Blood & Silk

      Дверь в крыло Лианы закрылась с глухим стуком.              Звук был негромким, но в тишине коридора он прозвучал как приговор. Мраморные плиты пола приняли его, переварили, превратили в дрожь, которая ушла в стены. Портреты предков Малфоев на лестничной клетке проводили её взглядами — недобрыми, цепкими, как когти. Старая графиня в чёрном кружеве приоткрыла один глаз, скривила губы и снова закрыла. Что ей до чужой боли? Её собственная давно превратилась в фамильное серебро.              Лиана прислонилась к двери спиной — позволила себе эту маленькую слабость. Глаза закрылись сами собой. В голове гудело, как в улье, и каждый удар сердца отдавался в левом боку тупой волной. Секунда покоя. Ещё одну — и хватит. Нельзя приучать тело к отдыху, когда завтра — свадебная церемония, а послезавтра — новое задание.              Она открыла глаза.              Спальня была её убежищем. Не потому, что здесь было уютно — напротив, холодная элегантность Малфоев чувствовалась и здесь. Высокий потолок с лепниной, где среди акантовых листьев затаились серебряные змеи. Стены обиты тёмно-зелёным шёлком — цвет Слизерина, цвет крови под определённым освещением. Тяжёлые портьеры на окнах из того же бархата, что и балдахин над кроватью, но здесь, в её личных покоях, был один нюанс, который делал эту комнату не просто ещё одной комнатой в особняке.              На туалетном столике стояли её вещи.              Гребень из слоновой кости — подарок Северуса Снейпа, сделанный им собственноручно три года назад, когда ей исполнилось двадцать один. Тогда она впервые за долгое время улыбнулась — не маской, а по-настоящему, краешками губ, но Снейп заметил. Он ничего не сказал, только кивнул и вышел, но с тех пор гребень всегда лежал на одном месте. Щёточки для волос с серебряной инкрустацией — купленные в Косом переулке за свои деньги, первые, не от Малфоев. Баночки с зельями — её собственного приготовления, потому что чужим она не доверяла. И портсигар с драконом — единственная прихоть, которую она себе позволяла.              Это был её маленький мир. Островок, на котором она ещё могла быть собой — не «Мором», не «правой рукой Тёмного Лорда», не «будущей миссис Малфой-Нотт», а просто Лианой. Девушкой, которая любила читать перед сном и заваривала чай не магией, а по-старому — кипятком из чайника.              И сейчас она принесла в этот островок кровь, боль и магическое истощение.              Лиана оттолкнулась от двери. Сделала несколько шагов к кровати. Кровать была огромной — с балдахином из тёмного бархата, с вышитыми серебром драконами, с высокими столбиками, на которых когда-то висели пологи, а теперь висела только тишина. Она села на край, и пружины жалобно скрипнули — жалоба старой, уставшей вещи, которая видела слишком много слёз.              Нога пульсировала. Когда она подняла подол мантии, то увидела, что лодыжка распухла — синяя, с багровыми разводами, которые расползались вверх по икре, как трещины на старой фреске. Хорошо. Не перелом. Сильное растяжение. Дней пять покоя, мазь из арники и несколько доз обезболивающего — и она забудет. Если, конечно, ей дадут эти пять дней. Волдеморт не даёт отпусков по болезни.              Рёбра. Она осторожно провела пальцами по левому боку. Два — нет, три ребра отзывались болью на лёгкое прикосновение. Одно из них явно треснуло — под пальцами чувствовался едва уловимый неровный край. Второе — ушиблено, просто болит, как от хорошего удара ногой. Третье — болело от сотрясения, тупой, тянущей болью, которая отдавала в спину. Ничего смертельного. Могла бы, и сама вправить, если бы знала, где они должны быть. Но палочка в таком деле не помощник, а руки дрожат.              Лиана дотянулась до маленького зеркала на туалетном столике, поднесла к лицу. Свежий шрам тянулся от левого виска до скулы — глубокий, рваный, с неровными краями, из которых всё ещё сочилась кровь. Завтра Блейз наложит мазь, и через неделю останется только тонкий белый рубец. Ещё один шрам к коллекции.              Она положила зеркало обратно — и взгляд упал на кровать.              На покрывале лежало свадебное платье.              Белое. Длинное. Без единого кружева — гладкий шёлк, холодный, как лёд, которым покрываются окна в декабре. Фасон был старомодным, строгим — высокий ворот, длинные рукава, никакого декольте. Шитьё по заказу мадам Малкин, три примерки, ни одной лишней складки. Рядом с платьем — фата, тонкая, воздушная, похожая на утренний туман над кладбищем. Одна фата. Одно платье. Одна церемония — но мужей будет двое. Сначала обряд с Драко, потом с Тео. Так приказал Тёмный Лорд.              Лиана подошла к кровати, провела пальцами по ткани. Шёлк был скользким, бездушным, холодным, как чешуя мёртвой змеи. Он не грел, не успокаивал. Он просто был — материальное доказательство того, что её тело больше не принадлежит ей. Оно принадлежит Волдеморту. Малфою. Нотту. Всем, кроме неё самой.              — Тили, — позвала она тихо. Голос сел — где-то на полпути от горла к губам он потерял силу, превратился в хрип.              Щелчок — и эльф уже здесь.              