второй отряд

За окном было серо — солнце ещё не встало, но воздух уже начал светлеть. Где-то за стеной тихо играла музыка — чей-то будильник. Пётр встал, прошлёпал босыми ногами к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале отражался парень с тёмными кругами под глазами и взглядом человека, который не спал, а просто лежал с закрытыми глазами. Он думал о вчерашнем. О том, как Влад обнимал его после волейбола. О том, как Лиза клала руку на плечо и говорила "ты молодец" — а что за этим стояло, он не знал. Он вообще мало что знал. О себе, о других, о том, как быть вожатым, когда сам ещё не вырос. Он оделся — тёмно-бордовая футболка, чёрные шорты, бейджик на груди. Вышел в коридор. Лагерь ещё спал. Пётр прошёл до комнаты 8, приоткрыл дверь. Лев спал на верхней койке, свесив одну ногу. Влад лежал на спине, раскинувшись так, что занимал три четверти койки, и что-то бормотал во сне. Илья не спал. Он сидел на своей койке, поджав ноги, и рисовал. Опять. У Петра сложилось впечатление, что блондин никогда не выпускает из рук скетчбук, который сейчас лежал на его коленях. Карандаш бегал по бумаге быстрыми, резкими штрихами. Белые волосы падали на лицо, он не убирал их. Пётр вошёл. — Доброе утро, — сказал тихо, чтобы не разбудить остальных. Илья поднял голову. Светлые глаза в полумраке казались почти серебряными. — Доброе, — ответил он и снова уткнулся в рисунок. — Ты вообще спишь? — Иногда. — Когда? — Когда придётся. Петр не стал расспрашивать. В половине восьмого из динамиков на столбах раздалась бодрая музыка. Лагерь оживал — хлопали двери, кто-то орал "подъём!", в душе шумела вода. Пётр вывел свой отряд на стадион, построил в три шеренги, начал разминку. Влад делал упражнения с преувеличенным энтузиазмом, иногда подмигивая Петру, тот старался не смотреть в его сторону. Илья стоял в последнем ряду, на самом краю. Делал упражнения механически — ни хорошо, ни плохо, просто движения. Его лонгслив обтягивал плечи и руки, и когда он наклонялся, рукава сползали, но всё равно закрывали пальцы до костяшек. Он видел, как Илья иногда останавливается и смотрит на кого-то — не на всех, а на тех, кто ему интересен. Вчера он смотрел на Влада. Сегодня — на Петра. — Выше руки, Лев! — скомандовал Пётр. Лев поднял руки выше, чуть не задев Макара. Тот отодвинулся на шаг, не отрываясь от упражнений. Через десять минут Пётр объявил "Вольно!". Дети разбрелись кто в столовую, кто в корпус. Пётр уже хотел пойти завтракать, но в коридоре его перехватила Лиза. — Пётр, зайди ко мне, — сказала она и развернулась, даже не дожидаясь ответа. Он пошёл за ней. Она не улыбалась, не говорила "доброе утро". Шла быстро, не оглядываясь. В её комнате пахло кофе и цветочными духами, запах казался приторным. Лиза села за стол, выдвинула ящик, достала свой телефон. Жестом указала Петру на стул. — Я хотела поговорить о твоём отряде, — начала она. — И о тебе. — Что-то случилось? — спросил Пётр, хотя уже знал ответ. — Случилось, — Лиза открыла телефон, повернула экраном к нему. — Это чат, который создали дети твоего отряда. Соня Акатьева. Читай. Пётр взял телефон. Экран был забит сообщениями — скриншотами с волейбола, фотографиями с линейки, подписями. "Они сегодня первый раз увидели друг друга, а ведут себя как муж и жена", "Любовь с первого взгляда". "Вожатый и его подопечный". "Они бы классно смотрелись вместе". Он читал и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. — Я знаю об этом чате, — сказал он, возвращая телефон. Лиза подняла бровь. — Знаешь и ничего не сделал? — А что я мог сделать? Запретить детям переписываться? Отобрать телефоны? — Ты мог поговорить с ними. Объяснить, что это неправильно. Что такие слухи вредят и тебе, и Владу, и всему отряду. — Я собирался. — Собирался, — Лиза усмехнулась — невесело, холодно. — А они тем временем распространяют это дальше. Здесь уже почти сто человек, Пётр. Из разных отрядов, из других лагерей. Это не просто сплетни — это репутационный риск. — Я понимаю. — Ты понимаешь, но ничего не делаешь. Пётр молчал. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Внутри всё кипело — злость на Лизу, на себя, на детей, которые строчили сообщения и не думали о последствиях. — Что вы предлагаете? — спросил он. — Я предлагаю тебе взять ситуацию под контроль. Поговори с девочками. Объясни, что будет, если это продолжится. И постарайся не давать поводов для новых сплетен. — Я не даю поводов. — Ты даёшь, — Лиза повысила голос. — Ты общаешься с Дикиджи так, будто вы не вожатый и подопечный, а старые друзья. Ты называешь его по имени, он тебя — Петей. Ты обнимаешь его. Это повод. — Я не обнимаю. Я стою. — Ты позволяешь ему держать себя за руку. — Это просто рука! — Для детей это не просто рука, — Лиза посмотрела на него долгим взглядом. — И для родителей тоже. И для начальства. Ты понимаешь, что в этой стране такие вещи не прощают? Даже если ты ничего не делал. Только подозрения достаточно. Пётр почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал это. Знал с детства — по новостям, по рассказам родителей, по тому, как взрослые понижали голос, когда говорили о "них". Но сейчас это коснулось его. Каким-то образом. — Что будет, если я не изменю поведение? — спросил он. — Я напишу докладную начальнику, — ответила Лиза. — И тебя отстранят. Или уволят. Это уже не моё дело. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Пётр смотрел на неё и не узнавал. Вчера она была почти подругой — улыбалась, советовала. Сегодня — давила и угрожала. — Я понял, — сказал он, вставая. — Можешь идти, — ответила Лиза и отвернулась к ноутбуку. -------------------------- За завтраком Пётр сел за вожатский стол, но есть не мог. Каша стояла в тарелке нетронутой, чай остыл. Он смотрел на свой отряд, который шумел за двумя длинными столами. Влад что-то рассказывал Льву, жестикулируя так, что чуть не опрокинул стакан. Соня спорила с Сашей. Адель поправляла косичку. Всё как обычно. Пётр поймал взгляд Влада — тот улыбнулся, помахал рукой. Пётр кивнул, но не улыбнулся в ответ. Отвёл глаза. Влад замер на секунду. Потом отвернулся. Илья сидел в конце стола, отдельно от всех, наушники в ушах, спокойно ест. Пётр встал, взял свой поднос и пошёл к нему. Когда он сел напротив, Илья поднял голову и вынул наушник. Не удивился. — Опять ты, — сказал он. — Я ем если что. Петр остался за столом. — И сколько ты будешь сидеть? — Столько, сколько потребуется. Илья усмехнулся. — Ты упрямый, Гуменник. — А ты нет? — Я — другое. Я непредсказуемый. Он продолжил есть — медленно, но без вчерашней демонстративности. Пётр смотрел на его руки: длинные пальцы, бледная кожа, лонгслив, который съезжает, но не открывает запястий. Он заметил, как Илья на секунду замер, когда их взгляды встретились. — Ты всё время на мои руки смотришь, — сказал Илья. — Извини. — Не извиняйся. Просто... это странно. Обычно смотрят в лицо. — У тебя красивые руки, — сказал Пётр и сам удивился своим словам. Илья поперхнулся компотом. — Ты это специально? — Что? — Чтобы я подавился. — Нет.. Илья покачал головой, но улыбнулся — впервые за утро, настоящей улыбкой, с ямочкой на щеке. — Ты странный, Гуменник. — Я знаю. Они закончили завтрак в тишине. Когда Пётр встал, Илья сказал ему в спину: — Ты сегодня на зарядке смотрел на меня. Пётр не ответил. Пошёл к своему столу, чувствуя на затылке взгляд светлых глаз. -------------------------- После завтрака Марк объявил, что сегодня второй отряд готовит карту для общелагерного квеста. Пётр повёл всех на ту же поляну, где вчера были игры на знакомство. Дети расселись в кругу. Пётр развернул ватман. — Нам нужна карта. Старая, страшная, и с сокровищами. — И с ловушками, — добавил Влад. — Чтобы четвёртый отряд провалился. — Никто не провалится, — одёрнула его Соня. — Карта должна быть