Право первой

***

Воздух в шоу-руме пахнет кожей и тканью «под змею». Энни стоит у манекена, поправляет вытачку на плече — миллиметр, не больше, но без этого миллиметра платье не сядет так, как надо. Свет лампы топлёный, как старый мёд, разливается по ателье, оседает на швейных машинах, на рулонах итальянского шёлка, на стеклянной столешнице, где разбросаны эскизы. За окном — Сеул. Двадцать третий этаж. Окна от пола до потолка, и вечерние огни кажутся россыпью бриллиантов, которые она могла бы купить, но не хочет. Энни не хочет много чего. Например, бояться. Но боится. Три недели назад — письмо. Без обратного адреса, с одним словом: «Смотри». Через неделю — сломанный замок на двери студии. Ещё через пять дней — фигура в тёмном у входа в подземный паркинг. Смотрела. Не подошла. Исчезла, когда охрана подъехала. Полиция разводит руками. Камеры ничего не зафиксировали. Угроз нет. Состава преступления нет. Но страх есть. Страх, который расползается под кожей щупальцами, заставляет вздрагивать от каждого резкого звука, проверять замки по три раза. Учан позвонил вчера вечером. Сказал: «Хватит. Нашёл человека, который будет с тобой 24/7. Профессионал. Не спорь». Энни не спорила. Устала спорить. — Во сколько? — уточнила тогда. — Завтра в два. Приедет в студию. Зовут Дрью. Дрью. Энни представила высокого парня. Бритого наголо. С перебитым носом и руками, которые ломают кирпичи. Потому что телохранитель — это всегда мужчина. Так работает мир. Так работает страх. Так работает её голова. Она ошибалась. — Задерживаю дыхание в лифте, потому что боюсь застрять, — раздаётся голос за спиной. — Но это я к тому, что даже параноики иногда правы. Энни оборачивается. На пороге студии стоит девушка. Русые волосы, забранные в тугой узел на затылке. Тёмная куртка, джинсы, берцы — всё чёрное, кроме волос. Лицо без косметики, скулы острые, губы чуть приоткрыты. Глаза — светло-карие, почти прозрачные на свету. — Мун Союн? — спрашивает девушка. — Энни, — поправляет та машинально. — Дрью, — кивает телохранительница. — Можно просто Дрью. — Ты… — Энни замолкает. Смотрит на дверь, потом снова на девушку. — Учан сказал… Я думала, Дрью — это мужчина. — Частая ошибка. — И ты… Ты будешь меня охранять? — в голосе богатой особы слышится неверие увиденной ситуации. Да это же полный абсурд! — Буду. — Дрью проходит в студию, оглядывается, как кошка на новой территории. — Окна не бронированы. Запасной выход через кухню. Камеры слепые по углам. Входная дверь — обычный замок, вскрывается за три минуты. Она всё это говорит спокойно, без пафоса, как будто перечисляет ингредиенты для обеда. Энни чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое. Не благодарность. Не облегчение. Злость. — Учан нанял тебя? — спрашивает Энни, всё ещё не веря. — Да. Через знакомого. Чэвона. — Чэвон знает Учана. Это я помню. — Энни скрещивает руки на груди. — Но я не просила няню. И уж тем более не просила девушку, которая выглядит так, будто сама нуждается в защите. Дрью не обижается. Даже бровью не ведёт. — Выгляжу обманчиво, — говорит она. — И ты не просила. Но твой друг попросил. А я не умею отказывать Чэвону. Он хороший человек. — А ты? — Я — профессионал. Энни смотрит на неё. Долго. Так долго, что Дрью первой отводит взгляд — к эскизам на столе. — Это твои? — спрашивает она. — Мои. — Красивые. — Ты разбираешься в дизайне? — Нет. — Дрью пожимает плечами. — Но красивое вижу. Даже если не умею называть. В этом жесте — в том, как её плечо движется под курткой, как свет падает на шею, на линию челюсти — есть что-то. Что-то такое, от чего у Энни внутри переворачивается. Не больно. Не страшно. Любопытно. — Хорошо, — говорит Энни. — Оставайся. Но с одним условием. — Каким? — Ты спишь не в моей спальне. Дрью улыбается. Впервые. — Договорились.