Он появился прямо перед ней, на коленях. Не просто на коленях — он упал, будто земля ушла из-под ног. Его руки, маленькие, скрюченные, с узловатыми пальцами, держали поднос из чёрного дерева. На подносе стояли пузырьки с зельями — выстроенные в ровный ряд: живокост, экстракт бадьяна, обезболивающее, сонное. И чистая белая ткань — полотенца, бинты, салфетки.              Но главное было не в подносе.              Тили плакал. Беззвучно, как умеют плакать только домашние эльфы — те, кому веками запрещали издавать лишние звуки. Слёзы текли по морщинистым щекам, собирались в глубоких складках кожи, капали на наволочку, оставляя тёмные пятна. Его глаза — огромные, навыкате, с красными прожилками в белках — были полны такой боли, что Лиана на секунду отвела взгляд. Она не могла смотреть на эту боль. Своей хватало.              — Хозяйка, — прошептал он. Голос его дрожал, как паутина на ветру, готовый вот-вот разорваться. — Хозяйка, позвольте помочь. Пожалуйста. Тили не вынесет, если…              — Помоги, — прервала его Лиана. Не потому, что была злой — просто сил на уговоры не осталось. — Только без лишних слов. Сначала рана на лице. Потом рёбра. Потом нога.              Она не сказала «пожалуйста». Она не говорила «пожалуйста» эльфам — это было бы для них оскорблением, знаком того, что хозяйка не уверена в своей власти. Но она посмотрела на Тили так, как смотрела только на него — без маски, без брони. С той усталой благодарностью, которая не требует слов.              Тили кивнул. Кивнул так быстро, что его длинные уши хлопнули по щекам — сначала одно, потом другое, как два мокрых флага. Он пододвинулся ближе, поставил поднос на пол, и его маленькие руки — тёплые, несмотря на возраст, несмотря на то, что они помнили ещё прадеда Люциуса и его железную хватку — начали обрабатывать шрам.              Сначала промывание. Чистая вода с добавлением чего-то кислого — настойка коры ивы, поняла она по запаху. Жидкость щипала, затекала в рану, вымывала запёкшуюся кровь, и боль от этого стала острее, чище. Лиана не моргнула. Она научилась не моргать от боли ещё в те времена, когда Волдеморт проверял её на прочность.              Потом мазь. Густая, зелёная, пахнущая мятой и кровью — странная смесь, которую Тили варил сам по древнему рецепту, доставшемуся ему от матери, а той — от её матери, и так до эльфов, которые служили ещё Салазару Слизерину. Мазь легла на рану холодком, и боль утихла — не ушла, нет, боль никогда не уходит полностью, но отступила на задний план, как зверь, который залёг в засаде и ждёт, когда добыча расслабится.              — Экстракт бадьяна, — сказал Тили, протягивая пузырёк с красной жидкостью. — Три капли под язык.              Лиана подчинилась. Жидкость была горькой, обжигающей, с металлическим привкусом — и знакомой до тошноты. Она принимала это зелье столько раз, что вкус стал частью её тела, как запах собственной крови. На языке осталось горькое послевкусие, но кровь из раны перестала сочиться — застыла тёмной коркой, которая к утру превратится в розовый шрам.              — Теперь рёбра, — прошептал эльф. — Тили должен… Тили должен раздеть хозяйку.              В его голосе не было ничего, кроме заботы. Ни тени неуместности, ни любопытства. Для Тили тело хозяйки было территорией боли, которую нужно было исследовать и лечить, как карту с отметками о боях.              — Делай, — сказала Лиана.              Он помог ей снять мантию. Осторожно, почти нежно — так мать раздевает больного ребёнка, боясь причинить лишнюю боль. Чёрная ткань соскользнула с плеч, упала на пол с глухим шелестом, и Лиана осталась в тонкой рубашке. Рубашка была насквозь мокрой — от пота и от крови, которая натекла с лица и плеч. Сквозь тонкий батист проступали синяки — не только те, что она получила сегодня в Кровавом переулке, но и старые, недельной давности, жёлто-зелёные, уже заживающие.              Тили поморщился. Его лицо — и без того изборождённое морщинами — сжалось в комок, как сушёное яблоко. Он увидел синяк на левом боку и замер.              Синяк был огромным — от подмышки до талии, всех оттенков синего и фиолетового. В центре, прямо под грудью, кожа приобрела почти чёрный оттенок — там, где удар пришёлся с максимальной силой. Края синяка расползались жёлтыми и зелёными языками, как пламя, застывшее в неправильной форме.              — Кость не сломана, — сказал Тили, осторожно ощупывая пальцами край синяка. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но даже они отзывались тупой ноющей болью. — Трещина. Две недели покоя, и будет как новая.              — У меня нет двух недель, — ответила Лиана. Голос был ровным, безэмоциональным. — Завтра свадьба.              Тили поднял на неё глаза — огромные, влажные, полные той боли, которую он не имел права показывать, но не мог скрыть. В его взгляде было всё: отчаяние, страх, любовь, бессилие. Он знал, что такое свадьба для домашнего эльфа — праздник, на котором он должен подавать шампанское и следить, чтобы бокалы не пустовали. Но он знал и другое: для невесты свадьба может быть пыткой.              — Хозяйка не может… — начал он, но осекся.              — Могу, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — И буду. Помогай.              Тили вздохнул. Длинный, тяжёлый, скрипучий вздох — как у старого механизма, который знает, что его детали скоро рассыплются, но продолжает работать. Он наложил на рёбра компресс — что-то тёплое, пахнущее лавандой и имбирём. Ткань согрелась в его руках, стала почти обжигающей, и боль отступила — не ушла, но стала глуше, терпимее. Потом он закрепил компресс бинтами — туго, но не слишком, чтобы не перекрыть дыхание. Дышать стало легче. Или показалось — так часто бывает после хорошего зелья: боль не уходит, но мозг перестаёт на неё реагировать.              — Нога.              Нога оказалась проще: мазь из арники, тугая повязка от щиколотки до колена, заклинание лёгкого обезболивания — невербальное, экономное, которое Тили применял так часто, что оно стало для него таким же естественным, как дыхание. Через минуту Лиана уже могла встать, не хромая, — боль притупилась до фонового гула, напоминающего о себе только при резких движениях.              — Спасибо, Тили, — сказала она тихо. Это «спасибо» было не данью этикету. Это была искренняя благодарность человека, который знает цену чужой заботе.              Эльф поклонился. Коснулся лбом пола — низко, почтительно, как требовал протокол. Но когда он поднял голову, в его глазах всё ещё стояли слёзы.              — Хозяйка должна позвать, если станет хуже, — сказал он. — Тили всегда рядом. Тили никуда не уходит.              — Позову, — ответила Лиана.              Они оба знали, что это ложь. Она не позовёт. Она никогда не звала, даже когда было хуже. Гордость? Привычка? Или просто нежелание видеть чужие слёзы? Может быть, всё вместе.              Тили исчез. Тихий щелчок — и пустота.              Лиана осталась одна.              Она стояла посреди комнаты, смотрела на свадебное платье, и внутри неё что-то треснуло.              Сначала тихо. Как лёд на весенней реке — едва слышно, почти незаметно, трещина, которую можно принять за игру света. Потом громче — хруст, похожий на звук ломающейся кости. Потом — всё.              Она не плакала.              Она перестала плакать в семнадцать лет. В ту ночь, когда вернулась с задания — с руками по локоть в крови. Крови матери, отца, младшего брата. Двух домовых эльфов, которые пытались защитить хозяев и умерли с криками на языке, которого она не понимала. В ту ночь она выплакала всё. До дна. А наутро проснулась с сухими глазами и больше никогда не позволяла себе слёз.              Потому что слёзы — это слабость, а слабость — это смерть.              Но сейчас тело не слушалось. Рыдания сотрясали плечи — крупная дрожь, которую невозможно было остановить. Дыхание сбивалось, переходило в хрип, в свист, в короткие, рваные вздохи, похожие на всхлипы утопающего. В груди, там, где треснули рёбра, пульсировала новая, острая боль — не физическая, нет, боль была глубже, в самом нутре, в том месте, которое не лечат ни зелья, ни магия.              Из глаз текло — но это были не слёзы. Это была просто влага, которую тело выдавливало из себя, потому что не могло иначе. Лиана не плакала. Она просто истекала чем-то, что когда-то было её душой.              — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…              Она не знала, кому говорила. Себе? Им? Лорду? Миру, который превратил её в оружие, а теперь решил выдать замуж за мужчину — за двух мужчин, которые ненавидели её? Или, может быть, она говорила тому маленькому механизму внутри себя, который всё ещё верил, что можно вырваться, сбежать, исчезнуть — стать никем, чтобы не быть ничьей?              Воспоминание накрыло её внезапно.              Тот день. Итальянская окраина. Дом на холме, где цветы пахли полынью.              Ей было семнадцать. Она стояла за дверью родительского дома — маленького каменного здания на окраине итальянской деревни, где Дюмортье пытались спрятаться от гнева Волдеморта. Отец думал, что его план безупречен. Мать надеялась, что они смогут начать новую жизнь. Брат, которому едва исполнилось тринадцать, играл с деревянной метлой во дворе, ещё не зная, что смерть уже стоит на пороге.              Лиана выросла в этом доме. Не в том, роскошном французском поместье, которое продали за долги, а в этом — скромном, с выцветшими шторами и садом, где мать выращивала розы. Белые розы. Те самые, которые пахли так, будто сами не верили в свою красоту.              Она помнила каждую деталь: скрип калитки, запах свежего хлеба из печи, голос отца за ужином. Помнила, как мать читала ей сказки на ночь, хотя ей уже было пятнадцать. Помнила брата, который тайком забирался к ней в комнату после кошмаров и молча ложился рядом, пока она гладила его по волосам.              «Всё будет хорошо», — говорила она тогда. И не знала, что лжёт.              Приказ Волдеморта пришёл на рассвете. Снейп передал его лично — чёрный пергамент, скреплённый каплей крови. «Род Дюмортье должен быть уничтожен. Все, до последнего эльфа. Исполни немедленно».              