.       Когда Юнги, фактически зажал его между своими бедрами, у Чонгука перехватило дыхание. Ощущение шелкового галстука, туго, крепко и бесспорно властно обмотанного вокруг его запястий, вызвало дрожь по всему телу. Он привык быть хищником, тем, кто задаёт ритм, но под взглядом Юнги он почувствовал, как его власть растворяется. Чонгук расслабленно откинулся на кресле, улыбаясь уголком губ.       Юнги, тем временем, подошёл к все ещё лежавшему на животе Намджуну. Кожаный ремень выскоьзнул из петелек. Свист, разносившийся в воздухе, был единственным предупреждением, которое получил Ким перед первым ударом.       — Ах! Черт! — вскрикнул Намджун, его тело вздрогнуло, когда кожа ремня впилась в ягодицы. Он поспешно перевернулся, его глаза широко раскрылись и засияли от смеси шока и внезапного, бешеного прилива адреналина. Он был не по-настоящему зол. Внезапный переход от дыма марихуаны к резкому жжению ремня стал для него толчком, от которого сердце бешено колотилось в груди.       Второй удар пришелся по бедру парня. В тихой комнате раздался резкий, жгучий треск. Чонгук наблюдал за происходящим, его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены от смеси возбуждения и страха. Он увидел, как на коже Намджуна появляются болезненные, красные полосы, прямое доказательство тому, что «Хозяин» дома.       — Черт, Юнги… — прохрипел Чонгук. Он попытался вырваться из шелковых пут, но это движение лишь затянуло узел, заставив его выгнуться вперед       — Ты даже не поздоровался. Просто… сразу перешел к порке? — Намджун двигал бедрами, не рискуя подняться.       Взгляд Чонгука скользнул с красных следов на Намджуне на лицо Мина, пытаясь понять, насколько зол мужчина. Он увидел спокойное, хищное удовлетворение в глазах Юнги, и это заставило его почувствовать новую волну возбуждения.       Тем временем Ким снова перевернулся на живот, хотя на этот раз опирался на локти, тяжело дыша. Он оглянулся на Юнги, и, несмотря на боль, по его лицу расплылась кривая ухмылка.       — Вы опоздали, Хозяин, — поддразнил он. Голос дрожал от напряжения, — мы уже начали думать, что вы разучились играть грубо.       Чонгук тяжело выдохнул, слегка запрокинув голову назад и посмотрел на Юнги.       — Он прав, — пробормотал Чон, его глаза потемнели, когда он, двигая руками ощутил, как сильнее затягиваются узлы шёлкового галстука на коже, — если уж ты собираешься наказывать нас за «плохое поведение», то делай это как следует. Не останавливайся сейчас.       Самоуверенность и бахвальство этих парней всколыхнуло внутри Юнги ту темноту, которую он так усердно скрывал. Он прикрыл глаза, медленно выдыхая и несколько раз сжал пальцы.       — Вы хотите играть по-взрослому? — Юнги не поменялся в лице, только голос стал тихим, с рычащими нотками. Он пробирал парней до мурашек, — жду вас в игровой через 20 минут.       Юнги, больше не сказав и слова, вышел, тихо прикрыв дверь спальни. Тишина, которую он оставил после себя, была тяжелее любого приказа. Дело было не только в отсутствии его голоса, это было место его власти, леденящее, магнетическое притяжение, которое внезапно и остро заставило двух парней в спальне почувствовать себя беззащитными.       Чонгук застыл в кресле, его запястья все еще были связаны дорогим шелком галстука. Ощущение гладкой, прохладной, но неподатливой ткани постоянно напоминало ему о человеке, который завладел им. Он смотрел на дверной проем и образ удаляющейся, спокойной фигуры Мина запечатлелся в его памяти. Эта «играть по-взрослому» … то, как Юнги это сказал, было не вопросом, а обещанием.       — Двадцать минут, — прошептал Намджун. Он все еще лежал на кровати, и жжение от ремня на бедрах действовало как медленно тлеющий фитиль. Он посмотрел на Чона, его глаза были необычно серьезными, лишенными насмешливого блеска, — Гук… Он не шутил. Он выглядел так, будто собирался сожрать нас заживо.       Чонгук не ответил сразу. Он сосредоточился на ощущении шелка, впивающегося в кожу, когда он разминал руки. Он чувствовал странную, пугающую смесь страха и возбуждения, настолько глубокого, что это ощущалось как боль в животе. Он всегда жил ради острых ощущений, ради момента, когда контроль ускользал из его рук, а Юнги только что поставил его перед обрывом.       — Он собирается нас наказать? — сказал Чонгук низким голосом. Медленная ухмылка начала расползаться по его лицу, но не доходила до глаз, которые горели отчаянной потребностью, — он заберёт у нас все… Все, что осталось… Тело, душу…       Чонгук стал изо всех сил пытаться вырваться из галстука, не для того, чтобы сбежать, а чтобы почувствовать напряжение, чтобы подготовиться к неизбежному.        — Вставай, Намджун. Перестань вести себя как раненое животное и возьми себя в руки. Если мы опоздаем, он заставит нас пожалеть даже о том, что мы дышим, — Чонгук закусил губу сам поражаясь тому, насколько испуганно звучит его голос.       Следующие двадцать минут пролетели как в тумане. Они почти не разговаривали. Воздух был слишком плотным для бесполезной болтовни. Они двинулись в душ вместе, чтобы смыть с кожи запах дыма и марихуаны. Оба одели только шелковые пижамные штаны.       Когда они наконец подошли к двери игровой комнаты, Чонгук остановился. Он поправил резинку штанов, посмотрел на Намджуна, замечая, что у того пальцы слегка дрожат. Но не смотря на это, Ким резко и решительно кивнул.       Они распахнули двери. Игровая комната была тускло освещена, большие окна выходили на темный, бурлящий Тихий океан. Юнги стоял к ним спиной. Его молчаливый, властный силуэт в центре комнаты казался статуей знаменитого скульптора. Атмосфера вокруг него была пропитана ароматом его дорогого одеколона и нескрываемой аурой хищника, поджидающего свою добычу.       Намджун шагнул вперед, его взгляд был прикован к Юнги, его глаза потемнели от пугающего, прекрасного предвкушения. Он не стал ждать приглашения. Он направился прямо в центр комнаты, его голос звучал хрипло и вызывающе.       — Мы здесь, — сказал Ким, его взгляд, полный яростного, жадного желания, прошёлся по фигуре Мина, — Теперь… Покажи нам, насколько «взрослые» у тебя игры.       Юнги цокнул, покачав головой. Медленно отойдя чуть в сторону, он показал парням в центр комнаты, уже к их привычному месту на ковре. В этот раз у Мина в руках были два одинаковых ошейника с большим круглым кольцом спереди и без поводков. Сделаны под заказ, из мягкой, почти бархатной кожи, внутренние стороны отделаны мягким велюром. Такие-же браслеты на руки. Только браслеты были более плотные и массивные. Они специально были сделаны с утяжелителями, чтобы парням было труднее держать руки.       — Если вы оденете на себя эти ошейники, то это будет означать, что с этого момента вы полностью отдаете себя мне. — Юнги смотрел, как Чонгук встал рядом с Намджуном. — Даже в повседневной жизни вы станете моими, — Мин улыбнулся, когда увидел, как глаза парней темнеют. — Для университета я дам вам другие ошейники, не такие броские. А сейчас выбор за вами. Будете ли вы идти рядом со мной или останетесь в своей никчёмной, пропитанной бессмысленными тусовками жизни…       Юнги вытянул руки, давая парням время и возможность принять окончательное решение. Воздух в игровой комнате словно растворился, оставив после себя вакуум тяжелого, удушающего напряжения. Мягкая, бархатистая кожа ошейников блестела в тусклом свете, напоминая не аксессуары, а кандалы. Они были прекрасны и абсолютно роскошны.       Чонгук уставился на протянутые руки, его взгляд был прикован к браслетам. Он почти чувствовал их тяжесть на запястьях, то, как они стягивали мышцы, заставляя его двигаться с нарочитой, смиренной грацией. Он посмотрел на ошейники, затем на Юнги.       Ультиматум был предельно ясен: либо они становятся его, либо дальше разлагаются в своей бессмысленной жизни. Чонгук всю свою жизнь возводил стены цинизма и броню высокомерия, чтобы скрыть гнетущую боль в груди, а это предложение было настолько ужасающим, и одинаково шикарным. Быть «его» означало больше не прятаться. Это означало, что маска неприкасаемого будет сорвана, оставив лишь грубую, пульсирующую реальность человека, который хотел, чтобы им владели.       