Мёртвые бабочки не улетают.

      Если первая глава моей гибели была написана за пастой, то вторая началась с сообщения. С обычного сообщения в KakaoTalk, которое пришло ровно в 07:03 утра. Я знаю точное время, потому что мой телефон, лежащий на подушке, завибрировал так, что я подскочила, ударившись локтем о стену.       «Вы любите клубнику?»       Я уставилась на экран мутными со сна глазами. Ли Минхо. Спрашивает про клубнику. В семь утра. Мой мозг, еще не отошедший от объятий Морфея, отчаянно пытался найти в этом какой-то смысл.       «Смотря в каком контексте» набрала я, зевая.        «Если вы про ягоды, то да. Если про какой-то новый сленг, который я не знаю, то я пас. Я старею».       Ответ пришел мгновенно, словно он сидел и ждал, уставившись в экран:       «Я про ягоды. Ждите курьера через сорок минут».       «ЧТО? Какого курьера? Зачем?»       «Не задавайте глупых вопросов. Вы же сами сказали: чем лучше еда, тем честнее вы. Я хочу, чтобы сегодня вы были предельно честны. Спокойного утра, Ха Со Ён».       Я смотрела на сообщение, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Это было…мило. Неожиданно. Совсем не похоже на поведение избалованного айдола. Я попыталась представить, как Ли Минхо, которого вся Корея знает как холодного перфекциониста Ли Ноу, в шесть утра заказывает доставку клубники для младшего сценариста, которую он видел-то от силы три раза. Картинка не складывалась.       Ровно через сорок минут курьер действительно стоял на пороге моей квартиры с огромной коробкой. Внутри, помимо отборной, блестящей, идеальной клубники, лежали круассаны из какой-то французской пекарни, баночка домашнего джема и записка. Почерк был острым, летящим, с сильным наклоном вправо–почерк человека, который привык спешить и не привык, чтобы ему мешали:       «Это аванс. Сегодня я хочу услышать правду о своем новом треке. Съемки в три. Буду ждать вас у четвертого павильона».       Ни «пожалуйста», ни «вы не могли бы». Просто констатация факта. Я буду ждать. Я фыркнула, но сердце предательски забилось быстрее. Черт бы побрал этого парня с его кошачьими повадками и королевскими замашками.       Весь день я ловила себя на том, что глупо улыбаюсь. Хэ На, увидев мое фото клубники в сториз, немедленно разразилась голосовыми сообщениями, полными восторженных воплей и скабрезных шуток. Ю Ри, наша общая подруга из мира моды, прислала короткое:        «Со Ён, это ловушка. Красивые мужчины просто так не присылают клубнику. Они присылают проблемы». Я отшучивалась, но где-то глубоко внутри маленький червячок сомнения все-таки зашевелился.       «Новый трек?» написала я ему в обед.        «Вы же понимаете, что я не музыкальный критик?»       «Вы–человек, который говорит правду. Этого достаточно. Я не прошу вас оценивать аранжировку. Я прошу сказать, что вы чувствуете, когда слушаете. Это разные вещи».       И вот тут, оглядываясь назад, я должна признать: он был дьявольски умен. Он не давил. Не требовал. Он создавал иллюзию, что я нужна ему. Что мое мнение имеет значение. Что я–не просто винтик в огромной машине шоу-бизнеса, а нечто особенное. Он бил в самые уязвимые точки моего эго: в тщеславие и в искреннее желание быть полезной кому-то, кто, казалось бы, имеет всё.       В три часа я стояла у четвертого павильона, нервно теребя рукав своей новой блузки. Да, я надела новую блузку. И перекрасила волосы. Розовый стал ярче, агрессивнее. Это был мой способ защиты–выставить напоказ свою неформатность, свою инаковость. Мол, смотри, я не часть твоего глянцевого мира. Но правда была в том, что я хотела, чтобы он заметил.       Он заметил. —Вам идет—сказал Минхо, появляясь из-за угла с неизменным стаканом американо. Сегодня на нем была черная водолазка, облегающая плечи, и свободные брюки. Выглядел он так, словно сошел с обложки журнала, который еще не вышел—Розовый стал ярче. Это бунт или крик о помощи? —Это просто краска—буркнула я, чувствуя, как щеки предательски теплеют—Где будем слушать? Здесь шумно.       