Лиана читала эти слова с пустым лицом. Внутри неё ничего не дрогнуло. Ни жалости, ни страха, ни надежды на чудо. Она знала: если она откажется, Волдеморт убьёт её, а затем пришлёт кого-то другого. И тогда семья умрёт в муках, а не быстрой, почти милосердной смертью от руки дочери.              Она выбрала быструю.              В дом она вошла через заднюю дверь — туда, где когда-то мать учила её собирать лаванду. Палочка была в руке, горячая, пульсирующая. Магия требовала выхода. Лиана не стала её сдерживать.              Первым был отец. Он сидел на кухне, пил кофе и читал газету — маггловскую, с жёлтыми страницами. Увидев её, он не испугался. Только отложил чашку и сказал: «Я знал, что он пришлёт тебя».              — Авада Кедавра, — произнесла в ответ.              Зелёный свет вырвался из палочки, ударил отца в грудь. Он упал лицом в стол, кофе разлился по газете, пропитывая заголовки чёрной жидкостью. Лиана не смотрела. Она уже шла в гостиную, где мать складывала бельё.              Мать не сказала ни слова. Она посмотрела на дочь — и в её глазах было не осуждение, не страх, а… облегчение. Словно она ждала этого мгновения годами. Словно смерть от руки той, кого родила, была единственным освобождением, которое ей оставалось.              — Прости, — прошептала Лиана. — Авада Кедавра.              Мать упала навзничь, и её руки, всё ещё сжимавшие льняную простыню, безвольно раскинулись в стороны. Простыня упала на пол, закрывая лицо. Ни звука, ни крика — только глухой стук тела об пол.              Брат был в своей комнате. Он слышал этот стук — и шаги Лианы по лестнице. Когда она открыла дверь, он стоял у окна, прижавшись спиной к стеклу, и сжимал в руке старую палочку — подарок отца на одиннадцатилетние, почти бесполезную, без сердцевины, игрушку, а не оружие.              — Сестрёнка? — спросил он. Голос дрожал. — Что случилось? Почему ты…              — Закрой глаза, — сказала она.              — Нет! — Он выставил палочку вперёд, и его рука тряслась так сильно, что дерево стучало по косяку. — Я не дам тебе… я не…              — Авада Кедавра.              Он упал на колени, потом на пол, и его глаза остались открытыми — голубыми, как небо над тем домом, где они когда-то играли в саду. Лиана закрыла их ладонью. Кожа была ещё тёплой.              Внизу, в подвале, где прятались домашние эльфы, она нашла двух. Старую женщину-эльфа, которая растила ещё её прадеда, и её дочку — молодую, с огромными испуганными глазами. Они стояли у старого сундука, прижимаясь друг к другу, и дрожали.              — Пожалуйста, — прошептала старшая. — Пожалуйста, не убивайте малютку. Она ничего не сделала…              — Она сделала, — сказала Лиана. — Она защищала их. Это предательство.              Старшая эльфиха закрыла дочь собой. Лиана подняла палочку. Она не колебалась. Она уже перестала колебаться три минуты назад, когда зелёный свет впервые сорвался с её пальцев.              Два зелёных всполоха. Два тела на пыльном полу. Одна рука, всё ещё сжимавшая маленькую, детскую ладошку.              Лиана вышла из дома, не оглядываясь. Она знала, что в доме больше никого не осталось. Только запах смерти и неподвижные фигуры, которые ещё минуту назад были людьми.              Она вышла во двор, подняла палочку и прошептала: «Инсендио».              Огонь вырвался из кончика, лизнул сухую траву, взобрался на стены. Дом загорелся быстро — старая древесина, пропитанная годами солнца и дождей, вспыхнула, как спичка. Чёрный дым поднялся к небу, смешиваясь с облаками, и через полчаса от дома остались только обгоревшие камни и пепел, в котором Лиана разглядела обрывок белой розы.              Она стояла на коленях среди этого пепла, и в руке у неё был порт-ключ — старое перо, которое Снейп дал ей на случай экстренной эвакуации. Она сжала его, почувствовала знакомый рывок в животе, и мир закружился, размазался в цвета, а когда он снова обрёл очертания, она стояла на пороге комнаты Блейза Забини.              Блейз был там. Он всегда был там, когда она возвращалась с заданий — ждал с зельями, бинтами и тихим, безмолвным пониманием. Но в этот раз она не была ранена физически. Она была разбита изнутри.              — Лия? — Он вскочил с кресла, подбежал к ней. — Что случилось? Ты вся в пепле и саже… Боже, Лия, что произошло?              Она не ответила. Стояла посреди комнаты, невидящими глазами глядя сквозь него, и вдруг её лицо исказилось — не гримасой боли, а чем-то похожим на трещину в старой стене, которая наконец не выдержала. Из глаз потекло — не слёзы даже, а что-то солёное и горячее, что копилось годами глубоко внутри, под слоями пепла, крови и молчания. Не было всхлипов, не было дрожи — только эти тихие, беззвучные ручейки, которые прокладывали себе путь сквозь сажу на её щеках, оставляя за собой чистые, бледные полосы. Тело плакало. Сама она была где-то далеко — в том доме, который сгорел дотла, или ещё дальше, там, где боль не имеет имени.              — Лия, — Блейз обхватил её за плечи, заглянул в глаза. — Лия, посмотри на меня. Ты здесь. Ты в безопасности.              — Их больше нет, — прошептала она. — Я убила их. Всех. Это заняло меньше четырех минут.              Блейз побледнел. Он знал, что это может случиться. Снейп предупреждал его: Лорд готовит Лиане первое испытание. Но он не думал, что это будет так скоро. И так жестоко.              — Ты сделала то, что должна была, — сказал он, хотя слова были пустыми. — Ты выжила.              — Зачем? — Она подняла на него глаза — пустые, красные, с размазанными по щекам слезами и серыми разводами пепла. — Зачем мне выживать, если внутри уже ничего не осталось?              — Осталось. — Он прижал её к себе, и его рубашка сразу впитала запах гари. — Ты осталась. Ты всегда остаёшься.              Она рухнула в его объятия, и тогда — впервые за всё время — её тело сломалось. Не она — тело. Плечи затряслись, из горла вырвался звук, похожий на звериный вой, и слёзы хлынули рекой. Она билась в его руках, не контролируя себя, не сдерживаясь. Она кричала — не слова, просто боль, выплеснутая наружу. Блейз держал её, не отпускал, гладил по голове, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее.              — Я убью его, — прошептала она сквозь рыдания, когда крик иссяк. — Я убью Тёмного Лорда. Клянусь. Клянусь всем, что у меня осталось.              — Я знаю, — сказал Блейз. — Я помогу тебе.              Она подняла голову, посмотрела на него — и в её глазах, сквозь слёзы, загорелся тот самый огонь, который Блейз видел потом много раз. Огонь ненависти. Огонь мести. Огонь, который не гас даже в самые тёмные ночи.              — Если я когда-нибудь забуду, напомни, — сказала она. — Напомни, ради чего я живу.              — Не забудешь, — ответил Блейз. — Такое не забывается.              Та ночь стала переломной. Лиана выплакала всё, что копилось годами, и наутро проснулась с сухими глазами. С тех пор она не плакала. Никогда.              Воспоминание отпустило её так же внезапно, как и накрыло.              Лиана выхватила палочку. Движение было резким, почти неосознанным — рука сама потянулась к дереву, пальцы сжали граб с такой силой, что костяшки побелели. Палочка была горячей — всегда становилась горячей перед тем, как готовилась убивать. Но сейчас убивать было некого. Кроме себя.              — Протего Тоталум! — крикнула она, и из кончика палочки вырвалась серебристая волна.              Она накрыла комнату полупрозрачным куполом — невидимым, но осязаемым, как стена из застывшего воздуха. Купол опустился до самого пола, запечатал щели под дверью, заблокировал окна. Внутри не осталось ничего, кроме неё, кроме платья, кроме мебели и кроме той тьмы, которую она носила в себе.              Никто не услышит. Никто не увидит. Никто не придёт.              Она могла позволить себе всё.              — Бомбардо!              Крик. Не заклинание — крик. В нём было семь лет молчания, семь лет боли, которую она запихивала в дальний угол сознания, семь лет улыбок, натянутых как маска, семь лет «да, мой Лорд» и «слушаюсь, мой Лорд».              Алый луч ударил в стену — не в ту, что вела в коридор, а в противоположную, глухую, где висели только портреты её предков. Портрет прабабки, которая и знать не знала, что её внучка станет Пожирателем смерти, вздрогнул, накренился и упал со стены. Стекло треснуло, рама раскололась, и прабабка — нарисованная, безмолвная — исчезла под обломками.              Это было начало.              Лиана схватила со столика хрустальный флакон — пустой, от вчерашнего зелья, — и швырнула его в стену. Стекло разлетелось тысячей осколков, каждый из которых сверкнул в свете камина, как маленькая звезда, и в этом звоне, в этом хрустальном дожде было что-то освобождающее. Звук разбитого стекла — один из немногих звуков, которые она любила. Он означал, что что-то кончилось. Безвозвратно.              — Конфринго!              Взрыв разметал подушки на кровати. Белое платье взлетело в воздух — на секунду оно повисло, расправив рукава, как призрак, как насмешка над ней самой, — а потом упало на пол, перепачканное пеплом из камина. Пепел был серым, мелким, въедливым — он покрыл шёлк тонкой пылью, впитался в ткань, и теперь даже самое сильное заклинание очистки не смогло бы вернуть платью первозданную белизну.              Хорошо.              Лиана схватила платье дрожащими руками. Свой саван. Свою клетку. Свою смерть в белом шёлке. Она рвала ткань — слышала, как трещит шёлк, как лопаются швы, как нити, скреплявшие кружевную отделку, разлетаются в разные стороны. В этом треске, в этом разрушении была единственная правда, которую она могла себе позволить.              — Ненавижу! — кричала она, разрывая подол. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!              С каждым «ненавижу» она вкладывала в голос всё, что накопилось. Ненависть к Волдеморту, который сделал её своей пешкой. Ненависть к отцу, который продал её за место при дворе. Ненависть к матери, которая умерла от её руки. Ненависть к себе — за то, что выжила, за то, что согласилась, за то, что не сбежала, когда была возможность.              