честной. — Ага, честной, — усмехнулся Влад. — Для своих — честной, для других — с подвохом. Влад хотел добавить что-то ещё, но посмотрел на Петра и замолчал. Потому что Пётр смотрел в планшет, делая вид, что что-то проверяет. — Ты чего такой кислый? — спросил Влад, подходя ближе. — Проверяю список. — На завтраке ты на меня даже не посмотрел. Я тебе рукой помахал — ты отвернулся. — Влад, не сейчас. — А когда? Когда ты перестанешь от меня бегать? Я сегодня подхожу — ты уходишь. Я зову — ты не слышишь. — Я занят. — Занят? — Влад усмехнулся, но без веселья. — Семь лет мы с тобой в одном отряде были. Ты никогда не был занят. Пётр поднял голову, посмотрел на Влада. В его глазах была боль — непонятая, несправедливая. Он не знал про Лизу, про докладную, про угрозы. Он знал только, что друг отдаляется. — Потом поговорим, — сказал Пётр. — Когда — потом? Когда смена кончится? Влад развернулся и ушёл к ватману. Петр осмотрел отряд. Малинин сидел на отшибе, прислонившись к стволу старой сосны. Пётр подошёл к нему. — Илья, ты будешь рисовать карту. Блондин поднял голову. — Ты умеешь. И у тебя хорошо получается. — Откуда ты знаешь? Подсматриваешь? — Я вожатый. Я всё замечаю. — Ладно, — Илья убрал скетчбук в рюкзак и подошёл к ватману. Они работали рядом. Илья рисовал — сосны, тропинки, озеро, маленькие домики на берегу. Пётр стоял рядом, подавал карандаши, поправлял край ватмана. В какой-то момент он наклонился и случайно задел рукав лонгслива Ильи. Ткань сдвинулась — и Пётр увидел край тонкую белую линию. — Извини, — сказал Пётр. — Хватит за всё извиняться, — ответил Илья, не глядя на него. Он поправил рукав и продолжил рисовать. Пётр заметил, что его пальцы дрожат. Он хотел спросить — но не стал. Промолчал. К обеду карта была готова. Илья замочил края бумаги в чае, чтобы она пожелтела, Пётр аккуратно поджёг их зажигалкой. — Красиво. — Нормально, — ответил Илья и ушёл в корпус. -------------------------- После обеда — пионербол. Пётр снял бейджик, вышел на площадку. Влад подошёл к нему перед игрой. — Мы в одной команде, — сказал он. — Ты хотя бы мне пасовать будешь? Или от меня тоже отвернёшься? — Влад, прекрати. — Что прекрати? Говорить правду? — Мы играем. Давай просто играть. Влад посмотрел на него, потом кивнул. — Ладно. Игра была жёсткой. Пётр бегал, бил по мячу, кричал. Влад подавал ему пасы — Пётр их принимал. Но Пётр не смотрел на другого, когда тот забивал мячи. Они не лезлись обниматься после удачного тайма, как это было всегда. Илья не играл в этот раз — стоял у лавочки, смотрел. Но когда Пётр пробегал мимо, сказал: — Ты не туда бежишь. Мяч будет слева. Пётр посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? — У третьего отряда нападающий слабее. Он всегда бьёт в левый угол. А ты бежишь в центр. Пётр прислушался. Следующая подача — мяч полетел в левый угол. Он успел. — Спасибо, — крикнул он Илье. Тот только пожал плечами и отвернулся. Второй отряд выиграл. Влад обнял Петра, но он отстранился чуть быстрее, чем обычно. — Опять? — спросил Влад. — Просто устал, — ответил Пётр и отошёл. Влад посмотрел ему вслед, хотел что-то сказать, но передумал. -------------------------- После пионербола, когда дети разбрелись кто в корпус, кто в столовую за добавкой, Пётр поймал девочек у крыльца. Соня, Саша и Аделя стояли втроём, склонив головы друг к другу, и о чём-то шептались. Увидев Петра, они резко замолчали. Соня сунула телефон в карман. Саша выпрямилась. Аделя опустила глаза. — Девочки, — позвал Пётр. — Идем со мной. Голос прозвучал ровно, но он сам слышал в нём что-то чужое — слишком официальное, слишком взрослое. Он повёл их не в корпус — там могли быть другие дети, другие уши, а за него, туда, где никто не ходил, кроме вожатых. К старой скамейке под соснами, где в тени даже в полдень было прохладно. Здесь пахло хвоей и холодком от земли. Девочки сели на скамейку. Соня на край, положив ногу