Мёртвые бабочки не улетают.

      Если бы меня спросили, с чего начался весь этот кошмар, я бы ответила: с кофе. С обычного, мать его, американо. Хотя нет, вру. Все началось с моего длинного языка, который всегда опережает мой инстинкт самосохранения на пару секунд. Но если бы не тот кофе, возможно, ничего бы и не случилось. Возможно, я бы до сих пор красила волосы в идиотский розовый, смеялась над тупыми мемами с Хэ Ной и жаловалась на жизнь, не подозревая, что такое настоящий страх.       Съемочный павильон гудел, как растревоженный улей. Повсюду сновали стилисты с вешалками, увешанными блестящими тряпками, операторы с камерами, напоминающими инопланетные механизмы, и ассистенты с планшетами, чьи лица выражали вселенскую скорбь. Я стояла в углу, прижимая к груди помятый стакан с уже остывшим американо, и чувствовала, как макияж медленно, но верно сползает с моего лица вместе с остатками терпения. Платиновый блонд, который я навела буквально позавчера, уже припорошился невидимой пылью, а любимая черная футболка с надписью «Я не циник, у меня просто аллергия на идиотов» предательски прилипла к спине. Съемки реалити-шоу для айдолов–это, скажу я вам, особый круг ада, который не описал даже Данте. Третий день подряд я, младший сценарист Ха Со Ён, выполняла роль мальчика на побегушках, жилетки для рыдающих стажеров и громоотвода для разъяренного режиссера. Идеальная работа, да? Моя подруга Хэ На говорила, что я должна быть счастлива: «Ты же в самом эпицентре! Звезды, слава, блеск!». Ага, блеск. Блеск пота на лбу звукорежиссера, который уже час не может настроить микрофоны.       Я сделала глоток холодного кофе и поморщилась. Он был таким же горьким и безрадостным, как мой банковский счет. Именно в этот момент, когда горечь заполнила рот, а мозг окончательно отключил фильтр, я увидела его на экране монитора. Оператор пересматривал отснятый материал с утренней репетиции. Ли Минхо, сценический псевдоним–Ли Ноу. В черной, идеально сидящей рубашке, расстегнутой ровно на две пуговицы, с цепочкой, тускло поблескивающей в свете софитов, он двигался с какой-то нечеловеческой, отточенной грацией. Танец был сложным, резким, каждое движение–как удар хлыста. Но мой взгляд зацепился не за хореографию, а за его лицо, застывшее в выражении холодного, почти презрительного превосходства. —Этот Минхо на видео выглядит так, будто его забыли покормить—пробормотала я, ни к кому конкретно не обращаясь, просто озвучивая мысль, чтобы выпустить пар—Но танцует красиво, зараза.       Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, в той внезапной тишине, что иногда наступает в шумных местах. Словно сама вселенная решила надо мной подшутить, заставив замолчать всех ровно в ту секунду, когда я открыла рот. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Медленный, липкий, как пролитый сироп. Воздух вокруг меня сгустился. Я не хотела оборачиваться. Правда, не хотела. Каждая клеточка моего тела кричала: «Не оборачивайся, дура!». Но тело, как всегда, не слушалось голоса разума.       Я повернулась.       Он стоял в двух шагах. Ли Минхо собственной персоной. Вживую он казался совсем другим, нежели на мониторе. Экран скрадывал ощущение силы. Сейчас, без камерного фильтра, он выглядел...опаснее. Черные волосы мягко падали на глаза, но это не делало его более нежным. Напротив, за этими прядями прятался взгляд, который я потом научусь распознавать слишком хорошо. Холодный, кошачий, оценивающий. Сейчас в нем, помимо усталости и легкого удивления, читалось что-то еще. Любопытство? Скорее, интерес энтомолога, внезапно нашедшего новый вид бабочки. Тонкие губы были плотно сжаты, на скулах играли желваки. Вся его поза выражала смертельную усталость и одновременно собранность хищника, готового к прыжку. Позади него, как утята за мамкой, маячили менеджеры с выражением ужаса на лицах. Их явно не учили, что делать, когда какой-то младший персонал оскорбляет главную звезду шоу. —Ой, а вы тут, да?