Фату — белую, длинную, воздушную, как паутина, — она отбросила в сторону. Ткань взметнулась в воздухе, описала дугу и упала в камин. Уголёк, который всё ещё тлел среди серого пепла, лизнул край фаты. Тонкий запах гари — палёного шёлка, палёных надежд — смешался с запахом пота и крови. Огонь занялся быстро — фата вспыхнула, как сухая трава, и через секунду от неё осталась только горстка чёрного пепла, смешанного с расплавленными остатками кружев.              — Деструктум! — Кресло у окна разлетелось в щепки. Обивка — тёмно-зелёный бархат — порвалась, и из неё повалила пыль. Старая пыль, которая копилась десятилетиями, пока никто не трогал эту мебель. Теперь она поднялась облаком, осела на волосах, на лице, на мокрой рубашке.              — Фульгура! — Молния ударила в зеркало — то самое, маленькое, с туалетного столика. Оно не разбилось. Оно покрылось паутиной трещин — тонких, серебристых, похожих на следы от заклинаний на старых стенах Хогвартса. Но не разбилось. И это было хуже, чем если бы оно рассыпалось вдребезги. Потому что в треснутом зеркале она видела себя — разбитую, искажённую, разделённую на сотню осколков, каждый из которых кривил её лицо в страдании.              Лиана рухнула на колени.              Колени ударились о паркет — больно, но эта боль была ничем по сравнению с той, что рвала грудь изнутри. Она била кулаками по полу — по холодному, тёмному паркету, на котором оставались кровавые отпечатки её костяшек. Не чувствовала боли. Или чувствовала, но эта боль была хорошей — чистой, настоящей, не такой, как та, грязная, липкая, что жила в ней последние пять лет.              Пол был сделан из дуба — старого, твёрдого, как кость. Паркетные плитки были уложены в ёлочку, и каждая следующая встречала её кулаки с глухим, упрямым стуком. Она била до тех пор, пока костяшки не покрылись кровью, пока в паркете не появились вмятины, пока руки не онемели.              — За что? — прошептала она в пустоту.              Никто не ответил. Даже портреты молчали — те, что уцелели, попрятались в свои рамы, закрыли глаза, притворились мёртвыми. Никто не хотел смотреть на это. Никто не хотел слышать этот голос — сломанный, хриплый, похожий на вой.              Где-то внутри, в глубине разбитой груди, что-то умерло. Надежда. Или страх. Или последний кусочек той девочки, которой она была до того, как Волдеморт выбрал её своей правой рукой. Той девочки, которая смеялась над шутками Блейза в гостиной Слизерина, которая читала книжки под одеялом с фонариком, потому что комендантский час уже наступил, а ей хотелось узнать, чем закончится глава. Той девочки, которая верила, что у неё будет выбор.              Она умерла. Здесь и сейчас. На паркете, среди осколков, клочьев шёлка и обломков дерева.              Лиана подняла голову.              Платье — то, что осталось от платья, — висело клочьями на её плечах. Шёлк был порван, запачкан пеплом и кровью, бесполезен. Она содрала остатки ткани с себя — резко, грубо, не обращая внимания на то, как рвутся нитки, как царапают кожу.              — Ступефай! — крикнула она в потолок. Красный луч ударил в лепнину, отколол кусок штукатурки, и на пол посыпалась белая пыль.              — Инсендио! — Огонь лизнул портьеры, но они были пропитаны защитными заклинаниями и не загорелись. Только запахло палёной шерстью.              — Редуцио! — Комод разлетелся на части. Ящики выпали, из них посыпались вещи — бельё, чулки, перчатки. Всё белое. Всё свадебное. Всё чужое.              Она не знала, сколько это продолжалось. Минуту? Час? Вечность?              Время потеряло смысл. Существовали только заклинания, срывающиеся с губ одно за другим, только взрывы, только звон бьющегося стекла, только треск рвущейся ткани. Её мир сузился до размеров этой комнаты — и в этом маленьком мире она была богом и разрушителем одновременно.              Когда магия кончилась, она упала.              Не села — упала. Колени подкосились, и она рухнула на пол, на колени, на разбитые колени, не чувствуя боли. Вдох — хриплый, с присвистом. Выдох — скулёж, похожий на звериный. Она обхватила себя руками — за плечи, за предплечья, сжала так сильно, что ногти впились в кожу. Трясло. Всё тело трясло, как в лихорадке, как в приступе магической ломки, когда резерв пуст, а тело требует ещё, ещё, ещё.              — Тили, — прошептала она. — Пожалуйста…              Но эльф не пришёл. Потому что она не позвала — не смогла. Голос отказал, превратившись в хрип, в беззвучное шевеление губ.              Она лежала на полу, среди обломков своей жизни, и смотрела в потолок. Там, на лепнине, ангелы с трубами парили над облаками — довольные, безмятежные, белые. Их нарисовали ещё в семнадцатом веке, когда Малфои верили в Бога и заказывали итальянских мастеров. Ангелы улыбались. Ангелам было всё равно.              Лиана закрыла глаза.              Тьма.              Не та тьма, что приходит со смертью, и не та, что живёт в углах забытых комнат. Тьма внутри — глубокая, тёплая, притягательная. Она обещала покой. Она обещала забытьё. Она говорила: «Ложись, девочка. Остановись. Тебе не нужно больше бороться».              — Нет, — прошептала Лиана.              