на ногу — она всегда так делала, когда хотела выглядеть уверенной. Саша рядом, сжав губы. Аделя на самый край, почти свесившись со скамейки, будто хотела провалиться сквозь землю. Пётр остался стоять. Руки он скрестил на груди — не от строгости, а чтобы не показывать, как они дрожат. Он смотрел на них несколько секунд. Соня отвела взгляд. Саша смотрела прямо, но в глазах был страх. Аделя вообще не поднимала головы. — Я знаю про чат, — сказал он. — Про общий чат, который вы создали. — Про какой чат? — спросила Соня. Голос у неё был тонкий, как натянутая струна. — Не надо, Сонь, — тихо сказала Аделя, не поднимая головы. — Он ведь всё равно знает. Соня замолчала. Покраснела. Перевела взгляд на свои руки, сжатые в замок на коленях. — Когда вы его создали? — спросил Пётр. — Вчера, — ответила Саша. — После линейки. — Кто придумал? — Я, — сказала Соня. — Но все писали. Не только мы. — Я не спрашиваю про всех. Я спрашиваю про вас. Соня опустила голову. Её плечи поникли — исчезла та уверенная Соня, которая командовала на пионерболе и раздавала роли в квесте. Перед ним сидела испуганная девочка, которая поняла, что перешла границу. — Вы видели, сколько там человек? — спросил Пётр. — Сто двадцать, — тихо сказала Аделя. — Уже сто двадцать. — Это только сейчас. А завтра будет больше. Послезавтра — весь лагерь. Вы понимаете, что вы сделали? — Мы не хотели ничего плохого, — сказала Саша. — Мы просто… мы просто думали, что это мило. Что вы с Владом… ну… — Что мы с Владом — пара? — закончил за неё Пётр. Саша промолчала. Аделя шмыгнула носом. — Даже если бы это было правдой, — Пётр старался говорить ровно, но голос то и дело срывался, — вы не имели права распускать об этом слухи. А это неправда. Мы друзья. С детства. Мы знакомы семь лет. Семь лет мы приезжали сюда вместе, спали в одной комнате, таскали друг друга с турников, спорили по ночам. И теперь из-за ваших сплетен я должен доказывать, что я не преступник. — Преступник? — вздохнула Аделя. Она подняла голову, и Пётр увидел, что её глаза блестят от слёз. — А вы не знали? — Пётр усмехнулся — горько, без радости. — В этой стране за такие вещи сажают. Достаточно подозрений. А вы дали подозрения. Спасибо, девочки. — Но это неправда, — прошептала Аделя. — Мы же не хотели, чтобы вас посадили. — А что вы хотели? — Пётр шагнул ближе. Он не хотел их пугать, не хотел, чтобы они плакали. Но он хотел, чтобы они поняли. — Вы хотели повеселиться? Почувствовать себя главными? Обсудить "вожатого и его подопечного"? Вы получили удовольствие? Вам было весело? — Нет, — сказала Саша. — Уже нет. — А когда стало не весело? — Когда Лиза начала спрашивать, — тихо ответила Соня. — Она вчера подошла к нам после ужина. Спросила про чат. Сказала, что если это продолжится, она сообщит родителям. — И вы продолжили, — сказал Пётр. Соня заплакала. Не громко, пряча лицо в ладонях. Саша обняла её за плечи. Аделя сидела, глядя в землю, и слёзы капали на её джинсы. Пётр смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он злился на них. Но он не хотел их ненавидеть. Они были детьми. Глупыми, недумающими, но детьми. — Чат нужно удалить, — сказал он тише. — Не скрыть, не сделать приватным. Удалить. Все сообщения. Все скриншоты. — Мы удалим, — сказала Аделя, шмыгнув носом. — Я не закончил, — Пётр поднял руку. — И больше никаких обсуждений. Ни про меня, ни про Влада. Это не шоу. Это лагерь. — Мы поняли, — сказала Саша. — Мы правда поняли. — Я не могу вам запретить дружить. Я не могу запретить вам переписываться. Но я могу попросить вас быть людьми. — Мы умеем, — сказала Аделя, вытирая слёзы. — Честно.. Пётр посмотрел на неё. Она смотрела в ответ — заплаканная, с красным носом, но серьёзно. — Я не хочу быть злым, — сказал он, присаживаясь перед ними на корточки. — Я не хочу вас наказывать. Но я хочу работать. И я хочу, чтобы в моём отряде была нормальная атмосфера. Без сплетен, без