Рядом с ним Намджун был неподвижен. Привычную разрушающую энергию сменила глубокая, мрачная серьезность. Его глаза были прикованы к коже ошейников, дыхание — поверхностным. Он выглядел как человек, стоящий на краю обрыва и решающий, взлететь ему или упасть.              Чонгук почувствовал в животе прилив чего-то горячего и яростного — не злости, а отчаянной, ненасытной потребности. Он посмотрел на Намджуна, между ними словно происходил безмолвный диалог. Они всю жизнь нарушали правила, лишь бы почувствовать что они все ещё живы. Но это? Это не было нарушением правил. Это был выбор совершенно нового мира.       Чон сделал шаг вперед. Он не смотрел на ошейники, он смотрел прямо в глаза Юнги. Юнги любовался этой грацией. Оба парня с идеальными телами, с низко сидящими штанами, которые не скрывают их возбуждения. Он видел, как мурашки пробегают по коже парней, как волоски на их руках встают дыбом, стоит ему начать говорить. Он видел мелькнувшее сомнение во взгляде, а после полное принятие.       — Ты много говоришь о «бесполезных жизнях», Юнги, — прохрипел Чонгук. Голос понизился до низкого, дрожащего рычания. Он протянул руку, его большая ладонь зависла всего в нескольких сантиметрах от руки Мина, — но мы оба знаем правду. Мы долго блуждали во тьме, ища что-то действительно значимое.       Он не колебался. Пальцы Чонгука сомкнулись вокруг мягкой кожи ошейника, бархатная подкладка которого резко контрастировала с гладкой кожей. Он притянул его к себе, не отрывая взгляда от Юнги.       — Мы устали быть силой, — прошептал Чонгук, и на его лице расплылась темная, прекрасная улыбка, выражающая чистую покорность, — мы готовы стать твоей слабостью, — надень…       Словно по команде, Намджун двинулся, резко и решительно сжимая второй ошейник. Звук соприкосновения кожи с рукой Кима был звуком скрепления договора. «Золотых мальчиков» калифорнийского университета больше нет. На их месте стояли два человека, готовые быть сломленными, готовые принадлежать единственному человеку, который когда-либо по-настоящему их видел.       «Надень»… Эта просьба заставила Мина почувствовать привкус той горечи, которая была сейчас в парне.       — На колени в центр комнаты, — обычная команда, которая заставила парней улыбнуться.       Юнги надел ошейник сначала на Намджуна, проверив натяжение. Кожа идеально обвивала плоть. Сбоку была гравировка его имени. Когда Мин затянул кожаную пряжку на шее Намджуна, вокалист издал звук, наполовину похожий на вздох, наполовину на стон, откинув голову назад и поддавшись ощущению бархата на коже. Он выглядел подавленным, его обычная бравада сменилась первобытной, дрожащей уязвимостью, которую мог видеть только Юнги.       Такой же с инициалами был и у Чонгука. Он оставался спокоен и вызывал настоящее уважение. Двигался не с лихорадочной энергией побеждённого, а с завораживающей грацией человека, наконец нашедшего свое предназначение. Когда прозвучала команда «На колени», Чонгук не колебался. Не было ни недовольной ухмылки, ни закатывания глаз, ни затянувшейся попытки вернуть себе управление. Он просто опустился, поджав длинные, сильные ноги, пока не оказался на коленях на ковре посреди комнаты.       Тяжёлый вес браслетов на его запястьях ощущался мгновенно. Когда он положил руки на бёдра, масса металла и кожи словно тянула его за собой, постоянно напоминая о новой реальности. Он почувствовал, как ошейник плотно облегает шею, кожа плотно прилегает, бархат мягко ласкает пульсирующую точку. Он почувствовал на коже едва заметный, острый край выгравированных инициалов.       Чонгук поднял голову. Он смотрел на Юнги, с такой преданностью, что это казалось одержимостью. Его полное подчинение удивило. Юнги думал, что он будет сопротивляться, язвить до последнего. Но никак не ожидал, что он с первым брошенным им приказом будет подчиняться.       Внутри него царило спокойствие… Двадцать три года он боролся с миром, боролся со своим отцом, боролся с пустотой своей собственной роскошной жизни. Теперь борьба закончилась. Напряжение, обычно сковывавшее его плечи, исчезло, сменившись тяжелым, полным ожидания спокойствием.       — Это то, чего ты хотел? — спросил Чонгук низким, бархатным голосом, который, казалось, пронизывал воздух. В его голосе не чувствовалось поражения, он звучал совершенно уверенно.       Он слегка наклонился вперед, вес браслетов придавал движению размеренность и медлительность. Он приподнял подбородок, темные чернила татуировок на шее обрамляли новый, прекрасный знак его принадлежности.       — Король мертв, Юнги, — пробормотал он, в его глазах появился темный, опасный блеск, а на губах заиграла медленная, голодная ухмылка, — теперь осталась только твоя собака. Так… какой первый урок?       Юнги прошёлся мимо парней, довольный красивым видом.       — Вы помните стоп-слово?       Юнги нужно было быть уверенным, что парни не забудут вовремя остановиться. Когда оба кивнули, Юнги отошёл к стенду. Бамбуковая трость привлекла внимание. Достав ее со стойки, он несколько раз размахнулся. Ощущение вибрации в руках от рассекаемого воздуха заставило сердце пропустить удар. Мин посмотрел на парней, которые застыли, смотря на него с испугом.       — Поднять руки!       Чонгук вытянул руки сразу, Намджун замешкался на долю секунды, в его глазах был виден страх.       — Ладонями вверх! — Юнги говорил четко, отрывисто. Холодный, низкий голос врезался в мозг парней.       Из-за тяжёлых наручников им тяжело было держать руки поднятыми. Юнги видел, как напрягаются и перекатываются их мышцы.       — Пять ударов. Это наказание за курение травки.       Юнги бил не сильно, не для боли, для дисциплины, но ощутимо, чтобы это не казалось игрой. Звук рассекающей воздух бамбуковой трости был резким свистом, который, казалось, прорезал само напряжение в комнате. Это был хищный звук, предупреждение о том, что время разговоров закончилось и настало время ощущений.       Чонгук ощущал вибрацию воздуха до самых костей. Сердце бешено колотилось в груди, но тело оставалось неподвижным под тяжестью браслетов. Когда прозвучала команда поднять руки, он подчинился с механической точностью. Тяжелые наручники ощущались как свинцовые кандалы, натягивая мышцы и заставляя бицепсы дрожать, пока он изо всех сил пытался удержать ладони повернутыми вверх.       Краем глаза он заметил, что Ким дышал поверхностно, прерывисто, пальцы побелели от напряжения, пытаясь удержаться в нужном положении. Намджун был человеком импульсивным, и эта дисциплина явно стала для него шоком. Но Чон… Чонгук принимал дискомфорт. Он приветствовал жжение в плечах и боль в предплечьях. Он хотел почувствовать тяжесть. Он хотел почувствовать реальность происходящего.       Первый удар пришелся по его правой ладони. Всё тело Чонгука вздрогнуло. Это был не просто удар, это было внезапное, резкое жжение. Бамбук был тонким, но сила удара была концентрированной, обжигающая линия жара распространялась от ладони до запястья. Он прикусил губу, платиновый пирсинг сильно давил на внутреннюю поверхность рта, не давая ему издать ни звука. Второй удар пришелся по левой ладони.       Его дыхание перехватило, из горла вырвался прерывистый, надрывный звук. Жар разлился по всему телу, пульсируя, вызывая ощущение жжения и покраснения, отчего руки показались ему вдвое больше. Он почувствовал, как на лбу начинают выступать капельки пота, а запах адреналина смешался с остаточным ароматом дорогого табака.       Третий удар был самым сильным. Он пришелся прямо по центру ладони, и отдача прокатилась по всей руке. Чонгук крепко зажмурил глаза, голова опустилась вперед, а в груди раздался низкий, гортанный стон. Он чувствовал не просто боль, он чувствовал Юнги.       Четвертый удар пришелся точно в цель. Руки Чонгука теперь сильно дрожали, тяжелые браслеты делали борьбу практически невозможной. Его мышцы кричали от мучительного напряжения, которое заставляло его чувствовать себя живым, как никогда за последние годы.       Пятый и последний удар был нанесен с отчетливой, острой болью. Чонгук выдохнул, опустив голову. Ладони пульсировали, ощущая жар, словно клеймо. Он замер на коленях, руки всё ещё дрожали в воздухе, дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он не опустил руки, он ждал, медленно поднимая взгляд, чтобы встретиться с глазами Юнги.       