Blood & Silk

      За полминуты до того, как тишину Малфой-мэнора разорвал первый крик чужой агонии, Драко Малфой сидел у окна в своей спальне и смотрел на луну.         Он не спал — не мог. Мысли о завтрашней церемонии, о девушке, которую ему предстояло назвать женой, ползали по сознанию, как мокрицы по старому камню. Луна висела низко, её холодный свет падал на подоконник, выбеливая мрамор, и Драко смотрел на этот свет, пытаясь найти в нём хоть какое-то подобие покоя. Не находил. В стекле отражалось его лицо — бледное, с тенями под глазами, с заострившимися скулами, которые делали его похожим на отца. Но в глазах была не холодная расчётливость Люциуса, а что-то другое: усталость, которую он тщательно прятал даже от себя.         Он думал о ней. О её веснушках, которые так не вязались с её пустыми глазами. О её дрожащих руках, когда она вынимала сигарету из портсигара. О её шрамах — старых и свежих, которые она носила, как воин носит боевые отметины. Он ненавидел её ещё утром. Теперь… теперь он не знал, что чувствует. Только странное, тянущее беспокойство, которое не отпускало.         А потом случилось это.         Острое, ледяное чувство — не боль, а предупреждение — впилось под рёбра, заставило сердце пропустить удар. Что-то было не так. Воздух в комнате стал плотнее, тяжелее, будто кто-то невидимый сжал его в огромном кулаке. Тени на стенах дрогнули и поползли, как живые, искажая очертания мебели, превращая знакомую спальню в чужой, враждебный лабиринт. Драко почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом — древний, животный страх, который не обмануть магией.         А потом пришла волна. Магическая. Чужая, дикая, неконтролируемая — она прокатилась по особняку, заставив стены мелко дрожать, а хрустальные подвески люстры звенеть, будто по ним ударили невидимой рукой. Где-то внизу, в гостиной, со звоном лопнул бокал — предупреждение, которое никто не услышал. За ним — второй, третий. Хрустальный дождь, который никто не увидел.         Парень вскочил, даже не задумываясь. Палочка, лежавшая на подоконнике, сама прыгнула в ладонь — так бывает только в моменты настоящей опасности, когда тело опережает разум. Он уже был у двери, когда до него дошло: магия шла из самого дома. Оттуда, где девчонка должна была спать. Оттуда, где её лицо с веснушками и пустыми глазами в последний раз мелькнуло перед тем, как дверь за ней закрылась.         Он вылетел в коридор — и на пороге своей комнаты столкнулся с Ноттом.         Тот тоже был на ногах. Бледный, взъерошенный, в одной рубашке, наспех накинутой поверх брюк. Расширенные зрачки — как у человека, которого разбудили не звоном, а древним, инстинктивным ужасом. Он сжимал палочку так, будто от этого зависела его жизнь, и в воздухе вокруг него ещё вибрировали остатки чужой магии — он только что вышел из зоны её воздействия. На его лбу выступила испарина, и даже в тусклом свете свечей блондин видел, как дрожат его пальцы.         — Ты чувствуешь? — спросил Тео, и его голос был низким, напряжённым, с хрипотцой, как у зверя, почуявшего пожар. Он не спрашивал «что» — он спрашивал «ты тоже?».         — Да, — ответил Драко, и это одно слово вместило всё.         Они оба знали, о ком речь. Магия била оттуда, где находилась она, — приглушённая толстыми стенами, но от того не менее страшная. Она была похожа на вспышки далёкой грозы — сначала едва уловимые, будто кто-то водил смычком по нервам, потом всё более отчётливые, пока воздух в коридоре не начал вибрировать в такт чужой агонии. Драко чувствовал, как эта вибрация отдаётся в костях, как её магия — неспокойная, рваная, почти мёртвая в своей ярости — накрывает особняк, заставляя портреты предков вздрагивать в рамах.         Старый граф Малфой, тот самый, что с хищным лицом, приоткрыл один глаз и прошипел: «Что за… магия? Кто посмел?» Его жена, графиня в чёрном бархате, зашевелилась, заохала, прижимая горностая к груди, и её дыхание выходило за пределы рамы тонкой струйкой заиндевевшего воздуха. Другие портреты — чопорные, с холодными глазами — тоже начали просыпаться, и их шёпот сливался в нестройный, тревожный хор. Но блондин не обратил на них внимания. Он уже бежал.         Они рванули вперёд — не сговариваясь, не обсуждая, просто повинуясь инстинкту, который кричал: надо успеть, успокоить, защитить.          Оба перепрыгивали через ступени, толкали тяжёлые двери, и портреты шипели им вслед, проклиная бесцеремонность молодых. В воздухе пахло озоном и чем-то сладковато-гнилостным — запахом магии, которая перестала подчиняться хозяйке и теперь искала жертву. Коридор, ведущий к её крылу, был длинным и тёмным. Свечи в канделябрах дрожали, их пламя клонилось к одному источнику — туда, откуда исходила магия. С каждой секундой она становилась сильнее, ощутимее. Драко чувствовал её вкус на языке: металл и горечь увядающих цветов. Тео, бежавший рядом, не отставал; его босые ступни гулко стучали по мраморным плитам, и этот звук смешивался с ударами собственного сердца Малфоя.         