подколов. — Больше не будет, — сказала Соня, отнимая руки от лица. — Откуда мне знать? — Проверьте чат, — ответила Саша. — Мы его удалим. И не создадим новый. Пётр смотрел на них. Две девочки плакали. Третья обнимала их и сама еле держалась. Они были напуганы. Может, не тем, чем надо, но напуганы. — Идите, — сказал он. Девочки встали. Аделя, всё ещё всхлипывая, пошла первой. Саша — за ней. Соня задержалась на секунду. — Пётр, — сказала она тихо. — Что? — Вы правда не… ну.. с Владом? — Правда. — Простите. Она ушла. Пётр остался под сосной. Смотрел им вслед. -------------------------- Дискотека засветилась гирляндами к восьми. разноцаетные огоньки мигали в такт музыке, заливая площадку вспышками. Колонки играли ритмичную попсу — громко, на весь лагерь. Девочки танцевали в своём кругй. Вожатые тоже веселились — Марк с Женей устроили какие-то соревнования, другие стояли у колонок, пили лимонад, смеялись. Где-то за площадкой квакали лягушки, и ветер приносил запах нагретой травы и озёрной воды. Влад был в центре всего. Он танцевал с Соней, потом с Сашей, потом с какими-то детьми из первого отряда. Его голубая рубашка мелькала среди огней, он смеялся, кричал, кружил кого-то. Но Пётр заметил — Влад смотрел на него. Каждый раз, проходя мимо дерева, у которого стоял Пётр, Влад бросал короткий взгляд. Не улыбался. Не махал. Просто смотрел — и отворачивался. Пётр стоял, прислонившись к стволу, скрестив руки на груди. Он не танцевал. Он просто смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Каждый взгляд Влада был как укол. Каждый раз, когда Влад проходил мимо, не подходя, Пётр понимал: друг обижен. И не просто обижен — ранен. Лиза стояла у колонки, в паре метров от Петра. Она не танцевала, не разговаривала с другими вожатыми. Она смотрела. На Влада. На Петра. На расстояние между ними. И улыбалась — чуть заметно, уголками губ. Довольная улыбка кошки, которая наконец загнала мышь в угол. Пётр знал, что так больше не может. Что если он ничего не скажет сейчас — Влад уйдёт. Навсегда. Не физически, но внутри — сломается что-то, что они строили семь лет. Он глубоко вздохнул, отлепился от дерева и пошёл прямо в центр площадки. Туда, где танцевал Влад. Мимо Сони, которая охнула и отступила. Мимо Саши, которая схватила Аделю за руку. Мимо Марка, который замер с открытым ртом. Через полчаса Влад не выдержал. Он резко развернулся, оставив Соню с открытым ртом, и быстрым шагом направился к Петру. В глазах горело что-то тяжёлое — не злость даже, а что-то другое, что искало выход. — Что происходит? — спросил Влад, остановившись в шаге от Петра. Голос был тихим, но напряжённым. — Ты о чём? — Пётр старался говорить ровно, но внутри всё дрожало. — Не прикидывайся. Ты весь день от меня бегаешь. На зарядке отворачивался. На завтраке, когда я подошёл, ты ушёл. На пионерболе играл как будто мы чужие. А сейчас даже не смотришь в мою сторону. — Влад, не здесь. — А где? — голос Влада начал повышаться. Несколько человек обернулись. — Ты весь день от меня прячешься. Я хочу знать почему. Пётр покосился на Лизу. Она смотрела на них. Всё ещё улыбалась. — Ты не понимаешь.. — Что я не понимаю? — Влад повысил голос. Вокруг замолчали. Даже музыка, казалось, стала тише. — Я подхожу — ты уходишь. Я зову — ты не слышишь. Я смотрю на тебя — ты отворачиваешься. Что тут понимать? — Меня уволят! — крикнул Пётр. Тишина. Музыка играла где-то на заднем плане, но все, кто был рядом, замерли. Соня прижала ладонь ко рту. Марк сделал шаг вперёд и замер. — Чего? — Влад не понял. Переспросил тише, но в голосе всё ещё звенело напряжение: — Что значит "уволят"? — Лиза вызывала меня сегодня. Сказала, что если я не перестану... если мы не перестанем общаться как друзья — она напишет докладную. Меня отстранят. — Отстранят? — За слухи, — Пётр говорил быстро, боясь, что не успеет. Боясь, что Влад перебьёт, развернётся и уйдёт. — Дети