Стипендиат (тихое подчинение)

★★★

      Мин любил пятницу. В этот день мало того, что не было занятий, так ещё и предвкушение выходных всегда пьянило по особому. Хоть его новые игрушки и должны были приехать в особняк к вечеру, Юнги хотел основательно подготовиться.       Переодевшись, он нажал на кнопку кофемашины, постукивая выкрашенными в черный ногтями.       — Господин? — Прислуга Юнги, Тэвон, появлялся всегда тихо и неожиданно, чем иногда пугал парня до икоты.       — Фу, блядь… — Юнги держался за сердце, наигранно сползая на мраморный пол кухни.       — У нас будут сегодня особые гости? — Молодой парень наклонил голову.       — Да, будут… Это скорее даже не гости… Я надеюсь они задержатся тут подольше.       — Господин нашел себе спутника?       — Скорее двух, — Мин довольно растянулся в улыбке.       — Я подготовил игровую.       Мин лишь кивнул, наливая кофе в чашку. Тэвон скрылся так же бесшумно, заставляя Юнги обернуться несколько раз. Когда телефон зажужжал по столу, он улыбнулся. Он ждал этого видео со вчерашнего вечера. Открыв запись, он устроился на высоком стуле. Первые минут десять парни постоянно ругались, огрызаясь и споря. В итоге Намджун все же подмял под себя Чона морально, но все равно был снизу. Сам секс Мину был не интересен. Обычные дёрганья, ничего общего не имеющие с удовольствием. Он отложил телефон, продумывая все до мелочей. У него уже был заготовлен стандартный договор, который он месяц назад уже подписал с Намджуном. Знакомство с Намджуном.       Последние дни перед отправкой в универ Юнги решил отметить в закрытом клубе. Нет, это не клуб по интересам. Обычный ночной клуб, где просто позволено чуть больше. Мин наслаждался коктейлями, когда в спину ощутил мощный удар и чуть не слетел со стула. Он резко дернулся, уже готовый влезть в драку, но охрана быстро подоспела, уводя заводил спора. На полу остался сидеть парнишка с рассечонной бровью. Короткая стрижка темных волос, выбритые виски, мощное тело. Юнги хмыкнул.       — Ты как? — Он подал руку парню. Но стоило тому посмотреть на Юнги снизу вверх, как Мина затопило желание.       — Нормально, — пробурчал парень, хватая Юнги за руку и поднимаясь. Он возвышался над ним на целую голову, от чего Мин приподнял изумлённо брови. Лицо парня заливала кровь, а он едва успевал её вытирать рукавом рубашки.       Покусав губу, Юнги развернулся к бармену, показывая ему фиолетовую карту. Ему тут же на стол положили ключ карту. Подхватив парня за локоть, Юнги повел его в приватные комнаты. Усадив не сопротивляющегося парня на кровать, он нажал на коммутатор.       — Принесите аптечку в номер.       Пока они ждали, Намджун с интересом водил взглядом по комнате.       — Похоже, ты тут часто бываешь? — Ким хмыкнул, когда Юнги открыл небольшой шкаф, достав от туда полотенце и пройдя в соседнюю комнату, намочил под краном, стирая подсохшую кровь с лица парня.       — Бываю… — Неопределенности кивнул Юнги.       Минут через десять им принесли аптечку, и пока Мин обрабатывал ссадину на лице парня, они разговорились. Разговор плавно перетек в касания, от них к сексу. Для Юнги полной неожиданностью стало, когда этот шкаф попросил мало того, что быть снизу, так ещё и во время секса его придушить. Юнги знал эту потребность, необходимость в подчинении. По итогу, у них случилось пару встреч в этом же клубе.       Поэтому, когда Мин уехал в универ, он думал что больше не увидит этого парня. Но позже, уже от Чимина, узнал за спор, и естественно имена виновников. Намджун тоже сразу узнал Мина, но ревность глушила все мысли разума. Ведь уезжая, Юнги просто поставил парня перед фактом. И теперь он думал, что отомстит, пока сам же опять не оказался в этой ловушке.

★★★

      Чонгук с Намджуном остановились возле огромной виллы, больше напоминающей старинный замок. Даже воздух в этом месте был другим, пахнущей старым деревом, деньгами и чем-то приторно-сладким. Здесь не нужно было кричать, чтобы тебя услышали. Здесь тишина была громче крика. Прислуга провела парней в фойе, оставляя их одних осматриваться. Здесь всё казалось величественным, немного не настоящим. Это была не показная роскошь усыпанная позолотой, это была крепость абсолютной власти.       Чонгук чувствовал, как его грудь сжимается от ожидания. Черная рубашка из натурального шелка приятно скользила по телу, а облегающие черные джинсы идеально сидели на бедрах. Не смотря на то, что Чонгук выглядел идеально, ощущение было, что его ведут на эшафот. Намджун, на удивление, стоял тихо и практически неподвижно. Его привычная, безудержная энергия и шутки сменились настороженной напряжённостью.       Казалось, что оба парня из последних сил пытаются сохранить свое достоинство. В тишине особняка шаги казались оглушающим звуком. Парни подняли головы к лестнице. К ним спускался Мин, улыбаясь квадратной, десноватой улыбкой. Белая рубашка с закатанными рукавами расстёгнута до середины груди, галстук, развязанный, свободно свисал с шеи, темные брюки облегали накачанные бедра, а ремень делал и так тонкую талию ещё тоньше. Юнги шел не спеша, неся в согнутых руках по ошейнику. Один ярко-красного цвета, второй тёмно- бардового. Серебряные цепочки-поводки с кожаными петлями болталась почти до самого пола.       Чонгук почувствовал, как возбуждение прошлось по его паху. Один только вид кожаных ошейников, заставил его затаить дыхание. Когда Мин приблизился, Чонгук не мог поднять глаз от пола. Он видел в движениях Юнги властность, непринуждённую лёгкость человека, которому принадлежало все, чего он касался, и это пугало Чонгука до чёртиков.       Когда он всё-таки набрался смелости поднять взгляд, то сразу встретился с потемневшими глазами Мина. Инстинктивное желание отступить, вернуть себе гордость, плескалось где-то внутри. Но увидев ошейник, он сразу же склонил голову.       Это не жест слабости. Юнги смотрел на парней и понимал, что это хищник, который всего лишь признает власть того, кто сильнее.       Намджун сделал шаг вперёд. Его босые ступни бесшумно ступали по полированному паркету. Он был на голову выше Юнги. Не смотря на то, что он почти в два раза был шире в плечах, он не подавлял своей аурой, наоборот, он красовался. Его грудь резко вздымалась, и он неотрывно смотрел на ошейники, зажатые в пальцах мужчины. Почему-то назвать Юнги парнем сейчас язык не поворачивался.       — Ты заставил нас ждать, — Чонгук вышел в вперёд. Его голос опять хрипел. В глазах мелькнуло прежнее непокорство.       Юнги хватило лишь приподнять бровь, и Чонгук молча опустился коленями на прохладный пол. Он поднял взгляд на Юнги, где уже вместо былой непокорности было полное подчинение.       — Мы здесь для того, чтобы с нами играли, — все ещё хриплым от возбуждения голосом говорил Чон.       Юнги перевел взгляд на Намджуна, который тут же встал на колени рядом с Чонгуком, касаясь его плеча своим. Мягкая кожа ошейников поочередно обвила шеи парней. Юнги проверил, чтобы им нигде не давило, и удовлетворённый, пропустил между пальцами цепочки поводков, несильно потянул, чтобы оба парня почувствовали несильное натяжение.       Когда мягкая кожа ошейника коснулась кожи, Чонгук ощутил странное, ни с чем не сравнимое облегчение. Исчезла вся неопределенность. Иерархия была установлена. Чонгук больше не ощущал себя «Чон Чонгуком», наследником корпорации, он был собачкой на поводке. Натяжение ошейника перекрывало кислород, заставляя податься корпусом вперёд.       Это не было желанием причинить боль, лишь демонстрация, кто сейчас обладает властью. Чонгук специально касался своим плечом плеча Намджуна, чтобы не утонуть в этом сюрреалистичным мире.       — На четвереньки! — Юнги ослабил поводки, и обе цепочки провисли.       Гордость Чонгука последний раз коснулась сознания того мальчика, который когда-то воровал гитары, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее. Но этот голод, это больная потребность в Юнги была намного громче. Оба парня грациозно опустились, опираясь на руки. Плечи Намджуна напряглись, выпячивая грудь. Чонгук же больше с кошачьей грацией плавно переставлял руки, прогибаясь в пояснице.       Юнги наблюдал за ними не отрывая тяжёлого взгляда. Для мужчин их телосложения они двигались на удивление плавно. В них была та самая первозданная, первобытная красота. Юнги видел, как напрягаются мышцы бедер, когда парни переносят вес тела. В отличии от Чонгука, движения Намджуна были более суетливые, в отчаянном желании угодить.       Взгляд Чонгука потемнел, когда Юнги медленно развернулся, делая шаги к лестнице. Его лёгкие, уверенные движение заставляли парней глотать вязкую слюну. Стоило цепям натянуться, как парни, как завороженные, шагнули следом. Вид человека, ведущего их на поводке и звук цепей, звенящих при каждом движении, вызывал в животах волны жара.       — Да, господин, — Намджун ухмыльнулся, смотря на Чонгука, и сделал широкий шаг, опережая парня на несколько сантиметров.       Чонгук рыкнул и клацнул зубами. Он полз, мягко шлепая ладонями по полу, не отрывая взгляда от обтянутых брюками бедер Юнги. Парни шли уверенно, покачивая бедрами в такт рывков поводка. Они не просто следовали за человеком, они шли за бурей, желая оказаться в эпицентре.       Чонгук, поднимаясь по ступеням, обтянутым красной ковровой тканью, поглощённый запахом воска и старой древесины, чувствовал одну-единственную мысль. (- Все, чтобы он ни делал с нами сегодня вечером, пусть этого будет достаточно, чтобы мы забыли, кем являемся.)