Мин видел тёмные и расширенные зрачки, мерцающие смесью боли, усталости и ужасающей, прекрасной преданности.       — Пять, — прохрипел Чонгук, голос его был хриплым и напряжённым, на губах мелькнула ухмылка, несмотря на жгучий огонь в его руках, — Этого… было достаточно?       Юнги лишь немного прикрыл глаза, показывая, что доволен.       — Не опускай руки, Гуки, — Юнги провел пальцем по скуле парня.       Приказ держать руки поднятыми был жестокой пыткой. Мышцы Чона уже ныли от боли, тяжелые браслеты казались сделанными из чистого свинца, с каждой секундой тянувшие его руки к полу. Его ладони были ярко-красными, пульсируя в такт бешеному биению сердца.       — Намджун, теперь твоя очередь… — Мин подошёл к Киму, для начала просто погладив своей рукой ладони парня, успокаивая.       Смотря на это, Чонгук почувствовал другую боль — острую, пронзительную боль в груди, которая никак не была связана с бамбуковой тростью.       Он наблюдал, затаив дыхание, как Намджун стоит в той же позе. Обычно он был шумным, сейчас же был пугающе тих, его тело дрожало от смеси предвкушения и чистого, неприкрытого страха. Чонгук увидел, как взгляд Намджуна метнулся к нему, безмолвная, отчаянная мольба о поддержке, прежде чем он перевёл взгляд на Юнги.       Первый удар по ладони Кима заставил Чонгука вздрогнуть, словно это его самого ударили. Он увидел, как дернулись плечи Намджуна, как все его тело содрогнулось от внезапной, резкой боли. Чонгук сжал челюсти так сильно, что у него заныли зубы, костяшки пальцев побелели, когда он сжал воздух, инстинктивно сжимая пальцы, словно вспоминая о боли. Второй удар. Взгляд Чонгука был прикован к покрасневшей коже рук Намджуна. Он почувствовал, как в нем поднимается странная, защитная ярость, желание протянуть руку, притянуть Кима к себе, защитить его от наказания. Но он оставался неподвижным, связанным приказом и, самое главное, связанным своей преданностью человеку, держащему трость.       После третьего и четвертого ударов Чонгук уже не просто наблюдал, он переживал боль опосредованно. Каждый раз, когда бамбуковая палочка касалась кожи Намджуна, Чон чувствовал соответствующий толчок в собственных нервах. Он видел, как пот стекает по виску Кима, как дыхание вокалиста превращается в серию прерывистых, надрывных вздохов. Взгляд Чонгука был напряженным. Он не мог отвести взгляд. Он хотел видеть каждую секунду. Он хотел стать свидетелем того самого момента, когда гордость Намджуна рухнула, того самого момента, когда дисциплина взяла верх.       Он чувствовал извращенное чувство гордости за выносливость друга и еще более ужасающее желание оказаться опять на этом месте, чтобы по-настоящему доказать свою покорность. Когда пятый удар наконец достиг цели, и Намджун издал сдавленный, надломленный звук, глаза Чонгука горели. Он поднял взгляд на Юнги, его глаза были темными от глубокого уважения.       — У него всё хорошо? — прохрипел Чонгук, его голос, низкий и хриплый, словно нес в себе тяжесть его собственных молчаливых страданий.       Юнги улыбнулся, присаживаясь на корточки напротив глаз Намджуна.       — Джуни, цвет?       — Зелёный… — Ответ был моментальным.       Юнги довольно кивнул, проводя ладонями по ладоням Кима, чувствуя, насколько они горячие.       — Чонгук, цвет? — Теперь ладони Юнги легли на такие-же горячие ладони Чона.       Тепло прикосновения Юнги к его пульсирующей, раздраженной коже вызвало волну чистых, ничем не разбавленных ощущений, успокаивающий бальзам, который лишь усиливал голод. Это был знак принадлежности, мягкое заявление после жестокости трости, и Чонгук почти незаметно прижался к прикосновению, из его горла доносился низкий, нуждающийся звук. Но момент облегчения был недолгим.       — Зелёный, — пробурчал парень, — но ни на секунду не думай… что, видя его боль, моя становится менее реальной, или менее… приятной.       Юнги поднялся. Перенаправляя свет лампы на стену. Андреевский крест за спиной переливался лакированным деревом.       — Намджун! К кресту! Чонгук, рядом!       Переход от резкого, жгучего наказания тростью к безмолвному, зловещему присутствию деревянного креста был слишком резким.       Приказ поразил Намджуна, он увидел отполированное темное дерево Андреевского креста, отражающее тусклый свет. Его форма была одновременно прекрасной и устрашающей. Это был инструмент, символ полной уязвимости, и, когда он начал двигаться, тяжесть браслетов показалась ему еще более огромной, стягивая ноющие мышцы. Рядом с ним Чонгук двигался с каким-то оцепенением, почти в трансе. Его глаза все еще были слегка затуманены от боли от трости, дыхание все еще было неровным, но в его стремлении подчиниться чувствовалась отчаянная, неистовая энергия. Они больше не были неприкасаемыми наследниками, они были двумя парнями, которых готовили к безграничному удовольствию.       Намджун шагнул к кресту, его тело двигалось с тяжелой, размеренной грацией. Сердце бешено колотилось в груди, качая смесь адреналина и предвкушения. Он чувствовал на себе взгляд Юнги, взгляд, который обнажал его, и от этого по коже пробегал приятный, пугающий жар. Подойдя к кресту, Ким ощутил запах полированного дерева и едва уловимый, стойкий аромат одеколона Юнги. Он поднял взгляд рассматривая крест, затем повернул голову, чтобы посмотреть на Мина.       — К кресту, — повторил Намджун низким, хриплым шепотом, словно подтверждая свой приказ. Он протянул руку, его дрожащие, покрытые красными пятнами руки вцепились в прохладное дерево. Он не стал ждать указаний, как расположиться. Он шагнул в центр конструкции, подставив тело своему господину, тяжело дыша.       Юнги погладил по голове Чонгука, который прижимался к его ноге, и шагнул к Намджуну. Спина парня плотно прижималась к дереву. Ощущение холодного лакированного дерева стало для него шоком, резким, пронзительным контрастом. Когда металлические защёлки креста защёлкнулись в кольцах его тяжелых браслетов, он почувствовал глубокое чувство завершенности. Тяжесть наручников, теперь прикрепленных к дереву, натянула его руки, выпячивая грудь и заставляя позвоночник выгнуться.       Юнги прошёлся к шкафу, открывая его и задумчиво постучал пальцами по подбородку. Улыбнувшись, он достал от туда флакон, подходя в Киму. Он тяжело и прерывисто вздохнул, когда руки Юнги начали скользить по его телу. Гель был прохладным, почти ледяным, но по мере того, как Мин втирал его в кожу, трение превращало его в скользкое, нежное прикосновение, похожее на жидкий шелк.       Он чувствовал это ощущение повсюду: след от геля на горле, то, как он покрывал жгучую, красную, воспаленную кожу ладоней, как он скользил по твердым складкам живота и чувствительной, дрожащей коже внутренней стороны бедер. Когда пальцы мужчины коснулись его паха, бедра Намджуна резко, непроизвольно дернулись, из груди раздался гортанный звук. Он закрыл глаза, откинув голову назад на дерево, горло обнажилось и пульсировало. Каждое прикосновение ощущалось усиленным напряжением от подвешивания и затянувшейся болью от бамбука.       — Десять минут, — Голос Юнги вывел Кима из минутного транса.       Намджун резко распахнул глаза, его рассеянный взгляд был прикован к маленькой, ничем не примечательной баночке на столе.       — Это жидкий вибратор, — Юнги вытер руки влажными салфетками, и опустил голову, когда услышал, как вздохнул Чонгук.       — Через десять минут все места, где я тебя касался будут полыхать в агонии удовольствия.       Ким знал, что это значит. Он знал это ощущение вибрации, которые не просто ложатся на кожу, а проникают в нервы, превращая их в неумолимую, жужжащую жажду, которая не дает телу покоя. Мысль о том, что это ощущение распространится по всему его телу, превратив мышцы в жидкий огонь, заставила его дыхание сбиться. Он посмотрел на Юнги с выражением отчаянной покорности. Его губы, слегка опухшие от того, что он их кусал, приоткрылись.       — Десять минут… — повторил Ким, его голос был бархатистым, едва слышным шепотом. Он чувствовал, как пот начинает смешиваться с гелем, отчего его кожа блестит под лампой, как полированный мрамор.       — Ты чертов садист, Юнги, — застонал Чонгук, рассматривая друга. Ухмылка тронула уголок его рта, а по виску скатилась капелька пота. — Не заставляй меня долго ждать, — добавил Чонгук, его глаза горели яростью, — потому что сейчас… Только предвкушение удерживает меня от того, чтобы не начать себе дрочить.       Юнги шикнул, нахмурившись.              — Гук, ты меня огорчаешь… Слишком непослушный… Но я знаю, что тебя заткнёт. На колени, — Юнги показал пальцем на пол, где не было мягкого ковра.       Пока Намджун висел на кресте, воздух в комнате был пропитан возбуждением. Намджун запрокинул голову назад, глаза полуприкрыты. Он наблюдал за происходящим сквозь пелену геля и нарастающего жара. Ким был свидетелем унижения своего лучшего друга, но его внимание было сосредоточено, каждый нерв был настроен на звук голоса Чонгука и Юнги. Он наблюдал, как Чонгук, лишившись своей обычной наглой самоуверенности, опустился на колени на голый пол. Его уязвимость была очевидна, без сценического света и рева толпы он выглядел маленьким, почти хрупким, когда стоял на коленях перед Юнги.       Когда рука Мина переместилась на пах Чонгука, Намджун почувствовал пульсацию в собственном теле. Он увидел, как тело Чона отреагировало на мгновенный, инстинктивный всплеск возбуждения, и как его глаза расширились от смеси желания и страха. Затем раздался щелчок. Звук защелкивающегося металлического пояса верности был резким, словно решающий знак, означающий конец свободы.       Чонгук наблюдал, как черный матовый металл обхватил пенис, лишая его свободы. Ким видел, как голова Чонгука опустилась, из его губ вырвался тихий, прерывистый стон — звук чистой, восхитительной покорности. У Намджуна перехватило дыхание. Он знал это чувство. Он знал эту мучительную пытку — быть возбужденным, но неспособным двигаться, быть рабом ощущения без разрядки. Видя это на Чонгуке, он лишь разжег огонь, который сейчас тлел под гелем на его коже.       — Посмотри на него, — прохрипел Намджун. Он перевел взгляд с Чонгука обратно на Юнги, — Заперт, как трофей… просто ждет, когда ты решишь, когда ему вообще позволено что-либо чувствовать…       В голосе Намджуна звучал неприкрытый восторг с нотками удовольствия. Он слегка сдвинулся, опираясь на крест, гель заставил его скользить по дереву, и это движение вызвало новую волну ощущений в его разгоряченных мышцах.       — Не дай ему забыть своё место, Юнги, — добавил Намджун, понизив голос до хищного, бархатного шёпота, — И не дай мне забыть своё. Потому что время идёт… и я начинаю чувствовать… — Ким всхлипнул, когда их с Чонгуком глаза встретились. Один, растекающийся от удовольствия и второй, заперт и лишён всего.       Юнги увидел, как Чонгук кривиться от дискомфорта. Взяв его за ошейник, и дернув вниз, он пристегнул парня к металлическому крючку в полу.       — Какая шикарная поза…       Вид того, как Чонгука с силой дёргают за ошейник, а кольцо щелкает в напольном крюке, был шедевром унижения. Намджун наблюдал, его дыхание сбивалось, становясь прерывистым, пока его друга заставляли принимать это положение. Чонгук, крикливый король сцены, теперь был не более чем произведением искусства, прижатым к полу, его шелковые брюки натягивались на ягодицах, а грудь плотно прижималась к ковру. Намджун почувствовал прилив чего-то темного и тягучего. Он увидел, как глаза Чонгука горели смесью ярости и отчаянной потребности. Они были двумя сторонами одной медали: одна подвешена, другая прижатая, одна ждет потока ощущений, другая заперта в клетке.       — Посмотри на себя… — прохрипел Ким, его голос был похож на рычание.       Он попытался пошевелиться, броситься к Чонгуку, но тяжелые браслеты, прикрепленные к кресту, резко отдернули его назад. От этого движения гель на его коже стал впитываться, и Намджун застонал от жара, покрывавшего почти все тело. Он застыл, жмуря глаза. Член болезненно прижался к животу, подрагивая. Намджун издал тихий, задыхающийся смех, который больше походил на стон. Вид Чонгука разжигал огонь в крови самого Кима. Он чувствовал свой собственный член, тяжелый и ноющий, а гель на внутренней стороне бедер заставлял каждое подергивание ощущаться как удар электрическим током.       — Он прекрасен, не правда ли, Джуни? — Юнги обошел Чонгука вокруг, любуясь видом парня.       Черные глаза Чона были широко раскрыты, темные и полностью прикованы Юнги. Он игнорировал жжение в ладонях и боль в плечах, сосредоточившись исключительно на хозяине комнаты. — Он — шедевр страданий. Но не забывай… — Намджун откинул голову назад, прислонившись к темному дереву креста, он взглянул на таймер. — Десять минут почти истекли…       Юнги кивнул, подтверждая взгляд парня. Он встал напротив Кима, в нескольких сантиметрах, ощущая жар чужого тела, и убрал руки за спину. Ким дернулся, желая получить такое необходимое ему сейчас прикосновение. По мере того, как действовал эффект «жидкого вибратора», Намджун почувствовал, как под кожей начинает пульсировать микроскопическое высокочастотное гудение, дрожь, которая, казалось, исходила из самых костей. Это была энергия, заставляющая его мышцы непроизвольно подергиваться, ощущение, одновременно сводящее с ума и опьяняющее.       Когда пальцы Юнги наконец коснулись чувствительной головки его члена, нанеся каплю геля, всё тело Намджуна выгнулось на кресте. Из его горла вырвался резкий, сдавленный стон — не стон боли, а звук чистой, ничем не разбавленной перегрузки.       — Черт… — прошипел он, с глухим стуком откинув голову назад на дерево.       Его бедра начали двигаться в отчаянном, рваном ритме, в попытке догнать ощущение прикосновения Юнги, сильнее прижаться к его руке. Гель творил чудеса, превращая его нервные окончания в оголенные провода. Каждое движение вызывало ощущение, будто трение геля о кожу — это тысячи крошечных, жужжащих электрических разрядов, пробегающих по всему телу, от пульсирующих ладоней до чувствительной кожи внутренней стороны бедер. Он представлял собой клубок противоречий: его спина была прижата к неподатливому, холодному дереву креста, но внутри него все словно плавилось в огне. Легкие сжимались, дыхание было со смесью адреналина. Он смотрел на Юнги сквозь пелену пота. Он тонул в собственном наслаждении.       — Это… это повсюду… — выдавил из себя Намджун хрипло. Он издал низкий, жалобный стон, снова резко дернув бедрами вперед, — не останавливайся… пожалуйста, Юнги… Не смей останавливаться. Просто… еще.       Его поглотило безумие, его единственной реальностью была рука хозяина и неумолимый огонь, распространяющийся по его телу. Юнги резко убрал руку. Внезапное исчезновение его руки было подобно тому, как будто у него вырвали воздух из легких. Бедра Намджуна все еще двигались вперед, гоняясь за призрачным ощущением тепла ладони, но он встречал лишь пустой воздух. Отказ был физическим ударом, резким всплеском разочарования, который заставил его издать раздраженный, животный рык.       — Черт… — выдохнул он, его тело сильно дрожало, пока жидкий вибратор продолжал свою атаку на его нервы.       Юнги видел, как Ким дёргает бедрами, как сжимает зубы. Это большое, накачанное тело, распятое на кресте и двигающееся в желании получить разрядку завораживало. Он чувствовал, как его штаны впиваются в набухшую плоть в паху. Юнги поднял обе руки, касаясь сосков. Затем последовала боль. Когда пальцы Мина сжали его соски и потянули, ощущение усилилось в сто раз благодаря гелю. Это был резкий, электрический разряд, который пробежал прямо по позвоночнику и ударил в пах, заставив все его тело так сильно выгнуться, что дерево заскрипело.       Он смотрел невидящим взглядом, застыв от смеси агонии и экстаза, когда Юнги переключил свое внимание на Чонгука. Он обошел парня вокруг, словно выбирает товар, и остановился за его спиной. Медленно коснулся руками холодного шелка пижамных штанов на бедрах, спуская их вниз.       — Какая у тебя дырочка… Так и ждёт, когда её трахнут… — Прошипел Юнги, оглаживая бедра.       Он вылил смазку между половинками, растирая и наслаждаясь блестящей плотью. Увиденное заставило Намджуна потерять дар речи. Чонгук, прижатый к земле и беспомощный, с ягодицами, выставленными напоказ. Ким слышал влажный, скользящий звук геля, тяжелое трение пальцев, проникающих в тесную, неуступчивую плоть. Юнги второй рукой поглаживал парня по ребрам и спине, успокаивая. Он смотрел в глаза распятого напротив Намджуна с хищной улыбкой.       