создали чат. Обсуждают нас. Пишут, что мы встречаемся. Лиза сказала, что это репутационный риск. Что я даю поводы. — Какие поводы? — Влад шагнул ближе. Глаза горели. — Что я по плечу тебя хлопаю? Что я Петей тебя называю? — Всё это.. — И ты решил, что лучше от меня отвернуться, чем объяснить? Ты мой друг! Ты должен был сказать сам! — Я не мог! Она стояла и смотрела! — Кто? Лиза? — Да! — Пётр сорвался на крик. Он показал рукой в сторону колонки. Лиза стояла на том же месте, сложив руки на груди. Улыбалась. Спокойная, довольная, будто смотрела спектакль. Влад перевёл взгляд на неё, потом обратно на Петра. — И ты её боишься? — спросил он. — Не боюсь. Я боюсь, что меня уволят. Что слухи дойдут до родителей. Что нам обоим будет хуже. — А мне плевать, — сказал Влад. — Мне плевать на слухи, на Лизу, на увольнение. Ты мой друг. Ты не должен был отворачиваться. — Я не хотел... — Но ты сделал! — Влад почти кричал. Люди расступились, освобождая вокруг них пустое пространство. — Ты выбрал работу. Выбрал эту Лизу. Ты выбрал всё, что угодно, только не меня. Пётр чувствовал, как земля уходит из-под ног. Влад смотрел на него — и в его глазах была боль. Такая боль, которую не скроешь за злостью. Пётр хотел ответить, но слова застревали в горле. — Знаешь что? — Влад отступил на шаг. — Иди ты со своей Лизой. И с работой. И со всем. Он развернулся и пошёл к корпусу. Не быстро — так, чтобы Пётр успел его догнать. Но Пётр не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как друг уходит. Хлопнула дверь корпуса. Музыка заиграла громче — кто-то из вожатых прибавил звук, чтобы сгладить неловкость. Пётр стоял посреди площадки, один. Дети расступились, но смотрели. — Молодец, Петя, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Лиза стояла в двух шагах, сложив руки на груди. Улыбалась. Та самая улыбка — довольная, сладкая, будто он только что сделал что-то правильно. — Что? — не понял Пётр. — Ты наконец-то наладил дисциплину в отряде. Влад понял, что между вами ничего не может быть. Это правильно. Дальше будет легче. — Вы это называете "наладил дисциплину"? — Пётр почувствовал, как внутри закипает злость. — Я потерял друга. Вы это видите? Он ушёл. Это вы называете успехом? — Ты выполняешь свою работу, — Лиза говорила спокойно, будто объясняла ребёнку истины. — Ты вожатый. Он — подопечный. Всё остальное неважно. — Неважно? — Пётр шагнул к ней. Голос дрожал. Он знал, что нельзя, знал, что сейчас сорвётся, но не мог остановиться. — Вы разрушили мою дружбу. Вы заставили меня публично унизиться перед всем лагерем. И говорите, что это неважно? — Я заставила? — Лиза подняла брови и снова улыбнулась. — Я только указала на последствия. А решение объяснять при всех принимал ты сам. — Потому что вы не оставили мне выбора! — голос сорвался. Пётр замолчал, сжал кулаки. Вокруг все смотрели. Женя, который стоял рядом со своим отрядом, открыл рот. Лиза посмотрела на него долгим, холодным взглядом. — Ты повышаешь на меня голос, Пётр, — сказала она тихо, но так, что слышали все. — При детях. При других вожатых. Это называется неподобающее поведение. — Вы спровоцировали меня. — Я говорила с тобой спокойно. А ты кричишь. Знаешь, что это значит? Пётр молчал. — Это значит, что ты эмоционально нестабилен, — Лиза сделала шаг назад, будто ставила точку. — Я учту это в своей докладной. — Вы не можете... — Могу, — перебила она. — И сделаю. Если ты ещё раз позволишь себе такое — не только докладная. Я попрошу твоего немедленного отстранения. Прямо во время смены. С позором. Ты этого хочешь? Пётр смотрел на неё. На её довольное лицо. На её улыбку. Хотелось крикнуть что-то страшное, обидное, такое, чтобы она запомнила. Но он сдержался. Сжал зубы, развернулся и пошёл прочь. Не к корпусу, где сейчас был Влад. В никуда. За ним никто не пошёл. Только Марк сделал шаг, но обернулся, посмотрел на Лизу и остался на месте. Пётр