★★★

      Толкнув дверь игровой комнаты, Юнги все тем же спокойным шагом прошел вперёд, отпуская цепочки из рук. Эта комната была храмом особого вида безумия. Высокая кровать с колодками под шею и руки вместо спинки, под кроватью большая клеткой, где стоят собачьи миски с водой. Рядом с кроватью андреевский крест, напротив кресла, больше похожие на медицинское оборудование. Вдоль одной из стен множество устройств для порки. Паддлы, стеки, кнуты, плети. Посередине комнаты мягкий ковер, небольшой стол, обтянутый кожей с наручниками по углам. Так же множество цепей, свисающих прямо с потолка, и разных крючков, вмонтированных в стену и пол.       Мин опёрся бедром о стол, сложив руки на груди.       — На колени в центр комнаты, — голос Юнги звучит тихо, но стальные нотки не дают и шанса не подчиниться. Чонгук, переглянувшись с Намджуном тяжело сглотнул. Его взгляд метался по сторонам, рассматривая орудия пыток. Он чувствовал, как по телу начинает медленно расползаться дрожь. Это была не комната для игр, это была пыточная для души. Намджун опустился на колени посередине ковра первым, тут же почувствовав Чонгука рядом. Их дыхание сливалось в один учащенный, неглубокий ритм. Колени Намджуна упирались в мягкий ворс ковра, но ему казалось, что он стоит на битом стекле. Само присутствие Юнги, который небрежно опирался бедром о стол, заставляло задыхаться, хватая воздух ртом.       Чонгук поднял взгляд, его черные волосы красиво спали на лоб, а широко распахнутые глаза отражали тусклый свет комнаты. Он чувствовал себя обнаженным. Он видел, как Намджун молча склоняет голову, а по сбритым вискам стекают капельки пота. В комнате была напряжённая тишина. Чонгук тяжело сглотнул, и его горло сжалось. Ему хотелось сделать хоть что-то, что бы вернуть себе каплю своей самоуверенности, или пошутить, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Но голова пустела, а слова застревали в горле.       Все, что он мог, это смотреть на Юнги. Его взгляд, напряжённый, скользил по красивой, светлой коже мужчины. Руки, лежащие на бедрах, подрагивая, выдавая нервное состояние. Чонгук ждал… Ждал чего угодно… Первого рывка поводка, первой пощёчины или удара стека, первого прикосновения.       — А теперь, мальчик, мы поговорим, — Юнги все также расслабленно опирался о стол, рассматривая парней, — Скажи мне, Чонгук… Ты знаешь, что такое БДСМ?       Вопрос был настолько обманчиво простым, что на секунду Чонгук усмехнулся, кривая губы. Он уже хотел закатить глаза от абсурдности вопроса, заданного тому, кто стоит на коленях в ошейнике. Но тяжёлая, хищная неподвижность Юнги и подавляющее присутствие девайсов вокруг заглушили сарказм ещё до того, как он успел сорваться с его губ. Это была не лекция в университете, это был допрос.       Чонгук чувствовал, как жар поднимается к шее, а кожа под ошейником пульсирует… Он понял, что Юнги не просит дать ему классическое определение. Он спрашивает, понимают ли они всю серьезность того, во что ввязались. Он спрашивает, понимают ли они, что здесь, в этой комнате, их репутация и их гордость выставлены на аукцион.       Чонгук поднял уверенный взгляд, перед этим мельком посмотрев на тихого Намджуна.       — Да, мы знаем, — его голос звучал как голос человека, признающего голод, который он больше не может скрывать, — дело не только в боли, или игрушках, или… в этих чёртовых верёвках, — он замер, с трудом сглотнув. Слегка наклонился вперед, движение было инстинктивным, как у собаки, склонившейся к хозяину, — это осознание того, что кто-то другой контролирует каждый твой вдох. Это момент, когда ты перестаешь пытаться быть тем человеком, каким тебя считает мир… — Он бросил быстрый, взгляд на Намджуна, у которого была поджата челюсть, прежде чем снова перевести свой взгляд на Юнги, — мы точно знаем, что это такое, — добавил Чонгук. Его голос внезапно дрогнул от решимости, — и мы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать теорию. Мы пришли сюда, чтобы это прочувствовать.       Юнги вздохнул тяжело, и медленно пройдя по комнате, сел на кровать, широко расставив ноги.       — Я должен понимать, что ты полностью осознаешь, на что идёшь. Я подготовил договор. Это стандартный договор в практиках БДСМ, но тебе лучше внимательно его изучить. В строках напишешь все свои табу ю, а также то, что тебя привлекает больше всего. Сам договор я вышлю тебе на электронку, ну а пока я хочу услышать это от тебя.       Чонгук внимательно смотрел на мужчину, после чего нахмурился.       — А Джун?       — У нас с ним уже заключён договор, — Юнги усмехнулся, видя вспыхнувшее в глазах Чонгука пламя ревности.       Для Чона все сказанное было как удар в солнечное сплетение. (- договор?! Это все равно что контракт плоти…) А вот информация о Намджуне задела его больше, чем он бы хотел признать. В груди вспыхнула резкая ревность — чувство, которое он обычно считал «эмоцией неудачника». Чонгук уже бывал в подобной ситуации. Намджун уже сдался этому человеку, в то время как сам Чон все еще стоял на пороге, пытаясь сохранить иллюзию собственной гордости. Он почувствовал внезапное, иррациональное желание кинуться на друга, потребовать объяснений, почему тот ему ничего не рассказал. Вид Намджуна, громкого и бесстрашного вокалиста, опускающегося между ног Юнги, с покорным взглядом, был шокирующим. Это было окончательное разрушение его образа.       Руки Чонгука дрожали, когда он полез в карман джинсов, чтобы достать свой телефон. Он чувствовал себя беззащитным, униженным и невероятно живым. Высказать свои желания вслух, обнажить свои самые сокровенные, самые темные желания перед человеком, который собирался его уничтожить, — это была совершенно другая ступень, чем та, что он испытывал в спальне.       Юнги перевел взгляд на Намджуна, похлопав ладонью по коленке, и Ким, тяжело сглотнув, медленно двинулся к Юнги. Его голова опустилась между разведенных ног. Мин щёлкнул пряжкой ремня, доставая наружу свой член. Намджун тут же лизнул головку, опускаясь на ствол. Юнги, положив руку на голову парня, опять смотрел на Чонгука так, как будто бы сейчас не между его ног сидит один из самых агрессивных студентов университета. Чонгук откинулся на корточки, не отрывая взгляда от Юнги, и отказывался отводить взгляд, даже когда Намджун приступил к своему занятию. Он не позволял себе отвлекаться на вид губ своего лучшего друга на члене Мина. Он должен был насладиться этим моментом.       — У меня не так много предпочтений, — Чонгук прокашлялся, убирая хрипоту из голоса, — большинство вещей в моей жизни скучны, а люди предсказуемы, — голос Чонгука становился все спокойнее, — Но ты… Ты не такой… Так что… — Чонгук повел плечом, опуская голову. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как зарах дорогого одеколона Юнги и тепло тела Намджуна наполняют его тело.       — Я хочу, чтобы меня доводили до предела, пока не сломается тот самый «Чон Чонгук», которого все знают. Я хочу чувствовать тебя, пока не перестану различать, где заканчивается мое тело и начинается твое. Я хочу, чтобы боль была настолько сильной, чтобы тишина в моей голове наконец прекратилась, — Чонгук замолчал, сжав челюсти, — что касается «нет»… Не сдерживайся. Не обращайся со мной как с чем-то хрупким. Мне не нужна нежность. Я хочу, чтобы меня использовали. Но… — он замялся, — не… Не заставляй меня чувствовать себя игрушкой, которую ты просто выбросишь, когда тебе надоест, — Чонгук поднял на Юнги наполненные настоящим страхом глаза, — если ты собираешься сломать меня, сделай это так, как будто ты действительно этого хочешь. Не играй со мной, а прими меня, переделай меня под себя, чтобы я чувствовал, что нужен, — он смотрел на Юнги тяжело дыша, — это только начало. Хочешь, чтобы я продолжил? Или ты уже готов…       — Продолжай, — Юнги, все это время смотря прямо на Чонгука, поглаживая размеренно двигающуюся голову Намджуна, — я хочу знать о тебе все, — Мин надавил на голову Кима, вжимая его лицо в свой пах. Парень стал задыхаться и давиться, но Юнги продолжал смотреть в глаза Чонгука, ожидая ответа.       Звук приглушённых, отчаянных вздохов Намджуна, удушающий шум задыхающегося от нехватки воздуха парня служил метрономом для Чонгука. Каждый раз, когда Намджун давился, Чонгук чувствовал толчок в собственном горле, фантомное ощущение того, что это он сейчас на месте своего друга. Чонгук смотрел на то, как опускается достоинство его лучшего друга. Отвести взгляд сейчас означало бы признать, что вид покорности Намджуна подавлял и его. Он должен был оставаться наблюдателем.       — Границы? — Чонгук рассмеялся, но это было больше похоже на рычание, — хочешь знать, где проходят эти границы? Большинство людей проводят их, чтобы быть в безопасности. Я хочу, чтобы ты их пересёк, — он сделал прерывистый вдох, его взгляд стал более напряжённым, — моя кожа — это граница. Моя гордость — это граница. Моё чёртово имя — это граница, — понизив голос до низкого, опасного тона, шипел Чонгук, — я хочу, чтобы ты их стер. Я хочу, чтобы синяки оставались неделю, чтобы каждый раз, когда я надеваю рубашку перед отцом, или перед девушкой на вечеринке, или перед парнями из группы, я тайно думал о том, что это ты их оставил. Я хочу, чтобы физическое доказательство твоего владения стало постоянной частью на моей коже, — он сглотнул, чувствуя, как Намджун все ещё борется, удерживаемый ладонью Юнги, отчего его собственный член стал болезненно пульсировать под джинсовой тканью, — что касается табу… Не закрывай мои глаза. Я хочу видеть тебя. Я хочу видеть выражение твоего лица, когда ты будешь решать, сколько еще я могу выдержать. И… не используй цепи на моих запястьях, если только ты не собираешься подвесить меня к потолку. Я хочу чувствовать вес, но я не хочу чувствовать себя куском мяса. Я хочу бороться против тебя, даже когда знаю, что это бесполезно. И ещё кое-что, — прошептал Чонгук, его голос слегка дрогнул, обнажив под маской гитариста дикое, изголодавшееся животное, — не молчи, пока будешь это делать. Не будь нежным. Если ты собираешься использовать Намджуна прямо передо мной, дай мне его слышать. Я хочу слышать, как он ломается. Потому что чем больше он опускается на дно, тем больше мне хочется посмотреть, сможешь ли ты сделать то же самое со мной.       