***

Первые три дня Дрью молчит. Стоит в углах, смотрит в окна, проверяет замки, говорит по телефону тихо, чтобы Энни не слышала. Меняет маршруты. Проверяет машину перед каждой поездкой. В её присутствии есть что-то животное — настороженность, которая не отключается даже во сне. Энни наблюдает. Видит, как Дрью пьёт кофе — чёрный, без сахара, обжигающий. Как она спит на диване в гостиной — одетая, с пистолетом под подушкой. Как она разговаривает с охраной в торговом центре — по-свойски, потому что все они из одного мира. Мира, в котором Энни чужая. На четвёртый день Энни не выдерживает. — У тебя есть второе имя, — говорит она за завтраком. — Дрью. А первое? Дрью поднимает голову от телефона. Смотрит. Молчит. — Бэйли, — говорит наконец. — Но его никто не использует. — Почему? — Звучит слишком мягко. — Бэйли, — повторяет Энни. Смакует. Пробует на вкус. — А мне нравится. Дрью отводит взгляд первой. — Тогда называй, — говорит она тихо. — Но только ты. Энни не спрашивает почему. Ей достаточно того, что внутри появляется странное чувство — как будто кто-то доверил ей ключ. И она не знает, от какой двери. Но знает — важно. В этот же вечер приходит Ёнсо. Модель. Высокая, худая, с лицом, которое рекламирует дорогие часы и ещё более дорогую тоску. Она сидит в примерочной, Энни поправляет на ней платье — новую коллекцию, осень, бархат и вышивка бисером. — Кто это? — спрашивает Ёнсо, кивая в сторону двери, где застыла Дрью. — Моя тень, — усмехается Энни. — Красивая тень. — Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь. — Ёнсо поворачивается, смотрит на Энни в упор. — Она смотрит на тебя так, будто ты — единственная ценная вещь в этой комнате. Энни замирает. Пальцы застывают на вышивке. — Она телохранительница. — Я вижу. — Ёнсо улыбается уголками губ. — Но телохранители не смотрят так на клиентов. Они смотрят на окна, на двери, на углы. А она смотрит на тебя. Всё время. Энни не отвечает. Закалывает булавку. Делает вид, что не заметила. Но заметила.

***

Это случается на девятый день. Поздно. После показа, после ужина с инвесторами, после того как Учан позвонил и сказал: «Ну как тебе Дрью? Я же говорил, лучший». После того как Энни напилась. Немного. До состояния, когда границы становятся размытыми, а язык — слишком честным. — Ты когда-нибудь кого-то защищала? — спрашивает Энни, сидя на диване. Дрью стоит у окна. Как всегда. — Много раз. — И убивала? — Защищала, — поправляет Дрью. — Не убивала. — А если бы пришлось? Дрью поворачивается. В полумраке её глаза светятся — светло-карие, почти жёлтые. — Тогда бы убила, — говорит она спокойно. — Ради того, кого защищаю. — И ради меня бы? — И ради тебя. Энни встаёт. Подходит ближе. На шаг. На полшага. На расстояние, на котором уже дышит одним воздухом. — Ты носишь оружие, — говорит Энни. — На поясе. Под курткой. Я видела. Но сейчас не носишь. Потому что мы дома. Дрью молчит. Смотрит на неё. В этом взгляде — всё, что она не говорит: что дом — это не стены, что безопасность — это не замки, что она здесь не только потому, что ей платят. — Энни, — говорит она. — Ты пьяна. — Немного. — Завтра ты пожалеешь. — Завтра будет завтра. А сейчас — сейчас. Энни касается её лица. Пальцами — кончиками, почти невесомо. Ведёт по скуле, по линии челюсти, по шее, где пульсирует жилка. Бэйли не дышит. Не двигается. Энни целует её. Первая. Медленно, как будто пробует на вкус новый материал — шёлк, который не знала раньше. Дрью отвечает не сразу. Сначала — замирает. Потом — вздыхает. Потом — прижимается так, будто боялась, что Энни исчезнет. — Это неправильно, — шепчет Дрью в её губы. — Почему? — Ты мой клиент. — А ты — моя защита. — Энни отстраняется, смотрит ей в глаза. — Но прямо сейчас мне не нужна защита. Мне нужно кое-что другое. — Что? — Ты.