Она открыла глаза. Села. Поднялась на ноги, опираясь на остатки комода, на стену, на всё, что попадалось под руку. Встала. Шатнулась, но устояла.              Вся комната была в руинах. Кровать — та, что ещё минуту назад была символом холодной элегантности, — теперь стояла на боку, матрас сполз на пол, простыни свисали, как языки. Портьеры были сорваны, карниз согнут, лампа разбита. Осколки стекла хрустели под ногами. Свадебное платье — или то, что от него осталось, — лежало в камине, догорая в пепле.              Но зеркало — то, маленькое, с туалетного столика, — всё ещё лежало на столе. Треснутое, искажённое, но целое.              Лиана подошла к нему. Посмотрела на себя в трещинах. На разбитые костяшки, на окровавленную рубашку, на спутанные волосы, на чёрные круги под глазами. На пустоту во взгляде.              Она усмехнулась. Криво, горько, с надрывом.              — Красивая невеста, — сказала она себе. — Тёмный Лорд будет доволен.              Затем она развернулась и, хромая, пошла в ванную.              Ванная была большой, мраморной, холодной.              Белый мрамор с серыми прожилками — дорогой, итальянский, вечный. Он не впитывал тепло, не запоминал прикосновений. Сколько Лиана ни мылась здесь, сколько ни стояла босиком на этих плитах, они всегда оставались ледяными — как совесть Малфоев, как сердце Волдеморта.              Ванна стояла на львиных лапах — чугунная, глубокая, способная вместить двух человек. Серебряные краны, из которых текла вода, подогретая магией до нужной температуры. Зеркало над раковиной — огромное, овальное, в тяжёлой серебряной раме, с выгравированными змеями, которые обвивали край, как живые.              Лиана включила воду. Горячую. Почти обжигающую. Пар поднялся к потолку, заклубился, затянул зеркало белой пеленой. Она не стала ждать, пока ванна наполнится, — скинула остатки рубашки, стянула бельё и шагнула внутрь.              Вода сомкнулась над ней. Горячая, как та кровь, что была на её руках семь лет назад.              Она опустилась на дно — не села, а именно опустилась, позволив телу погрузиться по шею. Руки вытянула вдоль бортиков, голову откинула назад, закрыла глаза. Пар оседал на лице, на губах, на веках. Вода пахла медью и чем-то сладковатым — ароматическое масло, которое Тили добавлял по привычке, не спрашивая.              Она лежала неподвижно. Дышала — поверхностно, экономно, потому что рёбра болели. Слушала, как капает вода из крана — кап, кап, кап, как метроном, как счётчик времени, которое утекает сквозь пальцы.              Мысли не шли. Они застревали где-то в середине пути, путались, теряли направление. Лиана не пыталась их упорядочить. Просто лежала и смотрела в потолок — там, в ванной, не было звёзд, только белая плитка, стыки, маленькая трещинка в левом углу, похожая на молнию.              А потом она нырнула.              Не задумываясь, не готовясь, не задерживая дыхание — просто скользнула под воду, как падающая звезда, которая решила погаснуть на дне. Горячая вода сомкнулась над головой, и мир исчез. Не стало ни капающего крана, ни боли в рёбрах, ни воспоминаний, которые жгли изнутри. Только глубокая, давящая тишина и мягкий красноватый свет сквозь сомкнутые веки. Волосы поплыли вокруг лица, как чёрные водоросли, и Лиана позволила себе на секунду — всего на одну — поверить, что можно остаться здесь навсегда. Что не нужно выныривать.              Но лёгкие начали гореть. Тело, привыкшее выживать, требовало воздуха. Инстинкт оказался сильнее желания умереть.              Она вынырнула. Сделала глубокий вдох — рёбра отозвались тупой болью — и откашлялась. Вода попала в нос, в горло, и она закашлялась — хрипло, лающе, с привкусом крови.              Стянула мокрые волосы с лица, откинула их назад. Взяла мыло — лавандовое, в серебряной мыльнице, подарок Нарциссы Малфой на прошлое Рождество. Запах лаванды всегда напоминал ей о доме — не о том, который она сожгла, а о том, которого у неё никогда не было. О домах с садами, о матерях, которые пахнут цветами, о спокойных вечерах перед камином.              Она начала оттирать себя. Жёсткой губкой, без жалости. Сдирала кровь, пот, грязь, пепел. Кожа краснела, покрывалась мелкими царапинами, но вместе с грязью уходило и напряжение. Немного. Совсем немного. Как будто она пыталась смыть с себя не только следы боя, но и следы последних пяти лет.              Вода в ванне стала мутной — розоватой от крови, серой от пепла, коричневой от старой грязи. Лиана открыла слив, подождала, пока вода уйдёт, и включила душ — прямо над собой, стоя, под холодными струями.              Холод обжёг лицо, плечи, грудь. Она стояла, подняв лицо к воде, и позволяла ей течь по щекам, смешиваясь с влагой, которая не была слезами.              Через пять минут, когда кожа покраснела, а зубы начали выбивать дробь, она выключила воду. Накинула халат — махровый, тёплый, единственную мягкую вещь в этом доме. Халат пах ею — горькими духами, полынью и табаком. В этом запахе было что-то родное, единственное, что осталось от неё настоящей.              Она подошла к зеркалу.              