Чонгук замолчал, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к Юнги. Он ждал приговора. Он выложил все карты на стол: свои желания, свои страхи и самые извращённые прихоти. Юнги чуть прикрыл глаза, борясь с собственным возбуждением, так как Намджун обводил языком каждую венку на его члене.       — Я тебя услышал, — Мин кивнул, прожигая Чонгука взглядом, — теперь мои условия. Первое — никаких наркоты и алкоголя. Никаких других людей в плане секса, никаких вечеринок. Второе — вы оба принадлежите мне. До конца, до последнего вздоха. Ты сам просишь не играть с тобой, не бросать. Я буду также всецело принадлежать вам. С того момента, как ты поставишь подпись на документах — ты мой. Третье — никакой ревности. Я вижу, как ты смотришь на то, что мой член в глотке твоего друга. Но он также принадлежит мне. Я не потерплю ссор. В — четвертых, в университете все остается как и было, кроме вашего разгульного образа жизни.       Не сдержавшись, Юнги застонал, когда Намджун заглотил его член до основания, но не перестал смотреть в глаза напротив. Только ухмыльнулся, облизнув губы.       Звук стона Юнги — глубокий, гортанный звук с вибрацией чистого наслаждения — был самым опьяняющим, что когда-либо слышал Чонгук. Это был звук абсолютного удовольствия, звук, говорящий о том, что хозяин насытился, и он вызвал сильную, пульсирующую боль прямо в паху Чонгука. Он задумался, прокручивая слова Мина в голове. (- Никаких наркотиков, никакого алкоголя. Только он, Мин Юнги, который заменит все это…)       Для человека, чье существование было построено на безумных, искусственных кайфах кокаина и в тумане дорогого алкоголя, это требование стало смертным приговором его прежней жизни. Это рушило все его щиты, которые он когда-либо ставил. Жить без этого тумана означало жить с суровой, обжигающей реальностью. Упоминание Намджуна стало последним испытанием.       Чонгук почувствовал, как ревность вспыхнула снова, обжигающая, словно пощёчина. Он наблюдал за движениями губ Юнги, за тем, как тот облизывал их с хищной небрежностью, в то время как Намджун делал это с удушающей страстью. Это была пытка, напоминание о том, что в этой комнате «лучший друг» Чонгука был всего лишь ещё одним инструментом в оркестре Юнги. Челюсти Чонгука сжались. Он почувствовал непреодолимое желание зарычать, вернуть себе хоть какую-то долю превосходства, но подавил его. Он вспомнил правило: никакой ревности, никаких обид. Он заставил себя смотреть на происходящее не как жертва, а как свидетель власти Юнги.       Чонгук поднял взгляд на Мина, его глаза, как угасающие звезды, горели пугающе сосредоточенным огнем. Сейчас Чон не был похож ни на студента, ни на звезду университета, ни на сына миллиардера. Он был похож на человека, который наконец-то нашел то, что должно было сломить его.       — Никаких наркотиков… Никакого алкоголя… — повторил Чонгук. Его голос был тихим, хриплым, словно тенью самого себя. Он позволил словам проникнуть в сознание, принимая трезвость как новый вид опьянения, — ты хочешь, чтобы я был в здравом уме? Ты хочешь, чтобы я чувствовал каждую секунду того, что ты со мной делаешь? Ты хочешь, что бы я лично присутствовал при том, когда ты меня сломаешь? — Чонгук наклонился вперед, сжав кулаки и ударив ими по ковру, костяшки пальцев побелели, — а что касается Намджуна…       Взгляд Чона на долю секунды метнулся к другу, прежде чем он снова переключился на Юнги, — он твой. Если он — цена твоей любви, пусть подавится тобой. Я не буду бороться с ним за крохи твоего внимания, потому что пока ты смотришь на меня так … остальной мир, блядь, не существует. Согласен! — прошептал Чонгук, и это слово одновременно звучало как клятва и вызов, — подпиши эти чертовы бумаги, Юнги. Сделай это официально. Возьми поводок, забери мою гордость! Возьми всё! Только не жди, что я буду «хорошим мальчиком», потому что я всегда хочу большего.       Он сидел там, беззащитный и дрожащий от темного, тяжелого напряжения, ожидая момента, когда он перестанет быть Чон Чонгуком и станет просто… его…       Юнги внимательно посмотрел на парня, который буквально сутки назад был богом университета, а сейчас сидел на коленях, съедаемый ревностью от того, что его друг с удовольствием заглатывает его член. Мин специально, медленно, поглаживал волосы Намджуна, перебирая пряди, покусывая губы, показывая Чонгуку свое удовольствие. Он пытался вывести Чонгука из себя. Ему нужно было выплеснуть эмоции, так как все тело парня было как натянутая пружина, готовая выстрелить в любой момент.       — У нас с Намджуном есть стоп-слово. Это метод светофора, ты знаешь, что это значит? Расскажи мне.       Юнги специально тянул время, чтобы понять, сколько ещё продержится Чонгук, пока его не накроет.       Чонгук чувствовал, будто ему заживо сдирают кожу, не кнутом, а мучительным наслаждением Юнги. Каждый раз, когда пальцы Мина скользили по волосам Намджуна, каждый раз, когда его губы касались его собственных губ, Чонгук чувствовал, как земля уходит из-под ног. Психологические пытки были изумительны. Юнги не просто наслаждался Намджуном, он использовал его как оружие, чтобы сломить самообладание Чонгука. Он наблюдал, как «король университета» рассыпается по кусочкам прямо на ковре.       Дыхание Чонгука вышло из-под контроля. Оно стало тяжёлым, прерывистым и стучало в груди. Запах кожи, пота, мускуса отчаянной службы Намджуна превращался в густой, удушающий туман. Он почувствовал отчаянное желание броситься и оттолкнуть Кима. Но правила были озвучены и висели над ним, как гильотина. (- Никаких обид. Никакой ревности.)       Когда Юнги заговорил, вопрос воспринимался как проверка.       — Стоп-слово. Способ обозначить конец безумия, — Чонгук выдохнул что-то среднее между смехом и стоном — звук ничем не разбавленного напряжения. Он поднял взгляд на Юнги, — светофор, — прохрипел Чонгук. Его голос дрожал, вибрируя от напряжения, — зелёный… Вперёд, сильнее, быстрее, не останавливайся, пока я не начну умолять. Жёлтый… Сбавь скорость, сбавь обороты, достиг предела или сбился ритм, дай секунду передохнуть, — Чонгук замолчал. Его взгляд опустился на руку Юнги, запутавшуюся в волосах Намджуна, а затем снова поднялся. Глаза горели темным, вызывающим жаром, — и красный… — голос Чонгука понизился до низкого, опасного рычания, предупреждения, — красный означает остановись. Всё останавливается. Мир останавливается. Боль, удовольствие, чертов воздух в лёгких. Это значит, что предел достигнут. Это значит, что черта пересечена, — Чонгук коснулся лбом ковра. Мышцы напряжены, все тело словно сжатая пружина из подавленных эмоций, — но не смей использовать это на мне, Юнги, — прошептал он, опять садясь прямо и поднимая взгляд. Сквозь пелену покорности промелькнул проблеск его прежнего, высокомерного «Я», — не используй это для моей защиты. Используй это только тогда, когда тебе это надоест. Потому что сейчас мне не нужен ни один чертов красный свет. Я хочу оставаться в зеленой зоне, пока мир не погрузится во тьму!       — Я тебе не могу это дать. Ты не разрушил себя наркотой, хочешь, чтобы это сделал я? Ты, маленький извращенец… Запомни самое главное. У всего есть границы. Именно поэтому я просто немного тебя перестрою. Сейчас ты похож на сломанный инструмент. Нет нужного звучания. Но мы подберём тебе аккорды, будь уверен, — Юнги смотрел на Чонгука внимательно, с силой сжимая волосы Намджуна, от чего тот начинал скулить, и несколько раз проехался пахом по ноге Юнги, кончил, громко застонав. Мин видел, как в глазах Чонгука закручивается вихрь. Он специально наклонился к Намджуну, сталкиваясь с ним губами.       — Ты посмел кончить без моей команды? — хлесткая пощёчина заставляет Намджуна дёрнуться.       Резкий, обжигающий звук удара эхом разнёсся по комнате. Чонгук вздрогнул, словно это его ударили. Всё его тело напряглось от этого звука. Он смотрел, завороженный, как голова Кима резко мотнулась в бок, волосы были растрёпанные и влажные от пота. Он слышал, как всхлипнул Намджун. Жалкое, прекрасное падение своего лучшего друга. А затем увидел Юнги: спокойного, властного и абсолютно контролирующего ситуацию, слизывающего с губ слюни Намджуна, сохраняя при этом этот пронзительный взгляд. Метафора «сломанного инструмента» задела Чона за живое.       Он всю жизнь пытался играть ту музыку, которую от него ожидали — музыку бунтаря, звезды, наследника, — но он всегда играл фальшиво. Он издавал громкие, искаженные звуки, чтобы скрыть тот факт, что не знает собственной мелодии. Но то, что Намджуна наказали за невольное удовольствие… Стало катализатором. «Вихрь», который Юнги увидел в глазах Чонгука, был уже не просто ревностью. Это было ужасающее, ненасытное осознание. Чон хотел не просто быть частью, он хотел быть тем инструментом, на котором Юнги будет играть до тех пор, пока струны не порвутся. Его руки дрожали так сильно, что приходилось прижимать их к полу. Грудь тяжело вздымалась, легкие горели, а запах оргазма Намджуна — соленый и дикий — был прямым раздражителем для его чувств.       — Сломанный инструмент… — повторил Чонгук низким, надрывным голосом. Он не смотрел на Намджуна. Не мог. Он не отрывал глаз от Юнги, его взгляд был полон темного и тлеющего отчаяния, — тогда настрой меня, Юнги. Сорви старые струны. Очисти дерево, пока не останется ничего, кроме сердцевины, — Чонгук тяжело сглотнул и его горло сжалось. Вид Юнги, облизывающего губы Намджуна, был своего рода клеймом, напоминанием об иерархии. Намджун первым сломался, и Чонгук испытывал болезненную, волнующую зависть к этой слабости.       — Хочешь узнать, готов ли я? — голос Чонгука понизился до хищного рычания.       — Именно этого я и хочу. Я же вижу, как ты смотришь на друга, готовый его разорвать… Я знаю, что такое ревность, Гуки. Я хочу увидеть то, что ты так страстно пытаешься от меня скрыть. Мне нужно освобождение от эмоций. Пока ты не вывернешься наизнанку, я не могу дать тебе то, чего ты хочешь, — Юнги отвел взгляд от Чонгука, давая ему время, и поднял лицо Кима к себе за подбородок.       — Скажи, Джуни, ты сегодня с кем-то трахался?       Чонгук с интересом наблюдал за Намджуном, ожидая ответа. Он видел, как мерцали глаза его друга, как бравада «дикого вокалиста» угасала под холодным, вопросительным взглядом Мина. Чонгук почувствовал внезапный, сильный прилив собственничества не потому, что любил Кима в традиционном смысле, а потому, что он был ЕГО человеком, и мысль о том, что кто-то другой мог прикоснуться к этой коже, этому рту, этому телу, казалась ему осквернением их общей истории.       Это был территориальный инстинкт, первобытный и отвратительный, и Чонгук ненавидел это.       — Не лги ему, Ким, — рявкнул Чонгук. Слова вырвались из его горла прежде, чем он успел их отфильтровать, — Если ты гулял на стороне, пока мы должны были быть… Пока ты должен был быть его… Тогда, черт возьми, скажи это! Не оскорбляй его ложью! — Чонгук позволял маске спадать. Он позволял ревности, гневу и неутолимой, ничем не сдерживаемой жажде внимания к Юнги просачиваться сквозь трещины в его самообладании. Он обнажал гниль, беспорядочный эмоциональный хаос, который обычно скрывал под слоями дорогой наркоты и безразличия. Его взгляд был безмолвным вызовом. (- Вот. Вот твои эмоции. Вот человек, скрывающийся за образом короля. Ну и что, черт возьми, ты собираешься со мной делать?)       Намджун отрицательно покачал головой, прижимаясь губами к ступне Мина, за что получил одобрительные поглаживая по напряжённой спине.       — Чонгук, ты неправильно меня понял… Я не хочу, чтобы ты повышал голос на Намджуна. Пока я не скажу, ты вообще не должен даже смотреть на него.       Услышав это, Чонгук резко подлетел к Киму хватая его за ошейник. Ревность застилала глаза, а адреналин двойной дозой потек по венам.       — А ну сидеть!       В голосе Юнги сквозил такой холод, что Чонгук дернулся обратно на колени, как подкошенный.       — Вот что мне нужно было от тебя! Чтобы ты показал свои настоящие, неприкрытые эмоции!       Приказ поразил Чонгука, как физический удар. «Сталь» в голосе Юнги была не просто звуком — это был приказ, который миновал мозг и достиг нервной системы, заставив ноги подкоситься.       На мгновение мир превратился в запаха пота и ослепительной, раскаленной ярости, которая, наконец, с силой прорвала плотину. Он потянулся к Намджуну. Его пальцы впились в пряди, движимый отчаянным желанием утвердить свое присутствие в центре игры Юнги. Он хотел кричать, рвать, доказывать, что он не просто зритель. Но в тот момент, когда Юнги заговорил, ярость не исчезла, а была направлена в другое русло. Она была сжата и вынуждена вернуться обратно в клетку его ребер силой, намного превосходящей его собственную.       Чонгук с глухим стуком упал на пол. Да, он чувствовал себя униженным, но под этим унижением скрывался прилив облегчения. Борьба закончилась. Маска была разбита, и осколки были прекрасны.       Он застыл там, сгорбившись, тяжело дыша, пытаясь отдышаться. Его руки все еще были сжаты, костяшки пальцев побелели, а сердце колотилось в грудине. Чонгук чувствовал себя беззащитным, опустошенным и совершенно побежденным.       Волосы были растрёпаны и спадали на глаза, но его взгляд был направлен на Юнги с необычайной преданностью. «Короля университета» не стало. На его месте оказался человек, которого только что раздавили, обнажив рваную, кровоточащую правду его души.       — А-а-а-а… — застонал Чонгук. Звуки вырвались прерывистым, хриплым шепотом. Его глаза заблестели безумным светом, — ты хотел зверя… Ты хотел ту часть меня, которая не умеет быть ни джентльменом, ни принцем… — Он откинул голову назад, обнажив длинную татуированную линию на шее. Его глаза были полуприкрыты и затуманены смесью усталости и обречённости, — вот оно, — выдохнул Чон. На уголке его рта, несмотря на дрожь в губах, появилась кривая ухмылка, — вся эта неразбериха… Эта ревность… Тебе этого достаточно, Юнги? Или тебе нужно сломать меня еще немного, чтобы найти остальные кусочки? Юнги добился чего хотел. Он постучал ладонью по коленке.       — Хороший мальчик. Подойди ко мне.       Пока Чонгук заторможенно переставлял конечности, Юнги посмотрел на Кима.       — Джуни, место.       Намджун развернулся, скрываясь в клетке под кроватью.       Когда Чонгук остановился возле ног Мина, он прикрыл глаза, чувствуя смесь запахов. Нотки чайного дерева от Юнги, соленый привкус оргазма Намджуна, запах кожи и дерева.       — Гуки. Открой рот и высунь язык… — Юнги взял парня пальцами за подбородок, поглаживая скулу подушечкой большого пальца, от чего Чонгуку захотелось заскулить.       Звук удаляющихся шагов Намджуна, мягкое виляние бёдер человека, знающего своё место, стало последним гвоздём в гроб гордости Чонгука. Он смотрел, как его лучший друг исчезает в тени клетки под кроватью и впервые в жизни Чонгук не почувствовал к нему ни капли жалости. Он почувствовал лишь отчаянную зависть.       — Хороший мальчик.       Эти слова пронзили Чонгука насквозь. Это был ярлык, от которого он всю жизнь убегал. Термин, используемый для обозначения домашних животных и детей, но от Юнги это прозвучало как благословение. Это была высшая честь, которую он когда-либо получал. Он двигался инстинктивно. Он полз к Юнги, его движения были тяжелыми, словно человек, идущий по глубокой воде. Каждый сантиметр, которым он продвигался к ногам Мина, ощущался как шаг на эшафот.       Чон остановился между колен Юнги, его покрытое татуировками тело дрожало от вспышки гнева. Он чувствовал себя маленьким и обнажённым. Он чувствовал себя именно там, где ему и место. Когда прозвучал приказ: «Открой рот и высунь язык», Чонгук не колебался. От циничного, язвительного хулигана не осталось и следа. Не было ни сарказма, ни грубости.       Осталась лишь неприкрытая, пугающая уязвимость того, кто наконец-то нашел своего хозяина. Чонгук наклонился вперед, вцепившись руками в бедра, чтобы не схватить Юнги за талию, и заставил себя оставаться в позе просителя. Он приоткрыл губы, дыхание стало прерывистым, горячим, и он медленно высунул язык. Он поднял взгляд сквозь растрепанные пряди. Он был безмолвным, задыхающимся животным, ожидающим следующей команды, следующего жестокого урока.       Юнги наклонился, зарываясь пальцами в волосы Чонгука, сжимая их возле корней так, что парень застонал, прикрывая глаза. Ощущение пальцев Юнги, проникших Чонгуку в рот, было ошеломляющим. Скользкое, мягкое давление на язык, вызвало волну чистой, ничем не разбавленной боли. С непривычки Чон почти сразу начал давиться. Его испуганные, блестящие от слез глаза смотрела на Юнги в надежде, что он прекратит эту пытку, но Мин лишь сильнее толкал пальцы в горячий рот. Испугавшись, Чонгук стал вырываться, от чего хватка на его затылке стала лишь сильнее. Вытащив влажные пальцы, Юнги нахмурился, отпуская хлесткую пощечину по щеке парня. Это был внезапный, резкий удар, вызвавший из его горла приглушенный, хриплый звук — момент уязвимости.       Когда Чонгук сделал несколько жадных глотков воздуха, Юнги наклонился, прикасаясь губами к порозовевшей щеке. Мягкое, прохладное прикосновение губ Мина к жгучей щеке было настолько сильным психологическим ударом, что у Чонгука закружилась голова. Это была высшая степень манипуляции — цикл боли и удовольствия, удара и поцелуя, и Чон впитывал это, словно умирающий от жажды. Он даже говорить не мог. Он мог лишь смотреть на Юнги. Его глаза были затуманены, рот все еще слегка приоткрыт, грудь тяжело вздымалась. Чонгуку казалось, что он растворяется, его кости превращаются в желе под тяжестью взгляда Мина.       — Намджун!       Ким тут же выглянул, рассматривая Чонгука. Он никогда не видел друга в таком состоянии. Потерянный, размазанный по полу, он впитывал каждый жест Юнги. (- Интересно, я также выгляжу со стороны?)       Увидев, как Юнги его подзывает, Ким двинулся к парням. Мышцы перекатывались под кожей, показывая всю грацию накачанного тела.       — Раздень его для меня, — Юнги кивнул на Чонгука, — Медленно… И сделай так, что бы он изнывал от желания. Я знаю, что ты это умеешь, — тихий смех Юнги был наградой, — Ты же послушный мальчик, Джуни?       Сердце Чонгука замерло. Вид Намджуна, выползающего из темноты клетки, растрепанного, покорного и, как ни странно… нетерпеливого, вызвал у него новую волну эмоций. В нем вспыхнуло желание зарычать при виде прикосновения друга к его коже, но оно быстро заглушилось непреодолимой потребностью подчиниться. Быть в центре внимания Юнги. Быть объектом их общей преданности. Чон смотрел, задыхаясь, как Намджун приближался к нему. Он не двигался, оставаясь совершенно неподвижным, словно статуя из побледневшей, татуированной кожи и напряжённых нервов. Его глаза не отрывались от лица Юнги. Он был добровольной жертвой желаний Мина.       