Из горла Намджуна вырвался низкий, гортанный стон — звук чуждой жажды. Вид того, как Чонгука растягивают, раскрывают, овладевают им таким грубым, бесцеремонным образом, вызвал новую волну жара в собственном ноющем члене. Ким чувствовал ревнивую зависть к парню, лежащему на полу, даже наслаждаясь общим унижением их положения.       — Посмотри на него… — прохрипел Юнги, едва слышно.       Взгляд Намджуна был прикован к тому, как тело Чонгука выгибалось на полу, когда его растягивали, — посмотри, как он это выдерживает… Как ему приходится это выдерживать…       Юнги грубо толкал пальцы. Но в сочетании с его мягкими и нежными поглаживаниями это было волшебно. Чонгук не мог ни выпрямиться, ни поменять позу. Он только содрогался от толчков, смотря в глаза Намджуна. Его член пульсировал, зажатый со всех сторон металлом.       — Я готовлю его для себя… Так же, как и всех нас, — прошептал Юнги, его голос дрожал от отчаянной, тяжелой похоти, — просто чертова игрушка… чтобы мы с ним играли, растягивали, ломали…       Намджун снова начал извиваться, прижимаясь к кресту. Его движения становились все более дёрганными, все более рваными. Он откинул голову назад, с трудом сглотнув, его глаза были прищурены и потемнели.       Чонгук стонал громко, царапая пол. Направленный на него дикий взгляд Намджуна возбуждал ещё больше. Он двигал бедрами, стараясь сильнее насладиться на длинные, узловатые пальцы Юнги. Чонгук скулил, словно в бреду выкрикивая имя «Юнги». Голос Чонгука, его грубый крик, когда он звал Юнги, скрежетание ногтей по полу — всё это окончательно сломило самообладание Кима. Это была симфония подчинения к прекрасному безумию, разворачивающемуся в комнате.       Намджун уже не просто наблюдал; он испытывал удовольствие Чонгука, словно собственное, мучительную жажду, от которой его собственное тело то дергалось, то безвольно расслаблялось. Каждый раз, когда бедра Чонгука выгибались вперед, стремясь к проникновению пальцев, Намджун чувствовал толчок в своем паху, его член пульсировал так сильно, что казалось, вот-вот лопнет от давления геля и нарастающего желания. Его зрение затуманивалось, комната кружилась в медленном, головокружительном танце света и тени. «Жидкий вибратор» достиг кульминации, ощущение перестало быть просто гулом, оно превратилось в рев, неумолимый, вибрирующий поток, который, казалось, пытался вырвать его душу.       — Юнги…— выдавил из себя Ким, его голос звучал как надломленная, отчаянная мольба. Он даже не был уверен, обращается ли он к человеку перед собой или к Чонгуку. Его голова билась о деревянный крест, волосы были растрепаны, пот стекал с подбородка и щипал глаза.       — Черт… посмотри на него… посмотри, как он тебя хочет… и посмотри на меня… — Юнги двигал рукой под хлюпающие звуки. Каждый раз, когда он по основание толкал пальцы в тело Чонгука, его собственное тело вздрагивало.       Бедра Намджуна двигались в бешеном ритме, все его тело было натянуто, как струна, готовая вот-вот порваться. Он так сильно кусал губу, что чувствовал соленый вкус собственной крови, впиваясь зубами в плоть, чтобы не закричать, когда вибрация приближала его все ближе и ближе к его падению.       — Пожалуйста… — выдохнул Ким, прерывистым всхлипом, в котором слышалась мольба. Он в последний раз выгнул спину, грудь тяжело вздымалась, мышцы напрягались и дрожали от напряжения, пытаясь удержаться на ногах. — Не заставляй меня ждать… не заставляй меня ждать… — повторял он как мантру.       — Не смей кончит без моего разрешения! — Юнги повысил голос, пугая рыком обоих парней.       Приказ прозвучал как щелчок кнута в напряженном воздухе. Глаза Намджуна, затуманенные и полные слез от переизбытка чувств, смотрели на Юнги. Это предупреждение добавило новый слой пыток к электрическому гулу в его венах. Он хотел зарычать, проклясть несправедливость происходящего, но из него вырвался лишь надломленный, нуждающийся стон.       Когда Юнги приблизился к Чонгуку, Намджун на мгновение почувствовал себя брошенным. Он смотрел сквозь пот и слезы, как Чонгука освобождают, видя, как он спотыкается, ноги его слабеют и дрожат, а достоинство и самообладание рушатся. Он видел, как Юнги помогает Чонгу дойти до кровати. Но через секунду Юнги уже стоял возле него, нежно касаясь щеки.       Затем ощущение креста исчез. Внезапное снятие напряжения с запястий и лодыжек было почти таким же сильным, как и действие самого геля. На долю секунды Намджун почувствовал ужасающее ощущение падения, его мышцы были слишком напряжены, чтобы удержать собственный вес. Он почувствовал, как тяжелый, холодный воздух ударил по тем частям тела, которые были прижаты к дереву, заставив его сильно задрожать.       — На кровать! — снова приказал Юнги.       Намджун не стал спорить. Он не мог. Он двигался, словно в трансе, его длинные, жилистые конечности спотыкались, когда он преодолевал небольшое расстояние до кровати. Каждый шаг был борьбой. Гель теперь был живым существом, паразитом, от которого его бедра терлись друг о друга с такой силой, что это было почти больно. Он чувствовал себя потерянным, призраком человека, держащимся только на непреодолимой потребности снова почувствовать прикосновение Юнги.       Он рухнул на кожаный матрас, прохладная поверхность на мгновение принесла облегчение его перегретой, скользкой коже, но облегчение было недолгим. Кожа заскрипела под его весом, и ощущение скольжения собственного тела по ней в сочетании с неустанной вибрацией вызвало у него новый приступ судорог. Он лежал там, раскинувшись и тяжело дыша, его грудь вздымалась, волосы прилипли ко лбу от пота. Он посмотрел на Юнги, когда тот приблизился. Он был пленником собственного возбуждения, как и Чонгук.       — Я здесь… — Юнги сел между парнями. Поглаживая их дерганные тела.       Намджун хрипел, его голос был низким и дрожащим, словно тень прежнего. Он протянул руку к Юнги, пальцы мелко тряслись, а в глазах застыла мольба.       — Я, блядь, здесь… и если ты не коснёшься меня в ближайшие три секунды… мне кажется, я могу умереть.       — Ещё один болтун, — Юнги недовольно покачал головой.       Щелчок замка на втором поясе верности был самым прекрасным и ужасным звуком, который когда-либо слышал Намджун. Когда холодный металл пояса целомудрия захлопнулся вокруг его члена, сжимая пульсирующую, покрытую гелем плоть в тесную, неподатливую клетку, спина Намджуна так резко выгнулась над кожаным матрасом, что чудом его позвоночник не сломался.       Ощущение было изысканным: металл был холодным и сковывающим, физической границей, которая говорила его телу «нет», в то время как гель под ним кричал «да», вибрируя с неистовой, электрической жаждой, которой некуда было деваться. Он был бомбой с зажженным фитилем, теперь заключенной в стальную клетку. Намджун издал долгий, прерывистый звук, что-то среднее между всхлипом и рыком, и откинулся на кожаную обшивку, тяжело дыша. Его широко раскрытые, налитые кровью глаза перевели взгляд с металлической сетки на паху Чонгука, лежавшего неподалеку, столь же скованного, столь же и сломленного. Остались только два парня, лишенные власти, превратившиеся в дрожащие, одетые в металл игрушки, ожидающие прихоти того единственного человека, у которого были ключи.       — Ты… ты, чертов дьявол…» — прохрипел Чонгук. К горлу подступал безумный смех.       Несмотря на слезы, выступающие против воли. Он поднял взгляд на Юнги. Выражение его лица представляло собой ужасающую смесь поклонения и отчаянной похоти. Чон протянул руку, его пальцы вцепились в край кровати, костяшки побелели.       Намджун тоже извивался, глотая всхлипы. Вибрация все еще ощущалась, неумолимая, жужжащая пытка, запертая внутри металла, толкающая его к безумию, которого он никогда прежде не знал.       — Теперь мы все одинаковые… — прошептал он низким, дрожащим голосом, — две чертовы собаки на поводке. Так скажи нам, Юнги… Что ты собираешься с нами делать теперь, когда мы даже прикасаться к себе не можем?       — Поверьте, я найду вам применение.       Юнги разворачивает парней так, что их тела касаются друга. Попки совсем рядом, их ноги переплетаются. Ощущение теплой, потной кожи Намджуна, прижимающейся к его собственной, стало для Чонгука настоящим перебором, к которому он был совершенно не готов. Быть вынужденным находиться в такой интимной близости со своим лучшим другом, чувствовать горячее тело Кима у себя за спиной и переплетение конечностей — это было глубокое унижение, которое лишь усиливало электрическое напряжение в нервах Чона. Он чувствовал себя зверем, прижатым хозяином.       Парни небыли связаны, но каждое движение из-за тяжёлых наручников было болезненным. Юнги прошёлся, довольно посмотрев на то, как подрагивают животы, не в состоянии разрядиться, как кот стекает по крупным телам. Он взял смазку, усаживаясь рядом. Холодное, вязкое скольжение смазки между бедрами Намджуна, заставило его зашипеть. Когда пальцы Юнги двигались внутри, мир Кима рухнул. Гель всё ещё обжигал кожу, а внутри металлической клетки его члена становилось все болезненнее. Юнги глубоким, растягивающим давлением проникал в его дырочку. Это был удар по каждому нервному окончанию.       — Черт… ах! — Намджун резко дернулся головой в сторону, впиваясь зубами в губу, чтобы подавить слишком громкий, слишком отчаянный крик.       Ощущение растяжения, того, как его напряженные, не поддающиеся сжатию мышцы вынуждены были вместить пальцы Мина, было восхитительной агонией. Казалось, будто его опустошают, готовят к чему-то гораздо, гораздо более разрушительному. Трение пальцев о простату в сочетании с неустанной, жужжащей вибрацией геля заставляло перед глазами раскаленные добела искры. Он чувствовал реакцию Чонгука рядом с собой: приглушенные стоны, то, как их тела содрогались в унисон. Они представляли собой единую, извивающуюся массу кожи, пота и металла, совокупность сломленной гордости.       — Юнги… — выдохнул Намджун. Он попытался выгнуть спину навстречу толчкам, втянуть пальцы глубже, крепко зажмурив глаза, борясь за то, чтобы остаться в сознании под таким напором.       — Не… не будь нежным. Если ты собираешься… сломать нас… сделай это как следует.       — Как скажешь, малыш…       Юнги поднялся, доставая из шкафа двухсторонний дилдо. Ким чувствовал тяжесть игрушки, скользнувший рядом, нависшую угрозу еще более сильного наполнения, и это предвкушение заставляло дрожать все тело. Он был пленником наслаждения, ожидающим момента, когда хозяин наконец-то обрушит на них то наказание, которого они оба так отчаянно жаждали.       Комната превратилась в обитель первобытного, необузданного шума. Воздух был пропитан запахом дорогой кожи, пота и тяжелым, приторным ароматом смазки. Юнги растягивая двоих парней сразу. Когда три пальца свободно скользили по влажной плоти, он подставил игрушку.       В тот момент, когда она начала проникать в Чонгука, его мир не просто перевернулся, а разлетелся на куски. Ощущение толстой, неподатливой формы, растягивающей его стенки, было жестоким и прекрасным одновременно. Казалось, что его наполняют до предела, огромный объем игрушки вытесняет все остальное внутри него.       — Боже… Юнги! — не выдержал Намджун. Он нащупал руки Чонгука, переплетая их пальцы.       Каждый раз, когда игрушка меняла угол, выскальзывая из тела Кима, чтобы вонзиться в Чонгука, Намджун чувствовал внезапную, мучительную пустоту. Он был пойман в ловушку, которая держала его нервную систему в состоянии постоянного шока. Гель внутри его пояса верности все еще обжигал. Они представляли собой клубок переплетенных конечностей и судорожных движений. Чонгук чувствовал, как бедра Намджуна дергаются, прижимаясь к его собственным, как их вспотевшая кожа скользит друг к другу, как их крики сливаются в единый, отчаянный хор покорности. Они больше не были королями калифорнийского университета, они были двумя существами, которыми управляли, которых опустошала сила руки Юнги.       Голова Намджуна была запрокинута назад, глаза закатились так сильно, что почти побелели, челюсть сжата так сильно, что болели зубы. Он испытывал настолько сильное возбуждение, что боль и удовольствие перестали быть различимыми, оставались только быстрые движения Юнги.       — Сильнее… — выдавил Чонгук, задыхаясь от рыданий, впиваясь пальцами в кожаный матрас, пока ему не показалось, что ногти вот-вот порвут кожу, — Не… не останавливайся… чёрт… Давай!       Теперь он умолял, последние остатки его гордости сгорели под натиском невероятных эмоций. Он хотел, чтобы его поимели, хотел, чтобы его растянули до тех пор, пока он не забудет собственного имени, он больше всего на свете хотел быть полностью, безраздельно поглощенным Юнги, который держал их в своих руках.       — Чёрт… — Юнги не выдержал. Он скинул с себя брюки, оставаясь в одной расстёгнутой рубашке.       Осторожно вытащил игрушку, чтобы не навредить парням. Тихий щелчок, и с плоти слетают пояса верности под стон облегчения. Для Намджуна внезапная свобода была почти насильственной. Давление, сдавливавшее его член, удерживавшая его возбуждение в состоянии напряжения, исчезло в одно мгновение. Его член, набухший и пульсирующий, вырвался из металла, подергиваясь и выпуская прозрачную, вязкую жидкость. Ощущение прохладного воздуха, касающегося его сверхчувствительной кожи, было настолько сильным, что он равно выдохнул, застонав протяжно.       Чонгук лежал, раскинувшись на кожаном диване, его тело дрожало. Мышцы живота все еще пульсировали, в бешеном, непроизвольном танце нервов, который никак не утихал. Каждый раз, когда он пытался сделать глубокий вдох, мышцы сжимались, оставляя после себя отголосок игрушки, которая только что почти довела его до предела. Он смотрел на Юнги сквозь тяжелые, прищуренные веки. Вид его расстегнутой рубашки, грубого и сильного, сбрасывающего одежду с хищной грацией, вызвал новую волну жара в венах. Напряжение их не покинуло. Оно просто изменило форму. Это было уже не то бешеное, вибрирующее напряжение, а тяжелый, темный и гораздо более опасный голод.       — Ты… ты чертов садист, — прохрипел Намджун низким, хриплым голосом, словно доносившимся из глубины его груди.       Попытался подняться на локтях, но руки подкосились, силы иссякли. Он смог лишь слегка перевернуться на бок, его взгляд был прикован к Юнги, к тяжелому, темному возбуждению, которое теперь стало видно. Рядом с ним Чонгук находился в похожем состоянии: его грудь тяжело вздымалась, глаза были затуманены и смотрели в никуда, а тело все еще дёргалось от последствий жёсткой игры.       Взгляд Кима снова скользнул по Мину, в его взгляде вновь появился хищный блеск. «Игрушки» не было, «клетки» не было, но голод… голод был сильнее, чем когда-либо.       — Ты хорошо повеселился, играя своими руками… — выдохнул Чонгук, и на уголке его рта, несмотря на пот и слезы, появилась медленная, кривая и невероятно опасная ухмылка, — Теперь… ты действительно собираешься использовать нас? Или просто будешь стоять и смотреть, как мы страдаем?       — Нет, мои мальчики, — улыбнулся криво Юнги, раскатывая по члену презерватив, — Чонгук — на колени, задом ко мне! Намджун… Я думаю, Гуки с удовольствием тебе отсосёт… Ну так что, Гуки, готов ли Король университета сыграть в два смычка?       Обычно Чонгук воспринимал фразу «Король университета» как гордость, но услышать её от Юнги, этим его низким голосом, в этой комнате, когда сам Чонгук дрожал под полуобнажённым мужчиной, показалось оскорблением. Его сердце бешено колотилось в груди. Он не колебался. Ленивая, хищная грация никуда не делась, даже в таком состоянии. Он оттолкнулся от матраса, его ноги слегка дрожали, когда он переместился к краю кровати.       Он опустился на колени, и тут же поставил на матрас ладони. Он повернулся спиной к Юнги, выгнув позвоночник и выпятив грудь. Он почувствовал жар Юнги за спиной, его запах, смесь запаха кожи и опьяняющей ауры власти, наполнявшей его чувства. Он оглянулся через плечо, его глаза горели яростной похотью. По его лицу расплылась кривая ухмылка, обнажая блеск его колечка в губе.       — Два смычка? — прохрипел Чон, его голос был грубым и смешанным с жадным весельем. — Ты жадный ублюдок, Юнги.       