Пар осел на стекле тонкой пеленой, и её отражение было размытым, призрачным. Лиана провела рукой по зеркалу, стирая влагу.              И увидела себя.              Не ту, которую она знала по утрам — собранную, холодную, готовую к бою. Другую. Осунувшееся лицо, заострившиеся скулы, чёрные круги под глазами — такие глубокие, будто она не спала неделю. Кожа бледная, почти прозрачная, с синевой под глазами и на висках. Шрам от виска до скулы — розовый, ещё свежий, с неровными краями — делал её похожей на раненого зверя, который всё ещё жив, но уже не надеется на спасение.              И глаза.              Глаза были пустыми.              Та пустота, которую она видела в зеркале гостиной Малфоев, вернулась. Но теперь она была глубже. В ней не было даже боли — только тишина. Тишина и холод, как в могиле, из которой вынули тело.              Кто она? Оружие? Невеста? Мор? Женщина, которую никто никогда не полюбит? Женщина, которая никого никогда не полюбит?              Рука сжалась в кулак сама собой. Мышцы напряглись, и боль в разбитых костяшках — тупая, ноющая — напомнила ей, что она ещё жива.              Она ударила по зеркалу.              Первый удар пришёлся в центр — кулак, костяшки. Зеркало не разбилось — только треснуло ещё сильнее, добавив к старой паутине новых линий.              Второй удар — туда же. Стекло подалась, но не сдалось.              Третий — в угол, где трещины расходились звёздочкой.              Зеркало не выдержало.              Оно разлетелось — не на крупные осколки, как от заклинания, а на тысячи мельчайших частиц, на стеклянную пыль, которая повисла в воздухе сверкающим облаком. Рама осталась висеть на стене — пустая, серебряная, со змеями, которые теперь казались насмешкой.              Лиана смотрела на осколки. На своё отражение — нет, не отражение, а то, что от него осталось: сотни крошечных лиц, искажённых, кричащих, плачущих. Каждый осколок показывал её другой — но все они были настоящими.              Она стояла перед пустой рамой, мокрая, босиком, с окровавленными пальцами, и в голове было пусто. Абсолютно, беспросветно пусто. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Только тупая, гудящая усталость.              А потом она услышала шаги.              Лёгкие, почти бесшумные. Она узнала бы их из тысячи — мягкое ступание, привычка целителя не тревожить раненых лишним шумом. Шаги приближались. Она не обернулась. Не могла. Тело не слушалось, застыв в оцепенении.              — Лия, — голос Блейза был тихим. Спокойным. Без паники, без крика — просто ровные, размеренные слова, которые пробились сквозь пустоту.              Она вздрогнула. Всё тело — от макушки до пят — пронзила судорога. Плечи напряглись, пальцы вцепились в край раковины. И потом — странное, необъяснимое: внутри неё что-то разжалось.              Словно пружина, которую сжимали пять лет, вдруг лопнула. Словно стена, которую она возводила кирпичик за кирпичиком после смерти семьи, рухнула в одно мгновение.              Она почувствовала это — чувство безопасности.              Оно пришло неожиданно, остро, до боли в груди. Блейз. Рядом. Не враг. Не тот, кто предаст. Не тот, кто прикажет убивать. Тот, кто придёт ночью, если она позовёт. Тот, кто зашивал её раны и молчал, когда она кричала во сне. Тот, кто держал её в ту ночь, когда она выплакала все слёзы.              Она медленно повернула голову. Увидела его — смуглого, высокого, в простой чёрной рубашке с расстёгнутым воротом, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая смуглые, сильные предплечья. Поверх рубашки — тёмно-серая жилетка из тонкой шерсти, без пуговиц, скорее декоративная, чем согревающая. Брюки — чёрные, узкие, без единой складки, заправлены в невысокие ботинки из мягкой чёрной кожи, почти бесшумные на мраморном полу. Вся его одежда была дорогой, но не кричащей — той, что носят те, кому не нужно ничего доказывать. Ни мантии, ни знаков отличия — только спокойная, уверенная элегантность человека, который привык находиться в тени, но при этом всегда быть готовым к бою. Его лицо было бесстрастным, но в глазах — тревога, боль, нежность.              — Блейз… — прошептала она.              И мир поплыл.              Колени подкосились. Она не почувствовала удара об пол — только сильные руки, подхватившие её в последний момент. Блейз успел — прыгнул вперёд, поймал её за плечи, прижал к себе. Лиана обмякла, голова упала ему на грудь, дыхание стало ровным, но прерывистым. Глаза закрылись.              — Ш-ш-ш, — прошептал Блейз, прижимая её к себе. — Я здесь. Ты в безопасности. Я здесь.              Но в следующие пару секунд он почувствовал, как её магия — дикая, хаотичная, неконтролируемая — вырвалась наружу.              Воздух в комнате сгустился, заискрил. Тени на стенах затанцевали, как бешеные, и холодный ветер, которого не могло быть в закрытом помещении, пронёсся от одного угла к другому. Пол под ногами завибрировал, трещины на стенах поползли дальше, и где-то внизу, в гостиной, со звоном лопнул хрустальный бокал.              — Держи её! — крикнул Блейз кому-то, хотя не видел никого. — Её магия бьёт фонтаном!