***

Они идут в спальню. Энни ведёт — уверенно, как будто всю жизнь только этим и занималась. Дрью идёт за ней — послушно, но настороженно, как человек, который привык быть начеку и не умеет выключаться. — Сядь, — говорит Энни, кивая на кровать. Дрью садится. Прямая спина, руки на коленях — поза солдата на допросе. — Ты напряжена, — замечает Энни. — Я всегда напряжена. — Тогда давай я помогу. Энни встаёт на колени перед ней. Снимает берцы — медленно, шнурок за шнурком. Потом — носки. Целует щиколотку. Подъём. Дрью вздрагивает. — Твои руки холодные, — шепчет она. — Твои — горячие. Энни поднимается выше — по голени, по колену, по бедру. Пальцы скользят по джинсовой ткани, задерживаются на поясе. — Можно? — спрашивает она. — Да. Джинсы сползают вниз. Дрью приподнимает бёдра, чтобы помочь. Остаётся в трусах — чёрных, хлопковых, без кружева. Обычные. Простые. Те, в которых не ждут. Энни смотрит на её ноги. На бёдра — гладкие, сильные, с намёком на мышцы, которые умеют бегать и бить. На ягодицы — округлые, упругие, такие, что хочется обхватить ладонями и не отпускать. — Красивые, — выдыхает Энни. — Что? — Твои… — она не договаривает. Просто проводит ладонями по ягодицам, сжимает, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. — Я думала об этом. — О чём? — О том, какие они на ощупь. Ещё до сегодня. Когда ты стояла у окна. В джинсах. Я смотрела и думала. Дрью краснеет. Впервые за всё время. Краснота расползается по щекам, по шее, по ключицам — так, будто внутри неё включили свет. — Энни… — Тш-ш. — Энни целует её ягодицу — сквозь хлопок, легонько. — Не говори ничего. Дай мне. Дрью замолкает. Закрывает глаза. И позволяет. Энни стягивает трусы — медленно, вбирая каждое движение, каждый вздох. Дрью остаётся обнажённой — спиной к ней, согнувшись в поясе, уткнувшись лицом в подушку. — Красивые, — повторяет Энни, уже касаясь губами голой кожи. — Самые красивые из всех, что я видела. Она целует. Проводит языком. Сжимает пальцами — не больно, но достаточно, чтобы Дрью выгнулась, ища большего. — Тише, — шепчет Энни. — Я здесь. Она гладит, сжимает, целует — долго, так долго, что Бэйли начинает плакать. Без звука. Просто слёзы текут по щекам, впитываются в подушку. Потому что никто никогда не делал этого так. Потому что она привыкла быть сильной. Потому что здесь — в этой спальне, с этой женщиной — можно быть слабой. — Повернись, — просит Энни. Дрью поворачивается. Ложится на спину, смотрит в потолок. Энни нависает сверху — длинные тёмные волосы падают на плечи, щекочут кожу Дрью. — Ты уверена? — спрашивает Энни. — Давно. Энни входит в неё пальцами — медленно, осторожно, с той нежностью, какую можно натренировать только в том случае, если очень-очень долго ждала. Дрью закусывает губу, но не сдерживает стон. — Я никогда… — шепчет она. — Ни с кем… Энни замирает. — Это твой первый раз? — Не в смысле секса. — Дрью открывает глаза, смотрит на неё влажным взглядом. — В смысле — чтобы меня… Чтобы я не защищала, а меня… Чтобы я просто была. Энни наклоняется, целует её в лоб. В переносицу. В губы — долго, сладко, как успокаивают перепуганного зверя. — Тогда я буду осторожной, — говорит она. — Не надо. — Дрью кладёт ладони на её ягодицы, прижимает ближе. — Делай. Как хотела. И Энни делает. Энни двигается медленно. Каждое движение — вопрос, на который Дрью отвечает дыханием — сбитым, горячим, непривычно громким в тишине спальни. Свет из окна падает на её спину, на изгиб позвоночника, на ягодицы — округлые, твёрдые, такие, от которых у Энни темнеет в глазах каждый раз, когда Дрью поворачивается к ней спиной. — Ты такая красивая, — шепчет Энни. — Ты знаешь? — Не знаю, — выдыхает Дрью в подушку. — Тогда я скажу. Каждый раз. Пока не поверишь. Энни выходит почти полностью — и снова входит. Медленно. Так, чтобы Дрью чувствовала каждый миллиметр, каждую точку соприкосновения, каждую пульсацию, которая расходится оттуда по всему телу. — Энни... — Тш-ш. Я здесь. Она меняет угол — чуть выше, чуть глубже, — и Дрью вцепляется в простыню. Пальцы белеют, костяшки хрустят. Дрью не плачет — Дрью не умеет плакать. Но внутри неё что-то ломается. Не больно. А правильно. Впервые — правильно. — Я никогда... — голос Дрью срывается. — Никогда не позволяла... — Знаю, — шепчет Энни, наклоняясь, целуя её между лопаток. — Поэтому я буду осторожной. — Не надо осторожной. — Дрью поворачивает голову, смотрит на неё через плечо. Глаза блестят. — Просто... не останавливайся. Энни не останавливается. Она двигается быстрее — не жёстче, нет, Энни не умеет жёстко с ней, с этой девушкой, которая всю жизнь защищала других и забыла, как быть защищённой. Но быстрее — потому что Дрью просит, потому что внутри неё самой что-то пульсирует, требует, кричит. Энни проводит ладонями по её ягодицам — сжимает, разводит, гладит. Кожа под пальцами горячая, влажная от пота, и Дрью выгибается, подаётся навстречу, ищет большего. — Здесь? — спрашивает Энни, касаясь губами её ягодицы. — Да. — Точно? — Энни, если ты сейчас остановишься... Энни улыбается. Кусает. Легко — почти невесомо, но достаточно, чтобы остался след. Розовый отпечаток на коже, который скажет Дрью завтра утром: это было. Это не сон. Она не одна. Дрью кончает с тихим всхлипом. Не криком — Дрью никогда не кричит. Всхлипом — сдавленным, вырвавшимся откуда-то из самой глубины, куда никто никогда не заглядывал. Её тело напрягается, замирает на секунду — и рассыпается. Мышцы отпускают, позвоночник обмякает, голова падает на подушку. Энни держит её. Не выходит — остаётся внутри, обнимает, целует в затылок, в плечи, в спину. — Я здесь, — повторяет она. — Я не уйду. Дрью молчит. Потом её рука накрывает ладонь Энни на своём животе. Пальцы переплетаются. — Знаю, — шепчет Дрью. — Теперь знаю.