Он изменил положение, раздвинув колени шире, чтобы дать Юнги лучший доступ, и его взгляд метнулся к Намджуну. Он увидел, как тот смотрит на него широко раскрытыми от удивления глазами. Теперь они оба оказались в логове льва. Чонгук слегка наклонился вперед, уперевшись руками в край кровати, его широкие плечи напряглись. Он посмотрел на Мина снизу вверх, из-под его бедер, его взгляд был пронзительным.       — Не трепись, — бросил вызов Чон, понизив голос до низкого, властного тона, — прекрати дразнить и сделай это. Покажи, как хозяин использует свои вещи.       Юнги встал сзади Чонгука, медленно погладив его поясницу, надавив на нее, заставив шире расставить ноги.       — Откройся для меня, — прошипел Юнги, вцепившись пальцами в мягкие половники до красных следов. Он приставил головку члена к пульсирующей плоти.       — Намджун, встань перед нашим мальчиком, я хочу, чтобы мы вошли в него одновременно.       В тот момент, когда пальцы Мина впились ему в бедра, Чонгук резко и с шипением выдохнул. Боль была, да, но это была та боль, которой он жаждал, та, которая стирала из его сознания все остальное, оставляя лишь физическую реальность этого человека. Он чувствовал давление, тяжелую, тупую тяжесть члена Юнги, прижимающегося к его входу, и предвкушение заставляло все его тело содрогаться от отчаянного, яростного напряжения.       — Черт… — простонал Чонгук, прижавшись лбом к краю матраса. Он слышал шаги Намджуна, звук того, как он движется к нему.       Когда Намджун опустился перед ним на колени, взгляд Чонгука встретился с взглядом друга. Оба были сломлены, лишены масок, от них осталась лишь необузданная, пульсирующая потребность. Лицо Кима покраснело, его глаза были полны страха и предвкушения. Чонгук почувствовал непреодолимое физическое желанием быть удовлетворенным.       — Сделай это, — выдавил из себя Чонгук, его голос был едва слышен, — давай же! — Он почти крикнул, смотря на друга.       Затем мир исчез. Юнги двинулся вперед, и в то же время рот Чонгука сомкнулся вокруг Кима.       Спина Чона резко выгнулась, из горла вырвался сдавленный, гортанный крик, когда двойной удар удовольствия и боли пронзил его насквозь. Ощущение наполнения с двух сторон, внезапная, сокрушительная тяжесть тела Юнги позади него и горячий член Намджуна на языке, погрузили его разум в состояние полного вакуума. Он чувствовал, как его собственный член, все еще влажный от остатков лубриканта, дёргается от толчков его тела. В то время как толстый, твердый член Юнги проникал глубоко внутрь, растягивая его, он давился таким же немаленьким размером Намджуна, который толкался в самое горло. Давление было огромным, ему казалось, будто его разрывает на части.       — Боже… чёрт… — выдохнул Намджун, вцепившись пальцами в волосы Чонгука, его тело дрожало от теплоты чужого рта.       Чонгук оказался в ловушке между двумя мужчинами, мостом из плоти и желания. Трение, жара, непреодолимая тяжесть всего этого — всё это было невыносимо. Зрение затуманилось, дыхание стало тяжёлым и резким, он не мог уловить выдохи. Он больше не был Чон Чонгуком, наследником сталелитейной империи, ведущим гитаристом самой опасной группы в Санта-Барбаре. Он был всего лишь телом, проводником для необузданной энергии, протекающей через них троих.       — Не смей… останавливаться, — прохрипел он, голос дрожал, взгляд устремлен на Намджуна. Он погружался в сокрушительную реальность того, что его используют. Мир растворился в яростном ритме трения и жара. Чонгук перестал быть человеком, он стал нервным центром, оказавшимся в эпицентре между двумя мужчинами.       Ощущение глубокого проникновения члена Намджуна в горло было сильным, вызывающим рвотный рефлекс экстазом. Каждый раз, когда головка члена Кима касалась задней стенки горла, глаза Чонгука закатывались, перед ними плыло. Он чувствовал отчаянную хватку пальцев Намджуна на своих волосах, оттягивающих его голову назад, чтобы заходить ещё глубже, жёстче.Животные рычания Кима вибрировали в голове.       Затем накатила первая волна конца. Когда Намджун начал кончать, притягивая голову Чонгука ближе к своему паху, горячий, густой поток спермы ударил в горло. Он рефлексивно сглотнул, сдавленный, отчаянный звук затерялся в шуме комнаты, а вкус его друга был горько- солёным доказательством их общего оргазма. Но передышки не было. В тот момент, когда Ким достиг пика своего удовольствия, рваные толчки Юнги усилились.       Чонгук почувствовал руку на своем члене. Внезапное, касание и трение ладони Юнги, работающей в идеальной, мучительной синхронизации с тяжелыми, глубокими толчками, проникающими в его анус. Ощущение было невыносимым. Двойная стимуляция — наполнение горла, растяжение живота и работа с членом — довела его до точки невозврата.       — Да, блядь! — приглушенный крик Чонгука замер у него в горле, когда его тело наконец содрогнулось.       Его бедра резко дернулись вверх в неуклюжем спазме. Юнги довольно заурчал, когда горячая сперма Чонгука залила его пальцы. Это было отчаянное избавление от всего напряжения, которое накапливалось с тех пор, как защелкнулся замок пояса верности. Но Юнги не собирался останавливаться. Он не давал ему покоя.       Как только Чонгук почувствовал, как погружается в пустое, дрожащее послевкусие, Юнги вошел в него с такой яростью, которая ощущалась как победа. Внезапный, глубокий толчок заставил Чона издать сдавленный, задыхающийся стон. Он почувствовал тяжелые удары бедер Мина, невероятную силу мужчины позади себя, а затем — безошибочно узнаваемый, нарастающий жар оргазма Юнги, заполняющий латекс презерватива глубоко внутри него. Всё тело Чонгука напряглось.       Его мышцы сжались вокруг Юнги в отчаянной, непроизвольной хватке, в последнем, спазме удовольствия и подчинения. Голова откинулась назад, глаза широко раскрылись и расфокусировались. Он рухнул вперед, ударившись лбом о матрас. Дыхание стало прерывистым, он рыдал, тяжело дыша. Он был измотан, опустошен и совершенно побежден. Последовавшая тишина была тяжелой, нарушаемой лишь звуками трех мужчин, пытавшихся вспомнить, как дышать, а запах секса витал в воздухе.       Чонгук лежал там, разбитый и прекрасный, вкус Намджуна все еще оставался во рту, а тепло Юнги все еще пульсировало глубоко внутри него. Парни лежали практически без сознания. Юнги поднялся, довольный таким видом растрёпанных тел и пошел в ванную. Налив в миску воды и взяв полотенце, вернулся назад. Он медленно обтирал тела парней, приводя их в порядок.       Ощущение прохлады влажного полотенца резко, но приятно контрастировало с лихорадочной жарой, которая только что их поглотила. Чонгук чувствовал себя вернувшимся из зоны боевых действий: конечности тяжелые, кожа чувствительная к малейшему прикосновению, а разум все еще блуждает где-то в туманных, эйфорических облаках мощного выброса дофамина. Он смотрел на Юнги полуприкрытыми глазами, движение полотенца по его коже ощущалось как нежное касание. Он был слишком измотан, чтобы поддерживать свою обычную маску ледяного безразличия, слишком обессилен, чтобы даже ответить саркастическим замечанием. Он просто позволил позаботиться о себе. Когда рука Юнги потянулась к ошейнику, реакция Чонгука была мгновенной. Его пальцы, все еще слегка дрожащие, дернулись, чтобы схватить Юнги за запястье.       — Нет… не трогай, — прохрипел Чонгук, его голос стал лишь тенью привычной мелодии, он стал надломленным и сухим.       Он держал запястье Мина дольше, чем было необходимо, касаясь большим пальцем пульсовой точки. Юнги не отвергал близость, понимая что Чон цеплялся за след того, что только что произошло. Ошейник напоминал о восхитительной, унизительной правде: последний час он не контролировал ситуацию. И ему это нравилось. Когда Юнги наклонился, чтобы поцеловать его, Чонгук ответил ему поцелуем, медленным, томным движением. Поцелуй пах солью, потом и вкусом Намджуна, но он был успокаивающим. Это был первый момент настоящей связи с тех пор, как начался хаос, молчаливое признание доминации власти, которая только что была переписана. Юнги, закончив приводить парней в порядок, встал, скидывая потную рубашку.       — Вы хотите отдыхать здесь или пойдёте в свою комнату?       