—выпалила я, пытаясь нацепить на лицо самую обаятельную и нахальную улыбку из своего арсенала.       Получилось плохо. Уголки губ предательски дрожали. Смущение боролось с моей природной дерзостью, и эта битва явно отражалась на моей физиономии. Я чувствовала, как щеки заливает краска, и ненавидела себя за это. Ха Со Ён не краснеет. Ха Со Ён не смущается. Ха Со Ён посылает всех в пешее эротическое и идет дальше. Но сейчас Ха Со Ён стояла и чувствовала себя школьницей, которую поймали на списывании.       Минхо молчал. Эта тишина длилась, наверное, секунд десять, но мне показалось, что прошла целая вечность. Он просто смотрел. Его взгляд прошелся по моему лицу, задержался на розовых прядях, скользнул ниже, на дурацкую надпись на футболке, на помятый стакан с кофе в моих руках. Он словно сканировал меня, считывал всю информацию, какая только была в открытом доступе. Я почувствовала себя абсолютно голой и уязвимой. Это было отвратительное ощущение. Я привыкла быть невидимкой, серой мышкой за кулисами, которая пишет шутки для ведущего и следит, чтобы реквизит не упал во время съемки. Но этот взгляд выдернул меня из привычной тени, осветил софитом и выставил на всеобщее обозрение.       А потом он улыбнулся.       Это было совершенно неожиданно. Не вежливый оскал для фанатов, не кривая усмешка, которую я видела на экране. Нет. Это была настоящая, искренняя улыбка, которая преобразила его лицо. Уголки губ дрогнули, глаза сузились, превратившись в щелочки, и всё его существо как будто осветилось изнутри. Это было настолько обезоруживающе, что я забыла, как дышать. Это была улыбка, которую не ждешь от человека с таким холодным взглядом. Это была улыбка-ловушка. —Интересная формулировка—сказал он. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой. Совсем не такой, как на сцене. Этот голос не предназначался для микрофона, он предназначался только для меня—«Забыли покормить». Обычно говорят, что я слишком худой, но вы выразились...художественно.       Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, упершись спиной в стойку с каким-то оборудованием. Пути к отступлению были отрезаны. Менеджеры за его спиной переглядывались, не зная, куда бежать: спасать мою шкуру или вызывать охрану. —Я...я просто пошутила—промямлила я, ненавидя себя за этот жалкий тон—Это моя работа. Я младший сценарист, Ха Со Ён. Придумываю шутки для ведущего. Иногда они выходят из-под контроля. Профессиональная деформация. —Младший сценарист—повторил он, смакуя каждое слово—Значит, это вы виноваты в тех идиотских подколах, которые звучат в эфире? Я должен поблагодарить вас, они ужасны.       Я моргнула. Это что, сарказм? Или он серьезно? Моя природная дерзость, которая только что позорно сбежала, начала медленно, на цыпочках, возвращаться обратно. —Вообще-то, за финальную редактуру отвечаю не я, а главный сценарист—ответила я, стараясь придать голосу твердость—Моя задача–предлагать варианты. А то, что они ужасны–это уже субъективно. Многим нравится. —Многим нравится—снова эхом отозвался он. Его улыбка стала чуть шире, но теперь в ней появилось что-то новое. Острый, хищный оттенок—А вам самой? Вам нравится ваш юмор?       Вопрос застал меня врасплох. Я ожидала угроз, жалоб продюсеру, требования уволить дерзкую девчонку. Но не этого. Он спрашивал мое личное, профессиональное мнение. И это сбивало с толку. —Мне?—я перехватила стакан поудобнее—Мне кажется, что для шоу, где айдолы притворяются обычными людьми, мой юмор слишком...настоящий.       