Он покачал головой и, не спрашивая разрешения, взял меня за локоть. Его пальцы были прохладными и твердыми. Жест вышел настолько естественным, что я даже не сразу осознала, что он меня касается. А когда осознала, было уже поздно. Он вел меня через лабиринт коридоров, мимо костюмерных и складов с реквизитом, в маленькую студию звукозаписи. Ту, которой пользовались только топ-артисты. —Это закрытая зона—прошептала я, озираясь—Меня уволят просто за то, что я здесь нахожусь. —Не уволят—спокойно ответил он, закрывая за нами тяжелую звукоизолированную дверь—Я договорился.       В студии царил полумрак. Горели только лампы над пультом звукорежиссера, отбрасывая причудливые тени на стены, обитые поролоном. Пахло деревом, дорогим парфюмом и чем-то металлическим. Минхо указал мне на кожаный диван у стены, а сам сел за пульт, уверенно нажимая какие-то кнопки. —Это демо-версия—сказал он, не оборачиваясь—Никто за пределами компании ее еще не слышал. Даже мой менеджер. Я хочу, чтобы первым человеком, который даст мне честный отзыв, были вы. —Почему я?—этот вопрос вырвался сам собой—У вас есть продюсеры, саунд-инженеры, другие участники группы. Они профессионалы. А я просто… —Именно поэтому—он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я тогда не смогла расшифровать. Теперь я знаю, что это было. Торжество. Тихая, хорошо замаскированная радость охотника, который видит, что добыча заходит в силки—Профессионалы говорят мне то, что я хочу услышать. Вы–нет. Вы–мой единственный источник правды, Ха Со Ён.       Он нажал Play.       Музыка заполнила комнату. Медленная, тягучая, с пульсирующим басом и неожиданно резкими, рваными переходами. Минхо пел на корейском, потом срывался на английский, его голос звучал хрипло и обнаженно, совсем не так, как на сцене. Это была песня о потере. О ком-то, кто ушел, не оставив следа. О пустоте, которая заполняет тебя изнутри. Я слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Это было…невероятно. Сыро, честно, больно.       Трек закончился. Тишина, наступившая после, была такой плотной, что ее, казалось, можно потрогать. —Ну?—его голос прозвучал глухо. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свои руки, лежащие на пульте—Что скажете?       Я сглотнула, подбирая слова. —Это…страшно—сказала я честно—Очень красиво. Очень больно. Как будто вы сняли кожу и показали, что внутри. Я не знаю, о ком эта песня, но, если честно, я бы не хотела быть тем человеком, которому она посвящена. Потому что после такого не возвращаются. Или возвращаются, но уже сломанными.       Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах стояло что-то, чего я никогда не видела раньше. Не благодарность. Не удовлетворение. Это был…голод. Голодное, жадное подтверждение того, что он не ошибся. Что я–действительно та, кто ему нужен. Его личный детектор правды. Его зеркало, которое не льстит. —Спасибо—сказал он тихо—Это именно то, что я хотел услышать.       А потом случилось то, что окончательно смешало все карты. Он протянул руку и заправил прядь моих розовых волос мне за ухо. Жест был интимным, нежным, абсолютно неуместным. Я замерла. Его пальцы на секунду задержались на моей щеке, а потом он убрал руку так же быстро, словно обжегся. —У вас ресница упала—соврал он, даже не пытаясь сделать эту ложь убедительной. —У меня нет ресницы—прошептала я—Я не крашу ресницы, у меня аллергия на тушь.       Он улыбнулся–той самой искренней улыбкой, которая превращала его из холодного айдола в живого человека. —Знаю. Я читал ваш блог. Про аллергию вы писали три года назад.       В этот момент что-то щелкнуло. Я должна была испугаться. Должна была отпрянуть, закричать, убежать. Человек, с которым я знакома без году неделя, знает о моей аллергии на тушь из поста трехлетней давности? Это ненормально. Это жутко. Это…Но я не убежала. Потому что он смотрел на меня так, словно я была самым драгоценным, что он когда-либо находил. И этот взгляд парализовал мою волю. —Вы следили за мной?—спросила я, пытаясь выдавить смешок, но получилось нервно. —Я изучал вас—поправил он—Это другое. Вы интересны мне, Ха Со Ён. Очень интересны. И я хочу, чтобы вы стали частью моего мира. —В каком смысле?