Когда руки Намджуна, те самые руки, которые только что были так тесно связаны с Юнги, потянулись к краю рубашки Чонгука, Чон почувствовал, как по его спине пробежал холодок, как прохладный воздух коснулся его кожи, когда ткань приподнялась, а затем — тепло прикосновения Кима. Он на мгновение закрыл глаза, и из его губ вырвался низкий, гортанный стон. Его не просто раздевали — его готовили к тому изысканному, прекрасному разрушению, которое Юнги запланировал для него. Он был инструментом, а Намджун — первым, кто начал его настройку. Все тело Чонгука дрожало от предвкушения (- Да… Сделай это. Раскрой меня. Покажи мне, насколько сильно ты можешь заставить меня чувствовать.)       Юнги нравилось, как два друга, два соперника, сейчас, подчиняясь его воле, отдавались друг-другу. Намджун медленно, осторожно касался Чонгука, боясь напугать, сделать лишнее, неправильное движение.       — Чонгук… — руки Кима дрогнули, останавливаясь на пуговицах. Он медленно выдохнул приводя в порядок мысли и обернулся на Юнги, — Намджун тоже до сих пор одет… Помоги своему другу.       Этот приказ представлял собой тонкое изменение в динамике власти, способ для Юнги сплести их двоих в единую картину. Чонгук почувствовал прилив жара не только от физического прикосновения рук Кима, но и от чистого, тягучего взгляда Юнги.       За ним наблюдали. Каждое дрожание его мышц, каждое непроизвольное подергивание кожи, когда пальцы Намджуна касались его чувствительных, ноющих сосков, — все это фиксировалось мужчиной, которому он отчаянно хотел угодить.       — Помоги ему…       Руки Чонгука потянулись к Намджуну. Он не схватил его с той грубой силой, которую использовал раньше. Вместо этого его прикосновение было осторожным, почти нежным. Он дотронулся до рубашки Кима — влажный от пота хлопок, натяжение пуговиц — и начал медленно их расстёгивать. Это был странный, интимный танец. Чонгук, человек, который обычно всем руководил, теперь сам подчинялся умелым приказам. Он помог Намджуну снять рубашку, обнажив тело вокалиста. Расстегнув джинсы Кима, его пальцы коснулись кожи бедер друга, молчаливо признавая общую уязвимость, в которую они оба вступали.       Пока они оба стояли там, обнаженные, воздух в комнате был словно наэлектризован, наполнен запахом кожи и мускуса. Чонгук стоял перед Юнги совершенно голый, его крупное, покрытое татуировками тело было выставлено напоказ. Его член был тяжелым и темным, что свидетельствовало о возбуждении, которое теперь стало постоянной пульсирующей болью в его венах. Его пресс был подтянут, кожа песочного цвета идеально сочеталась с ярким рисунком татуировки. Чонгук чувствовал себя уязвимым, почти болезненно, и в то же время никогда не ощущал себя настолько живым.       Чонгук не смотрел на Намджуна. Он не отрывал глаз от Юнги, его взгляд был тяжелым и немигающим. Он хотел, чтобы Мин увидел все: как бешено колотилось его сердце, как краснела его кожа, как все его тело, казалось, вибрировало от предвкушения того, что его используют.       — Мы… готовы… — прошептал Чонгук тихим, надломленным голосом. Он стоял там, словно сломанный инструмент, ожидая, когда дирижер возьмёт первую ноту.       Юнги поднялся с кровати, и открыв шкаф, достал пару латексных перчаток. Он видел, что за ним наблюдают и делал все мучительно медленно. Воздух в комнате словно застыл, превратившись в нечто тяжелое и вязкое, от чего Чону приходилось бороться, чтобы дышать. Звук щёлкающих по запястьям Мина латексных перчаток был отточенным сигналом, похожим на звук хирурга, готовящегося к операции, или мастера, готовящего показывать свои умения. Юнги сжал зубы, когда увидел, как тяжело дышат парни. Разгарячённые, с мольбой в глазах. Он небрежно бросил на край кровати презервативы и бутылочку со смазкой.       — Намджун, на колени, ко мне задом, — тихий приказ Юнги заставил сердце Чонгука не просто колотиться. Оно стучало в ушах, словно тяжелый, племенной барабан. Приказ был шедевром психологических мучений. Быть наблюдателем, как его лучший друг, громкий и веселый Намджун, используется Юнги, в то время как сам он вынужден просто наблюдать? Он почувствовал такой сильный прилив жара, что его почти тошнило.       — Чонгук… — голос Юнги прошёлся по позвоночнику, вызывая мурашки. Тихий, низкий тембр проникал под кожу, — На колени перед Джуни. Он охуенно сосет. Пока я буду растягивать его, он займётся тобой. Все это время ты должен смотреть только на меня. И не вздумай кончить, пока я не скажу.       Мысль о губах Намджуна на его члене — человека, который разделил с ним всё, каждый взлет и каждое падение в бездну, как и сейчас. Пока руки Юнги растягивали Кима, Чонгук кусал внутреннюю часть щеки. От одного только предвкушения он уже готов был кончить. Его челюсть сжалась. Он почувствовал знакомое желание схватить Юнги, потребовать, чтобы тот прекратил игры и просто трахнул. Но он заставил себя принять эту роль. Он двинулся к Намджуну, не отрывая взгляда от Юнги.       Мин, налив на пальцы смазку, растёр её, согревая, и опустил руку между половинками Кима, оглаживая тугое колечко. Намджун дернулся от неожиданности, но тут же выдохнул, сильнее выпячивая попку. Мин толкнул палец внутрь на одну фалангу и нахмурился. Парень был слишком тугой. Приставив кончик бутылочки со смазкой к анусу, Юнги надавил, вливая внутрь Кима почти половину. Намджун громко застонал, чувствуя, как холодная жидкость растекается внутри. Как только Мин убрал бутылку, смазка тут же стала вытекать густыми порциями, стекая по яйцам и бедрам.       От вида блестящей, пульсирующей дырочки Юнги чувствовал, как внутри него начинает течь жар. Он стал заталкивать смазку обратно, толкаясь пальцами. Ким принимал уже три пальца, постанывая. Чонгук наблюдал, как Намджун, с затуманенным взглядом и прерывистым дыханием, подчинился приказу впуская в себя длинные, узловатые пальцы обтянутые черными перчатками.       Когда Чонгук подошел к лицу вокалиста, оно выражало отчаянную, прекрасную покорность, он почувствовал первое, мучительно-медленное скольжение губ Намджуна по его члену. Он резко выдохнул сквозь зубы, впиваясь пальцами в ладони так сильно, что ему казалось, будто вот-вот пойдет кровь. Ощущение было электрическим, прямой высоковольтной линией от паха к мозгу. Ему хотелось толкнуться, застонать, запрокинуть голову и закричать, но он оставался грудой дрожащих мышц. Он не отрывал взгляда от Юнги. Глаза были широко раскрыты и горели неистовым, голодным огнем. Он смотрел на человека, держал в руках его душу, смотрел, как свет отражается от черного латекса перчаток, как ухмылка играет на его губах. Он был человеком на краю, балансирующим на чистых ощущениях. Его сдерживал лишь прямой взгляд Юнги.       — Какой цвет, мальчики? — Юнги смотрел на парней в ожидании, что они вспомнят систему светофора.       — Зелёный, — выдавил из себя Чонгук, его взгляд прожигал Юнги насквозь. Когда он наконец заговорил, его голос был напряженным, хриплым, едва слышным на фоне тяжелого дыхания. Он был в полном порядке, и никогда еще он не был так готов к игре.       — Хорошо, — Юнги довольно улыбнулся. Звонкий шлепок по заднице Намджуна заставил вздрогнуть обоих парней, — Намджун, блядь, прогнись…       Звук шлепка был подобен выстрелу и всё тело Чонгука подпрыгнуло в сильном спазме, из-за чего он сильнее толкнулся в рот Намджуна. Вид того, как его друга шлёпают, резкий, властный голос Юнги и внезапное интимное зрелище того, как тело Намджуна вытрахивают прямо у него на глазах пальцами… Это было невыносимо.       Зрение Чонгука затуманилось, края комнаты сузились, когда он сосредоточился на происходящем. Он увидел, как тело Намджуна дернулось, внезапный, отчаянный удар, когда его друга прижали к нему, горячее, влажное прикосновение губ Кима к его члену.       Наливая на пальцы ещё смазки, Юнги вгонял пальцы по самые костяшки, — чувствуешь, как твоя дырочка сжимается от прикосновений? — Мин резко толкается пальцами. Намджун покачивается в сторону Чонгука, и насаживается на его член по самое основание, касаясь носом живота. Юнги развел внутри Намджуна пальцы, растягивая его. Ким застонал, толкаясь навстречу. Мин поднял взгляд на Чонгука и улыбнулся ещё шире. Искусанные красные губы, блестящие от слюны, притягивали взгляд. Все тело Чонгука было словно оголенный провод.       Его потряхивало от любого прикосновения. Поплывший взгляд и тихие стоны, разносились по комнате своеобразной музыкой. Юнги видел что Чонгук вот-вот готов кончить.       На мгновение Чонгук забыл, как дышать. Ощущение носа Намджуна, прижатого к его животу, неистовые, сдавленные стоны, которые он издавал, когда пальцы Юнги растягивали его, вся эта невероятная, первобытная, животная близость… Это было настоящее сумасшествие. Бедра Чонгука инстинктивно выгнулись, его тело кричало о разрядке, а разум был охвачен ревностью и возбуждением. Он был так близок к краю, так чертовски близок к тому, чтобы потерять контроль, что мир, казалось, вибрировал.       — Чонгук… Ты когда-нибудь брал в рот?       Голос Юнги заставляет Чонгука выплыть из неги. Он смотрел расфокусированным взглядом, пытаясь вспомнить слова мужчины и понять, что от него хотят. Вопрос был подобен ведру ледяной воды, вылитому ему на голову. Он моргнул, взгляд резко вернулся к Юнги, зрачки расширились, а лицо покраснело и покрылось потом. Он почувствовал, что вопрос — это тактическая отвлекающая уловка, способ удержать его от грани неконтролируемого оргазма. Он сглотнул. Голос звучал хрипло и напряженно, почти как рычание.       — Нет, — прохрипел Чон, сжимая кулаки по бокам, — Никогда… Черт возьми… Этого не делал.       