Вот. Я это сказала. Карты на стол. Я критиковала саму суть шоу, на которое он тратил свое драгоценное время. Теперь увольнение мне точно обеспечено. Я уже представляла, как буду объяснять матери, почему меня выгнали с работы.       Но Минхо вдруг рассмеялся. Негромко, коротко, но это был смех. Не улыбка, не усмешка, а самый настоящий смех. Его плечи дрогнули, голова чуть откинулась назад. —«Притворяются обычными людьми»—повторил он—Это хорошо. Я запомню. Вы, Ха Со Ён, кажется, единственный человек на этой площадке, кто не боится меня до дрожи в коленях. —Может, я просто хорошо скрываю—ляпнула я.       Он наклонил голову набок, разглядывая меня, как любопытную зверушку. Этот жест тоже станет мне слишком знакомым в будущем. Жест хозяина, изучающего свою новую собственность. —Нет—сказал он тихо, почти шепотом, так, чтобы слышала только я—Не скрываете. Вы правда не боитесь. Пока что.       Он резко выпрямился и, не прощаясь, развернулся и пошел по коридору. Менеджеры засуетились, забегали вокруг него, словно рыбы-лоцманы вокруг акулы. А я так и осталась стоять, приклеенная к стойке с оборудованием, с пустым стаканом из-под кофе в руках и бешено колотящимся сердцем. Пальцы дрожали. Я чувствовала странную смесь страха, возбуждения и глубокого, темного предчувствия, что моя жизнь только что сделала крутой поворот. И тормозов у нее не предусмотрено.       Домой я вернулась поздно, вымотанная и морально, и физически. Скинула кеды в углу прихожей, стянула пропотевшую футболку и, не зажигая свет, рухнула на кровать. В голове, как заевшая пластинка, крутилась его последняя фраза: «Пока что». Что это было? Угроза? Предупреждение? Или просто глупая шутка? Я перевернулась на бок, глядя в темноту. Квартира-студия, которую я снимала, была крошечной, но очень уютной. Стены, увешанные моими иллюстрациями, книги, разбросанные на полу, кружка с недопитым чаем на подоконнике. Мой маленький безопасный мир, где не было места айдолам с кошачьими взглядами. Но сегодня он пришел в мой мир и оставил на нем свою метку.       Телефон пиликнул. Это была Хэ На. «Ну что, как прошел день? Айдолы еще не вынесли тебе мозг окончательно?»       Я улыбнулась, набирая ответ. Хэ На всегда знала, когда меня нужно отвлечь. «Один почти вынес. Я ляпнула, что он выглядит голодным, а он услышал…прямо за моей спиной стоял, гадёныш»       Ответ пришел мгновенно: «ОХРЕНЕТЬ! И ЧТО???? ТЕБЯ УВОЛИЛИ????» «Нет—написала я, закусив губу—Он просто улыбнулся и ушел. Сказал, что я интересная». «Ну все, подруга. Готовь фату. Ты ему понравилась)))»       Я фыркнула. «Иди к черту. Он просто устал от подлиз. А тут я, такая дерзкая и независимая». «Ладно, ладно. Но будь осторожна. Эти айдолы—они все с прибабахом. Особенно этот Ли Ноу. Говорят, он тот еще перфекционист. На сцене—ангел, за сценой—дьявол». «Спасибо, мамочка. Я справлюсь. Я ему даже не понравилась, честно. Просто он не ожидал, что кто-то может сказать ему правду в лицо».       Я отложила телефон, но сон не шел. Слова Хэ На эхом отдавались в голове, смешиваясь с его тихим голосом. «Пока что».       Прошла неделя. Инцидент с Минхо постепенно стерся из памяти, затертый новыми дедлайнами, новыми проблемами и новыми порциями холодного кофе. Я с головой ушла в работу. Мы снимали очередной выпуск реалити-шоу, где участникам предстояло проходить дурацкие квесты в парке аттракционов. Моей задачей было прописывать смешные диалоги для ведущего и следить за тем, чтобы у стажеров не случился нервный срыв от усталости. Второе было сложнее.       Был обеденный перерыв. Я сидела на скамейке в тени, вяло ковыряясь в пластиковом контейнере с кимпабом, и мечтала о холодном душе. Солнце палило нещадно, платиновые волосы, уложенные в небрежный пучок, нагрелись так, что, казалось, еще немного и задымятся. Я чувствовала себя выжатым лимоном. —Тут не занято?       