Услышав этот вопрос, Чонгук тяжело вздохнул, его взгляд скользнул к Намджуну, который выглядел таким же измученным и прекрасным, как и он сам. Мысль о возвращении в особняк братства, о прохождении по коридорам и осуждении взглядов других казалась невыполнимой задачей. Тишина в его собственной комнате, в которой он обычно так жаждал убежать от шума своей жизни, вдруг показалась слишком огромной, слишком пустой.       Он снова посмотрел на Юнги, его взгляд был напряженным и необычно мягким, хотя в уголках глаз все еще мелькал острый, циничный блеск.       — Я не хочу возвращаться в братство… — Намджун вздохнул, не открывая глаз.       — В комнате слишком тихо, Юнги, — пробормотал Чонгук.       Юнги накрыл парней большим мягким одеялом. Он понимал, что после такого выброса энергии, им не то что идти, им разговаривать не захочется, и тем более видеть его. Хотя Юнги удивился, что парни неправильно его поняли. Он предлагал им их комнату тут, в его особняке.       Чонгук, увидев заминку Юнги, приподнял край одеяла, приглашая.       — Останься. Все мы. Если ты собираешься так нас сломать… то лучше останься, чтобы убедиться, что мы не умрем ночью.       Он слегка пошевелился и на его лице появилась болезненная гримаса. Мышцы запротестовали, но он не стал подниматься. Он просто наблюдал за Юнги, ожидая, окажет ли он им милость своего присутствия.       Сейчас парни выглядят слишком нежными, слишком домашними. Они как два огромных кота лежали рядом друг с другом, чтобы освободить место для Юнги.       — Обычно я привык спать один… — Мин растерялся от такой просьбы.       Увидев мимолетную растерянность в глазах Юнги, Чонгук почувствовал, как в уголке его рта мелькнула торжествующая, хищная ухмылка. Он понимал, что играет в тонкую игру, отчаянную манипуляцию тем, что обычно презирал: уязвимостью.       Когда Юнги наконец сдался, погрузившись в пространство между ними, Чонгук почувствовал глубокое удовлетворение. Он не стал отдаляться, вместо этого он прижался к теплу. Его рука естественно скользнула по талии Мина, а рука легла на поясницу. Он был похож на большого, измученного хищника, возвращающего себе добычу.       С другой стороны, Намджун уже погрузился в полубессознательное состояние, его голова покоилась на плече Юнги, дыхание было глубоким и спокойным. В комнате воцарилась тишина. Отдаленный шум Тихого океана, разбивающегося о скалы Санта-Барбары, создавал низкое гудение, заполнявшее тишину, которой обычно боялся Чонгук. Но сегодня тишина не казалась пустой. Она была наполнена запахом их общей усталости и остаточным напряжением последнего секса. Чон закрыл глаза, темнота за веками ощущалась бархатистой и мягкой. Боль в мышцах, легкое покалывание от отметин на бедрах и тепло тела Юнги, прижавшегося к его боку, слились в единое, успокаивающее ощущение.       Впервые за долгое время отголоски холодных ожиданий отца стали чем-то совершенно далеким. Он выдохнул, слегка вцепившись пальцами Юнги. Ему не нужно было говорить больше. Ему не нужно было изображать из себя кого-то или доминировать. Он просто позволил себе погрузиться в тепло. Погружаясь в сон, который, на этот раз, обещал быть глубоким, темным и совершенно настоящим.

★★★

      Юнги по привычке проснулся с восходом солнца. Хотя, какая привычка, обычно он в такое время только добирался до кровати. Его зажали с двух сторон горячими телами крупных парней, которые мирно посапывали. С трудом выбравшись, он занялся своими делами. Душ, спортзал, бассейн. Обычная рутина, которая стала с началом учебы чем-то экзотическим. Юнги никогда не хватал звёзд с неба. Ему было достаточно кровати и рамена. Но постепенно кровать превратилась в особняк, а рамен в дорогие ресторанные блюда. В универе он мог вернуться в то время, и переосмыслить многие моменты. Он нырнул в прозрачную воду с удовольствием замечая, как мышцы расслабляются.       Чонгук пребывал в этом туманном, полусонном состоянии, когда грань между сном и реальностью размыта. Ему снилось что-то мрачное: звук басовой линии, запах кожи, ощущение полного погружения. Он несколько раз медленно моргнул, осматриваясь. (- Мы что, вырубилось в комнате для игр?)       Он застонал, скривившись от боли в мышцах. Намджун спал, положив руку под щёку. Юнги не было. Чон разочарованно стиснул зубы, толкая друга в плечо.       — Джун! Эй!       — М? — Ким открыл глаза, зевнув.       — Его нет!       Голос Чонгука звучал расстроенно и обеспокоено. Он нахмурился, опять толкая Намджуна в плечо.       — Пойдем искать… — Ким просто пожал плечами.       Обойдя почти весь особняк, парни остановились возле бассейна. Юнги лежал на спине в воде, прикрыв глаза и медленно шевеля конечностями. У них небыло времени рассмотреть его тело. Но сейчас, в серебре водной глади оно выглядело как идеальная статуя. На удивление светлая кожа, упругие мышцы. Юнги не был таким высоким и мускулистым как парни, но стоило ему посмотреть, как им казалось, что над ними возвышается огромный исполин.       Парни, полюбовавшись, как вода обтекает идеальное тело, кивнули друг-другу, посмеиваясь. Они наклонились, хватая Юнги за руки и выдернули его из бассейна. Переход от прохладной воды к жару двух тел стал для Юнги шоком. Сонное, невнятное признание Намджуна: «Мы скучали по тебе», — вызвало странный, незнакомый толчок в груди Юнги. Это чувство было настолько приторно-сладким, что должно было заставить его закатить глаза или цинично прокомментировать внезапную «мягкость» Кима.       Чонгук вместо слов ответил чистой, тактильной привязанностью и собственничеством. Он обнял Юнги за талию, его горячая после сна кожа прилипла к коже Мина, когда он прижал его к своей груди. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Юнги. Его хватка была крепкой, почти до боли, безмолвным, тяжелым заявлением, говорившим: « Ты никуда не денешься». Чонгук издал низкий, вибрирующий стон, прижимаясь к коже Мина — звук, наполовину стон, наполовину мурлыканье.       — Не слушай его, — голос Чонгука стал ещё глубже и хриплее, чем обычно после сна, и Юнги почувствовал эту грубую вибрацию у себя на теле. Он крепче обнял Юнги, руки прошлись по спине мужчины, удерживая его.       Юнги постарался выбраться из объятий, но вместо этого его сильнее прижали.       — Ха… Если вы искали внимания, то вы его нашли… — Взгляд Юнги стал тяжёлым и темным. Голос плавно стелился низким шепотом и отражался от стен бассейна.       — Помолчи, и стой спокойно… — Чонгук улыбнулся, когда услышал, как Юнги недовольно кряхтит, — пока мы не решим, что тебя нам достаточно, чтобы окончательно проснуться.       Выдохнув, Юнги расслабился. Это то, чему его не хватало, и чего не хватало им. Напряжение, витавшее в воздухе с прошлой ночи, с момента их неистовой, бешеной энергии, наконец, рассеялось, сменившись уютной тишиной. Чонгук мгновенно почувствовал перемену. Когда Юнги перестал сопротивляться и позволил своему весу свободно распределиться между ними, последние остатки защитной брони рухнули. Больше не было необходимости в остром языке, циничной маске или показном доминировании.       В тишине утра, когда солнце согревало их влажную кожу, а вдали слышался шум океана, иерархия казалась далекой, нелепой шуткой. Намджун упёрся лбом в позвонки Юнги. Его дыхание замедлилось, подстраиваясь под ритм дыхания мужчины, стоявшего между ними. Рядом с ними Чонгук уже поддался тишине и спокойствию. Для Чонгука это была редчайшая роскошь: момент, когда ему не нужно было убегать. Ему не нужно было заглушать тишину громкой музыкой или ревом спортивного автомобиля. Ему не нужно было ничего доказывать отцу или прятаться от пустоты собственного разума вдыхая белые дорожки.       Он закрыл глаза, его пальцы бесцельно и рассеянно вырисовывали узоры на коже Юнги, он чувствовал тепло солнца и твердую, неоспоримую реальность окружающих его людей. Он принес в их жизнь нечто большее, чем просто хаос, он привнес странную, успокаивающую тяжесть, которая позволила им, наконец, просто быть. С наступлением утра все трое оставались там, спутанной, залитой солнцем грудой конечностей, татуировок и тихого дыхания, дрейфуя в золотистой дымке калифорнийского утра, которое впервые за долгое время казалось, полностью принадлежащим им.

— Конец -?