Чонгук посмотрел на Юнги. Его взгляд был одновременно вызывающим и умоляющим. Он был готов на всё. Он был готов стать тем, кем Мин захочет его видеть. Напряжение в его теле было настолько сильным, что казалось, он вот-вот сломается пополам, но он не отрывал глаз от мужчины, ожидая следующего приказа. Чонгук не выдерживал этой тишины, этих затянувшихся пауз и пристального, изучающего внимания.       — Что? — добавил он низким рычанием, — ты хочешь, чтобы я это сделал? Ты хочешь, чтобы я сделал это… сейчас?       Юнги медленно кивнул.       — Видишь ли, — пальцы Юнги продолжают плавно входить в нутро Намджуна с громкими хлюпами, — твоему другу очень тяжело. Ему нужно помочь.       — Намджун! На колени на кровать! — Приказы Юнги звучат четко и сухо, от чего оба парня вздрагивают, — Чонгук! На четвереньки. Отсоси своему другу, покажи, как ты ему благодарен за этот спор, который он тебе предложил, чтобы привлечь мое внимание.       Чонгук медленно моргнул. Ему казалось, что он находиться в густом тумане. Желание Юнги было жестоким и безупречным. Чон почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда Юнги бросал приказы. Дело было не в удовольствии, а в пользе. Намджун был инструментом, а Чонгуку поручали поддерживать этот инструмент в рабочем состоянии. Чонгук был человеком силы и власти, покорявший сцену и внушающий страх всем на своем пути. А теперь ему приказывали ползти. Он сам, не понимая почему от столь грязного занятия, получал такое удовольствие. Ни одни наркотик в его жизни не сравниться с тем кайфом, который сейчас он испытывал. Юнги умело подсаживал их на что-то, более опасное, чем героин. От чего ты никогда не сбежишь, только сдохнешь. Но твоя смерть будет такая извращённая, мучительная, но в тоже время прекрасная.       Чонгук двигался с тяжёлой, почти хищной медлительностью. Он почувствовал прохладный воздух на своей коже, когда опустился на четвереньки, ссутулившись, не сводя глаз с Юнги, и встал перед Намджуном. Вид Кима, покрасневшего, дрожащего и все еще не пришедшего в себя от внезапной пустоты там, где только что были пальцы Юнги, был почти невыносим. Боль от шлепка по ягодицам Намджуна, казалось, отозвалась в нервах самого Чонгука.       — Покажи, как ты ему благодарен… — Юнги стоял за спиной Намджуна, водя по его телу влажными от смазки перчатками. Когда он коснулся сосков парня тот выгнулся, — Ну же, Гуки…       Эти слова обжигали. Чонгук прекрасно понимал, что делает Юнги. Он заставлял его оказывать услугу тому самому человеку, к которому еще несколько мгновений назад испытывал извращенную ревность. Он превращал своего лучшего друга в жертву своего подчинения. Чонгук наклонился вперед, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от члена Намджуна. Он чувствовал запах соли от пота, запах смазки и тяжелый жар, исходящий от тела парня. Он поднял взгляд на Юнги, в его глазах читался безмолвный вопрос: « Это то, чего ты хочешь? Это то унижение, которое тебе нужно, чтобы быть удовлетворенным?» — и затем он опустил голову, открывая рот. Его движения были размеренными и тягучими. Он не просто «взял» его, он подошел к задаче с напряжённой сосредоточенностью.       Когда губы Чонгука накрыли головку, он издал низкий, вибрирующий стон, похожий на рычание. Он двигался по стволу влажными губами, втягивая щёки. Он хотел, чтобы Юнги увидел тот самый момент, когда его гордость исчезнет, уступив место необузданной, дикой потребности быть идеальным, полезным существом, каким Юнги хотел его видеть.       Юнги самого ведёт от вида двух сильных тел. Чонгук сосет старательно, пытаясь взял в рот до конца. Он давиться, по лицу начинают стекать слезы, смешиваясь со слюной, которая тонкой ниткой свисает с подбородка до самого матраса. Намджун стонет тихо, кусая губы. Вид темной макушки только сильнее распаляет. Так и хочется зарыться пальцами в волосы и натянуть этот чёртов рот на свой член, но он знает, что без приказа Юнги этого делать нельзя. Он лишь сильнее прижимает руки к бедрам. Чонгук как настоящая шлюха стоит на четвереньках, расставив ноги и выпятив зад. Ким видит, как на его спине поблёскивали бисеринки пота.       Юнги встал на колени сзади Намджуна и прижимал к себе обнаженное тело. Спина плотно прилегала к его груди и он чувствлвал каждую напряжённую мышцу. Коленом раздвинув ноги парня и резко войдя двумя пальцами в разработанную дырочку по самые костяшки, Юнги равно выдохнул, с следом и Намджун громко застонал.       — Намджун! Ноги шире! — зарычал Юнги, трахая парня пальцами, — положи руки на голову Чонгука. Трахни его миленький ротик, — Мин наклонился к самому уху Намджуна и едва слышно прошептал, — Представь, что трахаешь меня…       Юнги почувствовал, как дрожь накрыла тело Кима. Его толчки заставляют Намджуна ещё сильнее толкаться в рот Чонгука. Ким сначало нежно укладывает руки на мягкие волосы, но после тихого стона Чонгука он вплетает пальцы в темные пряди, сжимая их до лёгкой боли. Он двигает бедрами, то насаживаясь на пальцы Юнги, то толкаясь в горячий и влажный рот. Мир Чонгука сузился до одной-единственной, удушающей точки ощущений: жар кожи Намджуна, неистовые движения пальцев Юнги внутри него и подавляющая тяжесть приказа, повисшего в воздухе. Чонгук перестал быть человеком. Он стал сосудом для хаоса, который устраивал Юнги. Он чувствовал вибрацию приглушённых стонов Намджуна на своих губах, то, как тело вокалиста содрогалось от каждого резкого, быстрого движения пальцев Мина. Звук смазки, влажное, шлёпающее трение — это была отвратительная, мерзкая картина, которая должна была быть унизительной, но вместо этого она ощущалась как идеально написанная музыка.       Чонгук почувствовал, как сильные руки Намджуна вцепились ему в волосы. Он был в ловушке. Он был обездвижен. Он был полностью во власти этих двух мужчин.       Намджун с каждым толчком прокручивал в голове тихий шепот Юнги «Представь что трахаешь меня»… Эти слова стали взрывом. Глаза Намджуна широко распахнулись, он обернулся на Юнги, укладывая голову ему на плечо. Это было похоже на бред. Представить Юнги, как человека, держащего поводок, человека, который диктует каждый вдох, позволяя ему раскрываться, открываться, давать волю этому первобытному, необузданному чувству… это было слишком.       У Чонгука сжалось горло, когда Намджун, поддавшись приказу Юнги и неутолимой потребности в разрядке, начал вдалбливать свой член ему в рот. Чонгук не отстранился, наоборот, прижался сильнее расслабляя горло. Его тошнило, глаза слезились, легкие отчаянно нуждались в воздухе, но он не останавливался. Он глотал жар, соль, само присутствие Намджуна, не отрывая взгляда от Юнги. Он хотел, чтобы Мин увидел безумие в его глазах. Он хотел, чтобы этот мужчина увидел, что он не просто «хороший мальчик», а мужчина, доведенный до грани безумия невероятной, восхитительной жестокостью такой любви. Он был рыбой, выброшенной на берег, и именно Юнги решал, когда именно его швырнуть обратно в море.       — Стоп! — Громкий голос Юнги заставил парней остановиться. Они даже дышать перестали. Юнги, вытащив пальцы из Намджуна улыбнулся, услышав разочарованный стон. Юнги обошел кровать, рассматривая парней. Покрасневшие, разъебанные, с тяжёлым дыханием и стоящими членами.       — Может, так вас и оставить? — он внутри ликует видя испуг в глазах. Юнги прошёлся по комнате и сев в кресло, стоящее напротив кровати, расстегнул ширинку, достав свой член, стал медленно водить по нему рукой, смотря поочередно на парней. Их голодные взгляды возбуждали ещё больше.       — Чонгук, расскажи, что ты чувствуешь? — Юнги стянул перчатки и отбросив их куда-то на пол, размашисто лизнув ладонь, опять положив её на стоящий колом член. Он смотрел на меняющееся выражение лица Чонгука.       Внезапная остановка была подобна резкому рывку поводка. У Чонгука болела челюсть, в горле ощущалась першение и пустота, а внезапное отсутствие тепла Намджуна оставило его в холоде и опасном ощущении незащищённости. Он сел на ступни, а тонкая серебристая нить слюны соединяла его губу с кожей Намджуна. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. Он посмотрел на Юнги, его глаза были широко раскрыты, зрачки настолько расширены, что поглотили радужную оболочку. Он выглядел как человек, которого внезапно вернули в холодную, суровую реальность. Вид того, как Юнги двигает рукой на своем члене, медленное, размеренное поглаживание, стало новой волной пытки.       Собственный член Чонгука болезненно пульсировал, тяжелый, давящий. Вопрос Юнги о чувствах заставлял вглядываться глубоко в себя. Это было требование сорвать маску и показать обнаженные и изувеченные нервы под ней. Чонгук ненавидел, когда его анализировали. Но больше всего он ненавидел тишину, которая наступала, если он не отвечал. Он тяжело сглотнул, движение горла было заметно в тусклом свете. Он чувствовал, как пот охлаждает кожу, боль в челюсти, бешено колотится сердце и как его охватывает ужасающее, непреодолимое желание, чтобы Юнги, наконец-то сократил расстояние между ними.       — Я чувствую… — начал Чонгук, но замолчал. Его взгляд опустился на руку Юнги, а затем резко вернулся к его глазам, полным вызова, — я чувствую себя похотливым животным, — прохрипел он, голос дрожал от напряжения, пытаясь сдержать стон, — как будто ты так крепко держишь поводок, что он врезается мне в горло, и ты просто… смотришь, как я умираю от желания.       Чонгук опустил руки на матрас. Теперь его поза точно напоминала животного. Его татуированная грудь тяжело вздымалась.       — Дело не только в желании, Юнги, — добавил он, понизив голос до шёпота, а в глазах горела смесь презрения и поклонения, — дело в том, как ты заставляешь нас ждать. Дело в том, как ты заставляешь нас хотеть этого. Такое ощущение… будто, если ты не прикоснёшься к нам в следующие секунды, мы оба просто рассыпемся.       — Прекрасный ответ, — Юнги облизнул губы, и поманил Чонгука пальцами, — подойди ко мне и дай свой поводок. Намджун! Рядом! Сидеть!       Ким тут же сполз с кровати, и в пройдясь на четвереньках, уселся сбоку, возле ноги Мина. Слово «поводок» эхом отдавалось в голове Чонгука, тяжелым, металлическим звуком, который, казалось, пронизывал его до костей. Он почувствовал странное, пугающее облегчение от этой команды. Неопределенность, мучительное ожидание, психологические пытки — все это слилось в одно направление. Ему дали цель. Он двинулся. На этот раз он не полз, Чон поднялся на ноги с тяжелой, неуклюжей грацией. Его длинные мускулистые конечности казались чужими. Он почувствовал тяжесть собственного возбуждения, тяжелую пульсацию своего члена и отчаянную, безмолвную мольбу в глазах Намджуна, когда тот послушно сел у ног Мина. Ким теперь был хорошо обученной собакой, и Чонгука приглашали присоединиться к стае.       Приближаясь к Юнги, он почувствовал сильный запах дорогой кожи, едва уловимый оттенок чего-то чистого и острого. Чонгук почувствовал себя маленьким. Для человека ростом 185 см, который выделялся в любой комнате, он чувствовал себя невероятно ничтожным и совершенно беззащитным, стоя перед Юнги. Он протянул руку, его большая, покрытая татуировками ладонь слегка дрожала, когда он протянул кожаную петлю поводка. Поводок был прохладным и плотным, осязаемым символом только что завершившегося перехода власти. Он не просто держал его, он схватил его, как спасательный круг. Чон остановился в нескольких сантиметрах от Юнги. Жар, исходящий от их тел, заставлял воздух мерцать. Он посмотрел на человека, который разрушил его гордость по кусочкам, его глаза горели лихорадочной, отчаянной жаждой. Он больше не был равнодушным «королем университета», он был тем, кто лишился всего, кроме голода.       Юнги взял поводок, потянув его к себе. Чонгук шагнул, и почувствовал руки мужчины на своей щеке. Мин уложил голову парня на свое колено, поглаживая, пропуская пальцы под ошейник. Увидев красный след, Юнги нахмурился. Он взялся рукой за пряжку, обеспокоенный, что мог навредить парню.       — Какой цвет, Чонгук?       — Красный, — прорычал Чон, и это слово прозвучало как низкий, гортанный звук был чистым ужасом.       Красный. Цвет крови. Цвет страсти. Цвет опасности, вокруг которой он кружил всю ночь. Он отдавал поводья, предлагая свою шею, свою душу, само свое существование человеку, держащему поводок. Он был готов сломиться, готов быть использованным, готов стать собственностью. Но не был готов вот так быстро все закончить. Чонгук не понимал, почему Юнги касается ошейника. (- Я ему не подхожу? Ему не понравилось? Он не хочет, что бы я был рядом? Ему нужен только Намджун? Ну да… Он же послушный, прирученный…) Чонгук чувствовал, как паника потихоньку затапливает рассудок.       Юнги, быстро расстегнув ошейник, откинул его в сторону. (- Неужели ему настолько больно?) Он аккуратно, пальцами ощупывает небольшое натертое пятнышко, но Чонгука начинает бить крупная дрожь, и Юнги, схватив с кровати мягкий плед, подготовленный заранее, закутывает в него Чонгука, усаживая себе на колени. Чонгук стучит зубами и всхлипывает, прижимаясь носом к шее мужчины.       — Намджун! Принеси воды!       Ким, поняв, что сессия закончена, быстро берет со стола стакан и налив больше половины, протягивает Юнги. Он видит, как Мин прижимает к себе бьющегося в истерике Чона. Он нежно гладит по спине, волосам, оставляя поцелуи на заплаканные щеках.       — Все хорошо… Мальчик, все хорошо… Ты отлично держался… Ты умничка… — Юнги подносит стакан у губам парня, но тот все ещё дрожит, цепляясь о Юнги с онемевшими пальцами. Набрав воду в рот, Мин берет Чонгука за подбородок, и несильно надавив пальцами, впивается губами. Он так и поит Чонгука через свой рот, пока стакан не становиться пустым, а Чонгук не перестает всхлипывать.       Переход был настолько резким, настолько внезапным, что Чон почувствовал себя так, словно его выбросило из печи в ледяной океан. В один момент он был хищником, вибрирующим от темной, смертельной жажды, готовым разорвать мир на части, чтобы удовлетворить приказ хозяина, а в следующий — мир размывался, расплывался и превращался в холодную тюрьму собственной беспомощности и ненужности. Ощущение плотного одеяла, обволакивающего его, придавало сил, но именно внезапная потеря ошейника, снятие напряжения, которое сковывало его душу, спровоцировали такую реакцию.       Когда ошейник слетел, адреналин, который удерживал его на ногах, испарился, оставив после себя пустоту, мучительную уязвимость, которую он не испытывал с детства, когда наблюдал, как его мать плачет после жестоких ссор с отцом. Он начал дрожать. Это была не просто дрожь, это была лихорадка его всего тела, мышцы неконтролируемо подёргивались, когда подпространство накрыло его волной. «Равнодушного» Чон Чонгука больше не было. На его месте оказался человек, лишенный брони, обнаженный и беззащитный, его разум кружился в головокружительной, прекрасной, ужасающей пустоте. Когда губы Юнги коснулись его губ, это было не приказом или завоеванием — это был спасательный круг.       Единственное, что ощущалось реально — это прохладная вода, льющаяся изо рта Мина ему в рот. Чонгук жадно сглотнул, крепко зажмурив глаза, вцепившись руками в одежду Юнги и притягивая его ближе, словно боясь, что тот исчезнет, если он отпустит его.       Ощущение губ мужчины, тепло его дыхания, нежные, ритмичные ласки — всё это было ошеломляющим. Он не мог говорить. Он даже не мог сформулировать связную мысль. Слова «Ты хороший мальчик» и «Всё в порядке» проносились в тумане его сознания, привязывая его к реальности, в то время как сердце бешено и неровно колотилось в груди. Из его горла вырвался приглушенный, прерывистый звук, нечто среднее между всхлипом и хныканьем. Он прислонил лоб к плечу Юнги, его дыхание было тяжелым и прерывистым. «Крутой парень», гитарист, король универа… Всё это было мертво. Оставался только запах Юнги, тепло одеяла и ужасающее, прекрасное осознание того, что впервые в жизни ему не нужно быть объектом инвестиций.       Допив воду, Чонгук не отстранился. Он остался прижатым к Юнги. Его глаза приоткрылись, затуманенные и расфокусированные, он смотрел на мужчину взглядом, который уже не был хищным, а был наполнен преданностью.       — Юнги… — выдохнул Чон. Его голос был разбитым, едва слышный шепот. Он поднял руку, его большая, дрожащая ладонь обхватила челюсть Юнги, большой палец с благоговением, граничащим с поклонением, коснулся губы мужчины, — …Не… Не отпускай пока…       — Не отпущу, — Юнги сильнее прижал парня к себе. Он посмотрел на испуганного Намджуна, читая в его глазах вопрос «С ним все в порядке?». И кивнул, успокаивая парня. Мин продолжал покачивать Чонгука, как маленького, — Джуни, прости, сегодня мы не закончили сессию, — Юнги на самом деле было жаль парня, у которого до сих пор стоял член, и он болезненно морщился. Он бы хотел бы дать Киму то освобождение, которое ему необходимо, но оставлять Чонгука одного в состоянии сабдропа было опасно. Намджун лишь понимающе кивнул.       — Иди в душ, привели себя в порядок, оденься и приходи, нам нужно поговорить…       Слова «мой малыш» поразили Чонгука с силой удара, но вместо унижения, которое он обычно испытывал, слыша такие слова в свой адрес, они ощущались как успокаивающий бальзам на открытой ране. Он тяжело опустил голову на грудь Юнги, прислушиваясь к размеренному стуку сердца другого мужчины. Это была единственная опора в тумане его сознания. Чонгук чувствовал себя маленьким. Он чувствовал себя хрупким. Он чувствовал себя… в безопасности. Это ощущение было настолько роскошным, что казалось почти греховным.       Пока Юнги разговаривал с Намджуном, Чон даже не повернул голову. Он просто слушал приглушенные звуки удаляющихся шагов друга, тихий звон стекла и отдаленный звук включающегося душа. Комната теперь ощущалась по-другому, напряжение спало, сменившись тишиной, густой и сладкой, как мед. Глаза Чонгука оставались закрытыми, длинные ресницы влажные от слез. Чонгук даже не осознавал, что плакал. Он все еще был завернут в одеяло, кокон из тепла и безопасности, прижавшись к сгибу руки Юнги. Каждый раз, когда Мин укачивал его, новая волна тепла накатывала, затягивая все глубже в мягкий, темный бархат спокойствия. Чонгук почувствовал странную, тихую боль в груди — не острую боль своего обычного цинизма, а тупую, тяжелую тоску. Он хотел, чтобы эта тишина длилась вечно. Он хотел остаться в этом моменте, где единственное, что имело значение, — это тепло кожи Юнги и его нежные объятия.       Когда в комнате воцарилась тишина, Чонгук наконец набрался сил заговорить, хотя его голос был едва слышен, приглушенный рубашкой Мина.       — Не надо… — пробормотал он, слабо вцепившись пальцами в Юнги, словно пытаясь привязаться к нему, — не говори о… «после». Просто… Останься. Всего на минуту. Останься вот так. Ему было все равно на «разговоры», о которых говорил Юнги. Ему было все равно на пари или на сложную реальность их жизни за пределами этой комнаты. Впервые за двадцать три года тишина не была чем-то, что он пытался заглушить громкой музыкой или белыми дорожками. Тишина, которую он чувствовал в объятиях Юнги, наконец-то стала чем-то, что он мог вынести.       Юнги не стал ничего отвечать парню. Ему это и не требовалось. Он просто продолжал делиться своим теплом. Прошло около сорока минут, пока пришел Намджун. К этому времени Чонгук успокоился, и теперь просто сидел на коленях Юнги, медленно отпивая горячий чай из большой чашки. Чонгук прижимал теплую керамическую кружку к ладоням, чувствуя, как тепло проникает в кожу.       