Я подняла голову и чуть не подавилась рисом. Передо мной стоял Минхо. На этот раз без менеджеров. Один. В простой белой футболке и джинсах, с бейсболкой, низко надвинутой на лоб, он выглядел почти по-человечески. Почти обычным. Только взгляд из-под козырька был все тем же–цепким, оценивающим. В руках он держал стакан с кофе. —Вообще-то, это общественная скамейка—сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно—Места много.       Он сел, сохраняя между нами дистанцию в полметра. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его парфюма. Что-то древесное, с цитрусовыми нотами. Свежее и одновременно терпкое. Запах власти и денег. —Я вспомнил, где видел вас раньше—сказал он, глядя прямо перед собой на суетящихся вдалеке статистов—Вы вели блог. Иллюстрации и какие-то язвительные подписи. «Записки бешеной блондинки». Очень смешные, кстати.       Я поперхнулась. Черт. Черт, черт, черт. Мой старый блог, который я забросила год назад. Там действительно были мои рисунки и мои мысли–нефильтрованные, злые, циничные. Я писала о работе, об индустрии, о лицемерии, о тупых трендах. И да, там было много чего такого, за что меня могли бы уволить, попади это на глаза начальству. Например, пост о том, как айдолы на шоу «строят из себя невинных овечек, хотя мы все знаем, что за кулисами они режут друг другу глотки за лишнюю секунду эфирного времени». —Вы...вы читали это?—мой голос прозвучал жалко. —Не все. Но то, что прочитал, позабавило—он наконец повернул голову и посмотрел на меня—Особенно пост про «невинных овечек». Вы очень наблюдательны, Ха Со Ён. И очень опрометчивы, раз публикуете такое под своим настоящим именем.       Я молчала. В горле пересохло. Он знал. Он нашел мой грязный секретик. И теперь он держал его в руках, как гранату с выдернутой чекой. Мое сердце ухнуло в пятки. —Не бойтесь—он снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было больше понимания, чем угрозы—Я не собираюсь вас шантажировать. Мне просто стало интересно. Вы ругаете систему, но работаете на нее. Вы ненавидите фальшь, но пишете сценарии для этой фальши. Почему? Вам нужны деньги? —Деньги нужны всем—ответила я, защищаясь единственным доступным способом–сарказмом—Но нет. Мне нужно портфолио. Чтобы потом свалить отсюда в нормальное издательство и иллюстрировать книги. А не писать шутки для ведущего, который не умеет шутить.       Он кивнул, словно услышал то, что и ожидал. —У вас есть цель. Это хорошо. Большинство людей здесь–пустые ракушки. Они плывут по течению. А вы–боретесь. —Я не борюсь. Я выживаю. —Это одно и то же—сказал он тихо.       Он вдруг взял мой контейнер с кимпабом, который я так и держала в руках, и бесцеремонно заглянул внутрь. —Это ваш обед? Выглядит отвратительно. —Эй!—я попыталась выхватить контейнер, но он уже поднялся со скамейки. —Пойдемте—сказал он тоном, не терпящим возражений—Тут за углом есть приличное кафе. Я угощаю. Кимпаб, который вы едите, способен убить даже таракана. —Я не могу, мне нужно через пятнадцать минут... —Я предупрежу режиссера, что забираю вас на обед—он уже доставал телефон, быстро набирая сообщение—Ким Сынхо? Это Ли Минхо. Ваш сценарист Ха Со Ён обедает со мной. Она вернется через час. Спасибо. —А вы всегда когда печатаете сообщение, то вслух произносите что пишите? —Цыц! Так надо.       Он убрал телефон и посмотрел на меня сверху вниз. Солнце освещало его фигуру, оставляя лицо в тени. —Вставайте. И перестаньте спорить. Это раздражает.       