почти бежал по тропинке. Сосны мелькали, хвоя хрустела под ногами. Он не смотрел под ноги — просто шёл, пока ноги сами не вынесли его в темноту. Воздух был прохладным, пахло мхом и грибами. Он не знал, куда идёт. Не знал, зачем. Просто не мог больше стоять там, под мигающими гирляндами, под взглядами танцующих детей, под довольной улыбкой Лизы. Не мог слышать музыку, которая играла всё так же громко, будто ничего не случилось. Будто он только что не потерял друга на глазах у всего лагеря. Тропинка виляла между сосен, потом вывела к озеру — он свернул левее, в чащу, где было совсем темно. Где-то ухнула сова. Пётр шёл, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, пока лес не расступился. Поляна. Большой плоский камень, поросший мхом. Трава высокая, влажная. И человек, сидящий у этого камня. Илья. Без скетчбука, без наушников. Просто сидел и смотрел на звёзды. Увидев Петра, он не удивился. Не вскочил, не спросил "ты как здесь оказался". Только повернул голову и посмотрел — спокойно, без вопросов. — Ты... — начал Пётр и запнулся. Голос не слушался. — Да, — ответил Илья. — Садись. — Я не знал, что ты здесь. — Никто не знает. — Я не искал тебя. — А кого ты искал? Пётр подумал. — Никого. Я просто ушёл. — Тогда садись, — повторил Илья. — Трава не кусается. Пётр сел. Близко, почти вплотную. Трава была холодной, но он этого почти не чувствовал. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, на муравьёв, ползущих по камню, куда угодно, только не на Илью. Илья не торопил. Просто сидел рядом и смотрел на звёзды. — Что случилось? — спросил наконец. Тишина. Пётр слышал, как бьётся сердце — гулко, тяжело. — Поссорился с Владом, — сказал он. Голос дрожал. — На дискотеке. При всех. — Из-за чего? — Из-за Лизы. Из-за слухов. Из-за того, что меня могут уволить. Илья повернул голову. В темноте его глаза блестели. — Слухи? — переспросил он. Пётр поднял голову. Посмотрел на него. В глазах Ильи не было понимания — только тёмная вода и отражения звёзд. Он правда не знал. Не слышал. Не догадывался. — Ты не в курсе? — спросил Пётр. — Я сижу здесь, — ответил Илья. — Далеко от всех. Я ничего не слышал. Пётр выдохнул. Почему-то это стало последней каплей. — Лиза меня вызвала сегодня, — начал он. Голос срывался, но он не мог остановиться. Слова лились сами, как вода из прорванной плотины. — Сказала, что если я не перестану общаться с Владом — она напишет докладную. Меня уволят. А почему уволят? Потому что дети создали чат. Сто двадцать человек. Обсуждают наши с Владом фотографии. Пишут, что мы пара. А мы с ним просто друзья! — его голос стал громче. — Семь лет! Я знаю его семь лет! Он единственный, кто меня здесь понимает. И я должен отвернуться от него, потому что какая-то старшая вожатая решила, что мы не так смотрим друг на друга? Илья молчал. Не перебивал. Просто слушал. — Я весь день от него отворачивался, — продолжал Пётр. — Не смотрел, не подходил, не отвечал. А он не понимал. Он думал, я просто устал. Или обиделся. Он не знал про Лизу, про докладную, про слухи. Я ему не сказал. Потому что боялся. Потому что если бы сказал — он бы начал злиться на неё, а она бы его наказала. А я не хотел, чтобы ему досталось. А сегодня... сегодня он подошёл ко мне на дискотеке. Начал кричать. Спросил, почему я отворачиваюсь. А я... я не выдержал. Сказал всё. Про Лизу, про увольнение, про слухи. При всех. Пётр замолчал. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — А он не слушал, — сказал он тише. — Он сказал, что я выбрал работу. Что я выбрал Лизу. Что я трус. И ушёл. К концу голос перешёл на шёпот. Пётр опустил голову. — И тогда подошла Лиза. Улыбалась. Сказала, что я молодец. Что наконец-то наладил дисциплину. Он замолчал. Слышно было, как дышит — прерывисто, тяжело. — Я почти на неё закричал, — сказал он. — Сказал, что она разрушила мою дружбу. А она пригрозила мне отстранением. Сказала, что я эмоционально нестабилен. — Ты не нестабилен, — тихо сказал Илья. — Ты просто устал. — Какая разница... Пётр замолчал. Смотрел в землю. Слез не было, но внутри всё горело. — Зачем ты ему сказал? При всех? Пётр поднял голову. — Потому что я видел, как ему больно. Не мог больше молчать. Не мог смотреть, как он думает, что я просто предатель. — Он так и подумал? — Он сказал, что я трус. — А ты трус? — Не знаю, — ответил Пётр. — Может быть. — Ты не трус, — ответил на свой же вопрос Илья. — Ты боишься. Это разные вещи. — Для Влада это одно и то же. — Влад ошибается. Пётр опустил голову. — Что мне делать? — спросил он. — Не знаю, — ответил Илья. — Но не надо ломать себя. Ты хороший. И он хороший. Он поймёт. — Откуда ты знаешь? — Он твой друг. Настоящие друзья уходят, но возвращаются. — А если нет? Илья помолчал. — Тогда будешь сидеть здесь со мной, — сказал он. — Я не против. Пётр почти улыбнулся. Губы дрогнули, но улыбки не вышло. — Почему ты сидишь здесь? — спросил он. — Всё время один? — Потому что здесь тихо, — ответил Илья. — И звёзды видно. Не надо ни с кем разговаривать, никому улыбаться. Можно просто быть. — И не думать? — И не думать. — Мне надо идти. Проверить всех перед сном. И тебе советую. Холодно тут. Они встали. Пётр хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Просто пошёл к тропинке. Илья пошёл рядом. Они вышли из леса. Площадка опустела, гирлянды погасили. Только несколько вожатых убирали колонки. Марк, увидев Петра, хотел подойти, но Пётр покачал головой — потом. У входа в корпус горел тусклый фонарь. На крыльце никого не было. Пётр уже хотел заходить, когда заметил — у стены, в тени, стоит Влад. Руки в карманах, плечи опущены. Не кричит, не скандалит. Просто стоит и смотрит. Илья тоже его увидел. Остановился. — Я пойду, — сказал он тихо Петру. — Вы поговорите. — Останься, — попросил Пётр. — Не надо. — Илья посмотрел на него. — Он с тобой хочет говорить. Не со мной. Пётр хотел возразить, но Илья уже пошёл к двери. Мимо Влада. Тот проводил его взглядом, но ничего не сказал. Пётр остался один напротив Влада. Они стояли в трёх метрах друг от друга. Фонарь мигал — то ли лампочка перегорала, то просто ветер качал провод. — Влад, — сказал Пётр. Голос звучал хрипло — после крика, после слёз, которых не было, но которые душили. Влад молчал. Смотрел в землю. — Ты как? — спросил Пётр. — Нормально, — ответил Влад. Голос ровный, пустой. Без интонации. — Врёшь. — Может быть. Пётр шагнул ближе. — Послушай, я хотел объяснить... — Не надо, — перебил Влад. Поднял голову. Глаза его блестели в темноте — то ли от фонаря, то ли от чего-то ещё. — Ты уже всё объяснил. При всех. — Я не хотел при всех. — А хотел как? По телефону? В записке? — Я хотел, чтобы ты понял. Я не предавал тебя. — Не предавал, — Влад усмехнулся — горько, без тени веселья. — Ты просто отвернулся. Целый день. Делал вид, что я чужой. А это не предательство. Это другое. — Что? — Не знаю. Но больно так же. Пётр молчал. Смотрел на друга — на человека, которого знал семь лет. Впервые он не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, было пустым. — Ты на меня кричал, — тихо сказал он. — При всех. — Потому что ты молчал! — Влад повысил голос. — Ты весь день отмалчивался, отворачивался, делал вид, что меня нет. А когда я спросил — ты устроил спектакль. Слезливый, громкий, с признаниями про Лизу и про увольнение. — Это не спектакль. — Поэтому и больно. Он замолчал. Отвернулся, провёл рукой по лицу — устало, тяжело. Пётр видел, как дрожат его пальцы. — Я не хочу сейчас говорить, — сказал Влад. — Влад... — Не надо, Петь. Правда. Я устал. Я хочу лечь и не думать ни о чём. Он сделал шаг к двери, потом остановился. — Ты не предатель, — сказал он, не глядя. — Ты просто трус. Это хуже. Он зашёл в корпус. Дверь закрылась. Пётр остался стоять на крыльце. Смотрел на деревянную дверь, которая не собиралась открываться.