—мое сердце колотилось где-то в горле. —Скоро узнаете—сказал он, поднимаясь—А теперь идите. У вас съемки через двадцать минут. Я не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за меня.       Он проводил меня до двери студии и, перед тем как открыть ее, наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло кожу. —И да, Ха Со Ён. Вы соврали мне. —О чем?—я вздрогнула. —Вы сказали, что хорошо скрываете свой страх. Но я вижу, как дрожат ваши пальцы. Вы боитесь. Просто еще не поняли, чего именно.       Дверь открылась. Он мягко, но настойчиво вытолкнул меня в коридор, и я осталась стоять, прижимая ладони к пылающим щекам и пытаясь восстановить дыхание. Вокруг сновали люди, кто-то кричал в рацию, где-то гремела музыка, но все это доносилось до меня словно сквозь толщу воды. Я тонула. Задыхалась. И почему-то мне это нравилось.       Следующие две недели превратились в американские горки. Минхо писал мне каждый день. Не «Доброе утро, как спалось?», а что-то странное, провокационное, требующее ответа. «Как вы думаете, может ли человек привыкнуть к одиночеству настолько, что свобода станет для него страшнее тюрьмы?» Или: «Если бы вам предложили забыть всё плохое, что с вами случалось, но вместе с этим вы бы забыли и всё, чему вас это научило–вы бы согласились?» Или просто фотографию какого-нибудь блюда с подписью: «Это выглядит как то, что вы бы заказали. Угадал?»       Он заставлял мой мозг работать. Заставлял думать о нем. Постоянно. Каждую минуту. Я ловила себя на том, что проверяю телефон чаще, чем дышу. Что нервничаю, если он не отвечает дольше часа. Что начинаю планировать свои дни с учетом того, что он может позвать меня на обед. Он звал. Раз пять или шесть за эти две недели. И каждый раз это было какое-нибудь новое место: то крошечная кафешка с домашней лапшой, то пафосный ресторан на крыше небоскреба, то ночной рынок, где мы ели токпокки из бумажных стаканчиков, и его охрана нервно курила в стороне, прикрывая нас от случайных фанатов.       С ним было легко. Невероятно легко. Он шутил, рассказывал истории из трейни-жизни, спрашивал мое мнение обо всем на свете. Он никогда не перебивал, никогда не смотрел свысока. Рядом с ним я чувствовала себя умной, остроумной, значимой. Он давал мне эту иллюзию щедрой рукой, как дают конфеты ребенку, которого хотят приручить.       Хэ На была в восторге. «Боже, Со Ён, да ты же с ним встречаешься!» визжала она в трубку. «Это же Ли Ноу! Ли Ноу, твою мать! Он запал на тебя, это очевидно!» Ю Ри молчала, но однажды прислала мне статью из желтой прессы. «Слухи о романе Ли Ноу с таинственной блондинкой: инсайдеры подтверждают». В статье, к счастью, не было ни моего имени, ни фотографий, только размытое описание: «девушка нетрадиционной внешности, предположительно сотрудница телеканала». Но холодок по спине все равно пробежал.       Я показала статью Минхо при следующей встрече. Он мельком глянул на экран и равнодушно пожал плечами. —Не обращайте внимания. Это обычный мусор. Мое агентство разберется. —Но это же может навредить вашей репутации—сказала я—Может, нам не стоит так часто видеться?       Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то острое. —Вы этого хотите? Перестать видеться? —Я…нет. Но я не хочу, чтобы у вас были проблемы.       Он взял мою руку через стол. Впервые. Его пальцы переплелись с моими, и я забыла, как дышать. —Единственная проблема, которая у меня есть—сказал он тихо—Это мысль о том, что вы можете исчезнуть. Все остальное–неважно.       В этот вечер я вернулась домой и расплакалась. Не от счастья. От чего-то другого, темного, что поднималось из глубин подсознания. От ощущения, что я стою на краю пропасти, и земля уже осыпается под ногами. Я не могла объяснить это чувство. Вроде бы всё было идеально. Вроде бы он был идеален. Но почему-то, когда он смотрел на меня, мне иногда казалось, что я не девушка, а бабочка под стеклом. Красивая, редкая, но — под стеклом. И выход только один — в его коллекцию.       