***

Они лежат в темноте. Дрью уткнулась носом в шею Энни, дышит ровно, но не спит. — О чём думаешь? — спрашивает Энни. — О том, что завтра мне снова надевать берцы. — Не надо. — Что? — Не надевай. — Энни гладит её по волосам — распущенным, растрёпанным, пахнущим дымом и потом. — Я найму другую охрану. А ты будешь просто… Бэйли. — Просто Бэйли? — Просто моя. Дрью поднимает голову, смотрит ей в глаза. В темноте не видно лица — только блеск зрачков. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее. — Но Учан… — Учан — мой друг. А ты — моя, Бэйли. — Энни проводит большим пальцем по её скуле. — Деньги кончатся. Контракты тоже. А это — нет. Дрью молчит. Долго. Так долго, что Энни начинает бояться, что сказала что-то не то. — Ты пахнешь так же, как в первый день, — говорит наконец Дрью. — Дорого. Но по-другому. Как… дом. — Это хорошо? — Это страшно. — Дрью прижимается ближе. — Хорошо страшно. Они засыпают так — сплетённые, неразличимые в темноте. Две женщины, которые не искали друг друга. Но нашли. А утром Энни просыпается от того, что Бэйли уже нет в кровати. Сердце пропускает удар. Но потом — слышит звук кофемашины. И голос Дрью — тихий, со сна хриплый: — Тебе какой? С молоком? — С молоком, — отвечает Энни в пустоту. И улыбается. Потому что бояться больше нечего. — Я увольняюсь, — говорит Дрью за завтраком. Сидит на подоконнике, чашка в руках, волосы распущены. — Как телохранитель. — Я знаю. — Чэвон будет ругаться. — Чэвон переживёт. — Учан тоже. — Учан — подавно. Они смотрят друг на друга. В свете утра — топлёном, как старый мёд, — Дрью кажется другой. Не той, что стояла у дверей студии в берцах и чёрной куртке. Мягче. Уязвимее. — Я не знаю, что делать дальше, — признаётся Дрью. — А никто не знает. — Энни встаёт, подходит, забирает у неё чашку, ставит на стол. — Но мы будем делать это вместе. — Вместе? — Вместе. Она целует её. Легко, как поцелуй на удачу. И чувствует, как Дрью улыбается в её губы — впервые по-настоящему. Без брони. Без защиты. Без имени, которое звучит слишком мягко. Просто Бэйли. Её Бэйли.

***