Туман в его голове рассеялся, но он все еще чувствовал себя «опустошенным», словно с него содрали кожу, из-за чего нервы были чувствительны к каждому движению и каждому слову. Когда рука Юнги погладила его волосы, он не отстранился и не усмехнулся, а только сильнее прижался к прикосновению, почти по-животному, признавая авторитет этого человека.       — И так… — Юнги пересадил Чонгука в кресло, а сам поднялся, отходя к стене, чтобы видеть обоих парней, — Чонгук, ты молодец, что смог сказать стоп-слово. Но всё-таки я хочу понять, что произошло, — Мин сложил руки на груди и Чонгук чуть не заскулил, увидев вздутые вены, идущие от локтя к пальцам. Он все ещё был немного не в себе. Но эта заторможенность была оправдана вспышкой адреналина, который сейчас сошел на нет. Чон покусал губу, пытаясь выудить воспоминания, которые обрывками были раскиданы по всему подсознанию.       — Я… — Чонгук опустил взгляд в кружку, а Юнги сделал себе пометку, — Я испугался… Когда ты дотронулся до ошейника, думал, что хочешь его снять… Перед тем, как идти сегодня сюда, я кое-что читал по этой теме… Знаю, что ошейник — это своего рода символ принадлежности, и если его снимает тот, кто дал, это значит… — Чонгук всхлипнул и сделал большой глоток.       — Ты подумал, что я хочу от тебя отказаться? — Юнги не менялся в лице, продолжая смотреть на парня. Чонгук лишь кивнул. Стыд стал заливал краской его щёки. Мин надавил на переносицу, понимая, что допустил ошибку втянув парня в сессию не подготовив.       — Да… Обычно это так. Но это не ошейник для статуса, это для игры. И снял я его, когда увидел, что он тебе натер кожу. Я увидел ранку, поэтому спросил цвет. Мне нужно было понять, насколько тебе дискомфортно. Но услышав «красный», я подумал что тебе больно… Чонгук поднял глаза.       — Так, с этим решили. Теперь, Чонгук, по поводу твоей ревности к Намджуну… Мы встречались с ним раза три. Это были обычные сессии, где мне и ему нужно было выплеснуть эмоции. Сессия — это не всегда секс. Так что не дуй губы, — Юнги рассмеялся, видя, как этот здоровый мужчина надул губы, как маленький ребенок, — он предложил тебе пари, что бы заманить тебя в мою ловушку. Да, кстати, при этом пострадал мой зад… За что вы оба ответите… — Мин специально добавил сталь в голос, чтобы парни не расслаблялись. Чонгук, ты понял все условия? Я думаю, что все тусовки с наркотой, выпивкой и еблей прекратятся. Иначе нашим отношениям придет конец. Я не хочу подхватить болячку или трахать полудохлого наркошу.       Когда Намджун рассказал правду о пари, Чон почувствовал, как в нем снова проснулась прежняя, замкнутая натура. Он почувствовал себя дураком. Огромным, мускулистым, татуированным дураком, которым его лучший друг играл как дешёвой куклой. Но настоящей болью стало даже не это, а ультиматум. Сказанные Юнги слова: «Больше никакого кокаина. Больше никаких бессмысленных вечеринок».       Чонгук поднял взгляд на Юнги, его глаза сузились. Ему хотелось спорить. Ему хотелось сказать, что это он устанавливает правила, что это он берет то, что хочет. Но воспоминание о красном ошейнике, ощущение того, как его держали, пока он ломался, и ужасающая тяжесть взгляда мужчины, заставили его замолчать. Юнги не просто играл в игру, он устанавливал стандарты. И впервые в жизни Чонгук действительно хотел им соответствовать.       — Я подготовил вам спальню. Одну на двоих. Привыкните друг к другу, будете спать отдельно. Там есть пижамы и домашняя одежда. А теперь марш в своею комнату, отдыхать. Завтра суббота и тяжёлый день. Нам многое нужно обсудить.       — Одна комната? — пробормотал Чонгук низким, хриплым голосом, наконец обретя уверенность. Он бросил на Намджуна убийственный, косой взгляд.       Ким лишь ухмыльнулся, выглядя совершенно невозмутимым, хотя и немного смутился после комментария про «задницу».       — И да… Я надеюсь, Намджун, ты поможешь своему другу? Сегодня ночью я хочу услышать страстные стоны из вашей спальни… — Юнги улыбнулся, видя растерянность, но следом в глазах обоих парней уже было возбуждение.       Чонгук почувствовал, как по шее разливается жар, не имеющий никакого отношения к чаю. Он точно понял, что имел в виду Юнги. Им говорили не просто делить комнату. Ему сказали делить себя с Намджуном под пристальным, требовательным взглядом, полным ожиданий. Это была новая игра, где на кону стояла не просто гитара, а сам его образ жизни.       Когда Юнги поднялся, выглядя невозмутимым и абсолютно уверенным в себе, Чонгук решительно поставил кружку на стол. Его высокий силуэт предстал во всей красе, хотя ему и не хватало обычной хищнической походки. Он больше походил на только что пережившего крушение и теперь пытающегося понять, как ходить по суше. Он направился к двери, его плечо задел Намджун, когда проходил мимо. Он наклонился ближе к Киму, его голос был низким, опасным рычанием, предназначенным только для ушей друга.       — Если ты не издашь эти «страстные звуки», которые он хочет, Намджун, — прошептал Чонгук. В его глазах мелькнула нотка прежнего озорства, — я задушу тебя во сне. И это будет не на спор.       Он повернулся к Юнги и коротко, сдержанно кивнул в знак уважения, которого он никогда бы не проявил ни к кому другому за всю свою жизнь.       — Хорошо, — сказал Чонгук, задержав взгляд на талии Юнги, прежде чем заставить себя отвести взгляд, — Мы сделаем это… Только… не ждите от нас тихих стонов…       С этими словами он направился в новую спальню. В его голове уже проносились сложные, запутанные и странно захватывающие реалии жизни, которую Юнги для них создавал.

★★★

      Выйдя в холл, Юнги подозвал к себе прислугу, приказав навести порядок в комнате. Сделав себе кофе, он пошел сразу в свою спальню. Стоило подумать о парнях, как его возбуждение становилось тяжёлым и давящим. Комната Юнги была смежная со спальней парней. Поставив чашку с кофе на маленькой столик, он выдохнул. В тишине собственной спальни он чувствовал на уровне инстинктов ту энергию, которая исходила из соседней комнаты. Отключив звукоизоляцию, он фактически превратил стены в мембрану, тонкую завесу между своим сдержанным миром и хаосом соседней спальни.       Голоса разносились по комнате. Он слышал голос Намджуна, обычно такой громкий и насмешливый, теперь понижающийся до заговорщического бормотания. Он объяснял Чонгуку процессы, психологию сессии, правила и практики.       — Чонгук, дело не в боли… Дело в облегчении, в том, чтобы позволить кому-то другому управлять тобой, твоими мыслями и телом.       Юнги откинулся на шелковые подушки, пар от кофе поднимался в воздух, но его взгляд был прикован к стене. Затем звуки изменились.       Разговор затих, уступив место тяжёлому, синхронному дыханию двух парней, которые уже не обсуждали теорию. Голос Чонгука, обычно такой сдержанный и ленивый, прорвался сквозь стену внезапным, прерывистым вздохом — звуком чистого, ничем не разбавленного возбуждения.       Юнги крепче сжал чашку. Его воображение начало рисовать картину. Он видел, как лунный свет отражает платиновое колечко в губе Чонгука, когда тот стонал, запрокинув голову. Он представлял руки Намджуна не как вокалиста, а как уверенного проводника, ведущего Чонгука в самую тьму. Звуки усиливались. Влажные шлепки кожи, скрип кровати, а затем звук, от которого у Юнги перехватило дыхание, — низкий, гортанный стон Чонгука, звук подчинения, эхом разносившийся по комнате.       Юнги скинул с себя брюки, рубашка улетела следом. Он растянулся на холодном шёлке постельного белья, опуская руку на вставший член.       То был не просто секс. Это был звук двух мужчин, пытающихся выбраться из золотой клетки, которую для них построил Юнги. И пока Мин сидел там, чувствуя, как жар в его крови нарастает, он точно знал одно: завтрашний «тяжелый день» будет ничто по сравнению с бурей, которую он только что развязал в соседней комнате.       Юнги двигал рукой в такт стонам. Он прикрыл глаза, концентрируясь на собственном удовольствии. И стоило за стеной послышаться тихому рычанию, как Юнги кончил, пачкая живот густой спермой.       В комнате наступила оглушительная тишина. Прерывистое дыханием Юнги и глухие удары кровати в соседней комнате наконец сменились тихими, измученными стонами. Прохладное ощущение собственной разрядки на коже резко контрастировало с жаром, который еще несколько мгновений назад его накрыл. Его глаза были закрыты, но образ Чонгука — не высокомерного короля университета, а дрожащего, прекрасного создания, умолявшего не отпускать его, — запечатлелся на его веках. Он испытал глубокое чувство удовлетворения, победа сильнейшего. Он проник в темное, пустое сердце Чонгука и нашел нечто, за что стоило держаться.       Юнги медленно поднялся, его движения были плавными и размеренными, несмотря на дрожь в конечностях. Он потянулся за шелковым халатом, накинув его на талию, но не выключил звукоизоляцию. Он хотел слышать их. Он хотел слышать тихие бормотания, звук их шевеления под простынями, тяжелые, довольные вздохи двух парней, доведенных до предела и обретших странное, новое чувство покоя. Он встал и подошёл к стене, прижав ладонь к прохладной, гладкой поверхности.       — Молодцы, мальчики, — прошептал он, а на губах играла легкая улыбка.       Он знал, что утро принесет тот самый «тяжелый день», который он обещал: обсуждения, правила, перестройка их жизни. Но сейчас, в ночной тишине, он просто стоял там, словно мастер, прислушиваясь к отголоскам собственного творения, наслаждаясь восхитительным напряжением жизни, которую он строил вокруг них. Он больше не был просто зрителем в их мире, он был той силой притяжения, которая удерживала все это вместе.