Я звонила Ю Ри. Долго говорила с ней, пытаясь сформулировать свои страхи. Ю Ри молчала, а потом сказала: —Со Ён, я видела таких людей. Они как черные дыры. Сначала ты видишь свет, тебя тянет, ты летишь. А потом оказывается, что свет–это горизонт событий. И назад дороги нет. Ты уверена, что хочешь туда лететь? —Я уже лечу—прошептала я—И мне кажется, я не могу остановиться.       А на следующий день он пригласил меня на ужин. В свой дом. В пентхаус в самом центре Сеула. И я согласилась, потому что к тому моменту мой инстинкт самосохранения уже не просто молчал–он был задушен, связан и выброшен на свалку.       Я выбрала платье. Я сделала укладку. Я купила новые туфли. Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Та Ха Со Ён, которая плевала на чужое мнение, красила волосы в идиотский розовый и носила тупорылые футболки, куда-то исчезла. Вместо нее на меня смотрела девушка с испуганными глазами и слишком ярким румянцем, которая собиралась на свидание с человеком, способным уничтожить ее одним движением пальца.       И она знала это. Но все равно нанесла второй слой помады.       В восемь вечера я стояла перед дверью его пентхауса. В руках–бутылка дорогого красного вина, я ничего в нем не понимаю, но консультант в магазине сказал, что это–то, что нужно для особого случая. Я подняла руку, чтобы позвонить, но дверь открылась сама.       Минхо стоял на пороге. Босиком, в черных домашних штанах и белой футболке. Никакой косметики. Никакого глянца. Только он. Живой. Настоящий. И такой красивый, что у меня перехватило дыхание. —Ты вовремя—сказал он, и я заметила, что он перешел на «ты». Без предупреждения. Без разрешения—Проходи.       Я перешагнула порог. Дверь за мной закрылась с тихим, но каким-то очень финальным щелчком. Щелчком замка, который отрезает путь назад.       Внутри пахло чем-то вкусным. Интерьер был минималистичным, холодным, но не безликим. Много стекла, бетона, черного дерева. Огромные окна от пола до потолка открывали вид на вечерний Сеул–море огней, мерцающих в темноте. На столе в гостиной горели свечи. Был накрыт ужин на двоих. —Ты сам готовил?—спросила я, разглядывая блюда. —Я много чего умею, чему ты удивишься—ответил он, подходя ко мне сзади. Близко. Слишком близко. Я чувствовала тепло его тела—Но сегодня ужин из ресторана. Я хотел, чтобы всё было идеально. Для тебя.       Я повернулась к нему, оказавшись лицом к лицу. Его глаза в полумраке казались почти черными. —Зачем я здесь, Минхо?—спросила я тихо—По-настоящему. Зачем я тебе?       Он поднял руку и коснулся моего подбородка. Его пальцы были теплыми. Взгляд-гипнотизирующим. —Потому что ты–единственное, что имеет значение—сказал он—Ты даже не представляешь, насколько.       И он поцеловал меня. Мягко, осторожно, словно пробуя на вкус. А потом–глубже, настойчивее, заставляя меня забыть все сомнения. Я ответила. Как я могла не ответить? Я, которая была одна так долго. Я, которая устала быть сильной. Я, которая хотела верить, что на этот раз–по-настоящему.       Ужин остыл нетронутым. Мы сидели на диване, и он рассказывал мне о своем детстве. О бесконечных годах тренировок, диет, боли. О том, как он поклялся себе, что никогда не будет зависеть ни от одного человека. —А потом появилась ты—сказал он, гладя мои волосы—И все пошло к чертям. —Это плохо?—прошептала я. —Это страшно—ответил он, и его голос дрогнул—Я не умею быть уязвимым. Я не умею доверять. Но с тобой я хочу попробовать. Ты поможешь мне, Со Ён?       И в этот момент я пропала окончательно. Потому что как я могла отказать человеку, который только что открыл мне свою душу? Который показал свои шрамы и попросил исцеления? Я чувствовала себя всемогущей. Я была нужна. Я была важна. Я была тем самым единственным человеком, которому великий Ли Ноу доверил свою тайну.       Я не знала тогда, что это был самый старый трюк в книге манипулятора. Создать иллюзию исключительности. Дать жертве почувствовать себя спасителем. Заставить ее поверить, что именно она–ключ к твоему исцелению. Потому что тогда она никогда не уйдет. Она будет держаться за тебя до последнего, думая, что спасает. А на самом деле–тонет сама. —Я помогу—сказала я, сжимая его руку—Обещаю.       И это обещание стало моим приговором.       Потому что в этот момент ужин закончился. И начался кошмар.