Меня словно подменили. Та дерзкая Со Ён, которая никогда не лезла за словом в карман, вдруг замолчала. Я послушно встала и пошла за ним. Почему? Я спрашивала себя об этом сотни раз потом, прокручивая в голове этот момент. Возможно, это была простая вежливость. Возможно, любопытство. Возможно, я просто устала и хотела съесть нормальный обед. Но сейчас я знаю правду. Это был первый шаг. Первое подчинение. Он попросил–я сделала. Он приказал–я подчинилась. Схема, которая станет основой наших отношений, была опробована в тот самый момент, и она сработала идеально.       В кафе было прохладно и тихо. Минхо заказал нам по огромной порции пасты и какой-то фирменный десерт, который я не могла выговорить. Он сидел напротив, помешивая трубочкой лед в стакане, и рассказывал о своем дне. О том, как его раздражает система, как он устал от бесконечных перелетов и фальшивых улыбок. Я слушала, поглощая еду, и чувствовала, как медленно, но верно тает стена моего недоверия. Он не был похож на «пафосного айдола», которых я так презирала. Он говорил о вещах, которые были близки и понятны мне: о разочаровании в индустрии, о желании создавать что-то настоящее, а не играть на камеру. Он был умен, саркастичен, и его черный юмор идеально совпадал с моим. —Знаете, почему я тогда не разозлился?—спросил он, когда мы уже допивали чай—Когда вы сказали, что я выгляжу голодным? —Потому что вы были голодны?—предположила я с набитым ртом. —Нет. Потому что я сразу понял, что вы–человек, который говорит то, что думает. За восемь лет в этой индустрии я не слышал в свой адрес ни одного искреннего слова, кроме комплиментов. Они все мне лгут. Менеджеры, стилисты, продюсеры. Даже мемберы иногда врут, чтобы не обидеть. А вы–нет. Вы сказали правду, даже не задумываясь. Это...подкупает.       Он смотрел на меня так, словно я была восьмым чудом света. Словно я была уникальным артефактом, который он нашел на блошином рынке. И мне это нравилось. Льстило. Кружило голову. Я, маленький младший сценарист, оказалась интересна самому Ли Ноу. Тому, на кого вешаются толпы фанаток, тому, чьи фотографии собирают миллионы лайков. В тот момент я чувствовала себя избранной. Особенной.       И именно это чувство, это теплое, обволакивающее чувство собственной исключительности, стало первым глотком яда. Я не замечала, как аккуратно он направлял разговор. Как мягко, но настойчиво выспрашивал о моих друзьях, о том, где я живу, с кем общаюсь. Я выложила ему все, как на духу. О Хэ На, о Ю Ри, о моей ссоре с родителями, которые хотели, чтобы я стала бухгалтером. Он слушал, кивал, улыбался. И запоминал.       В конце обеда он попросил у меня номер телефона. —Чтобы я мог предупредить вас, если вдруг захочу съесть нормальный обед и послушать, как кто-то говорит мне правду—сказал он с улыбкой.       Я дала. Я продиктовала цифры, чувствуя, как сердце пропускает удар. А потом он уехал на черном минивэне с тонированными стеклами, оставив меня на тротуаре с остатками десерта в коробочке и полной кашей в голове.       Вечером он написал первый. «Спасибо за компанию. Обед был вкусным. И разговор тоже».       Я смотрела на сообщение и глупо улыбалась. Потом написала ответ, стараясь, чтобы он звучал как можно более небрежно: «Обращайтесь, если что. Но предупреждаю: я говорю правду только тогда, когда меня кормят. Чем лучше еда, тем честнее я». «Я запомню. Спокойной ночи, Ха Со Ён». «Спокойной ночи, Ли Минхо».       Я еще долго ворочалась в постели, перечитывая наш короткий диалог. В моей голове не было ни одного тревожного звоночка. Ни одного. Только волнение и сладкое предвкушение. Я не знала тогда, что хищник уже пометил свою жертву. И что первая глава моей гибели была написана в тот самый день, под аккомпанемент вкусной пасты и звона льда в стакане. Я думала, это начало красивой сказки. Я не понимала, что это–начало моего конца. Медленного, методичного и абсолютно безнадежного.