Когда они ворвались в её спальню, первое, что бросилось в глаза — разрушение. Не просто беспорядок — уничтожение. Словно через комнату прошёлся ураган, оставив после себя только обломки. Стулья в щепках, портьеры сорваны с карниза и валяются на полу, кровать стоит на боку, матрас сполз, простыни свисают, как языки мёртвых. На стенах — глубокие борозды, словно кто-то провёл по штукатурке когтями, и из трещин сочилась какая-то тёмная, маслянистая субстанция, похожая на смолу. Воздух был плотным, наэлектризованным, волосы вставали дыбом, и на коже выступали мурашки — не от холода, от первобытного ужаса.         Посреди этого хаоса, на коленях, Блейз Забини прижимал к себе обмякшее тело Лии. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но руки держали её крепко, не отпуская. Рубашка Блейза была изодрана — он не обращал на это внимания. Из её тела вырывались чёрные, пульсирующие нити — магия, ставшая оружием против самой себя, — и бились о стены, как обезумевшие змеи. Каждая нить оставляла после себя след — тонкую, светящуюся красным царапину, которая долго не затягивалась. В воздухе стоял запах горелой плоти, смешанный с медным привкусом крови.         Малфой замер в дверях ванной — оттуда доносились самые сильные всплески. Его серые глаза расширились, когда он увидел её в руках Блейза: раненое лицо с неестественной бледностью — такая, что кожа казалась почти прозрачной, с синеватыми прожилками под глазами и на висках. Её губы были потрескавшимися, и в уголках засохла кровь. Она выглядела так, будто её вытащили из могилы за секунду до того, как земля сомкнулась окончательно.         Тео встал рядом, его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но пальцы, сжимавшие палочку, дрожали. Он перевёл взгляд с разорённой комнаты на Лиану, потом на Блейза. В его тёмных глазах промелькнуло что-то, чего Драко никогда не видел: не жалость — жалость была бы оскорблением, а что-то более глубокое, похожее на узнавание. Теодор тоже знал, что такое быть сломанным изнутри.         — Что с ней? — спросил блондин, делая шаг вперёд. Голос его был резче, чем он хотел, но страх придавал словам остроту.         — Магический блять срыв! — Блейз с трудом удерживал Лиану, её тело выгибалось, пальцы судорожно сжимались и разжимались. — Она истощена, не принимала стабилизаторы последние дни, и воспоминания… — Он запнулся, перевёл дыхание, и в его глазах сверкнула ярость — не на неё, на себя. — Магия не выдержала.         — Что делать? — Голос Тео был слишком низким, но в нём звучала тревога, которую он не пытался скрыть. Он опустился на корточки рядом с мулатом, положил свободную руку на её плечо — не на само тело, а рядом, будто боялся причинить лишнюю боль. Его пальцы дрожали, но он не убирал их.         — Малфой, зови Лорда! Немедленно!» — Блейз поднял на них глаза. В них не было паники — только холодная, стальная решимость человека, который видел смерть и знает, что сейчас она стоит на пороге. — Только он может успокоить её. Его магия связана с её меткой. Быстро!         Драко и Тео переглянулись. В их взглядах проскочило что-то, чего не было ещё час назад: общая цель. Общий страх. И странное, непривычное чувство ответственности за эту девушку, которую они ещё вчера считали врагом. Словно невидимая нить — не та, что появится завтра во время ритуала, а другая, более хрупкая — протянулась между ними.         — Сейчас, — произнес Драко, уже разворачиваясь. — Тео, останься, помоги Забини.         — Уже, — ответил брюнет, не глядя на него. Он опустился на колени рядом с ней, схватил её за руку — бледную, исцарапанную ладонь с розовеющими шрамами на костяшках — и сжал так сильно, что костяшки его собственных пальцев побелели. — Дыши, — приказал он ей, хотя она была без сознания. — Эй, чокнутая, слышишь? Вдохни это блядский воздух и не смей умирать».         Малфой вышел из ванной, но он не направился к камину — он знал, что летучая сеть слишком медленна для такого случая. Он поднял левую руку, туда, где под тканью рубашки горела Тёмная метка. Она пульсировала в такт его сердцу — и в такт магии Лианы, которая содрогалась в конвульсиях, передавая свои удары по невидимой связи, которую он даже не подозревал. Её боль отдавалась в его собственной груди — не физически, а как-то иначе, глубже.         Он коснулся метки пальцами, концентрируя в ней свою волю. Метка была горячей — нестерпимо горячей, словно кто-то прижигал кожу раскалённым железом. Но он не отдёрнул руку. —Мой Лорд, — мысленно произнёс он, зная, что Волдеморт услышит. — девчонка… её магия вышла из-под контроля.          Метка дёрнулась — не больно, но настойчиво, как подтверждение. Волдеморт услышал. Драко почувствовал это всем телом: холодную, чужую волю, которая на секунду коснулась его сознания, просканировала его страх, его отчаяние, его странную привязанность к этой девушке, и тут же отпустила, оставив после себя чувство опустошения, будто кто-то выскреб ложкой дно его души.         Он вернулся в ванную. Тео и Блейз сидели на полу, прижимая её, чёрные нити магии хлестали по стенам, оставляя новые борозды. Воздух был плотным, как перед грозой. В углу, стоял Тили — эльф дрожал, его глаза были огромными, полными ужаса, и он беззвучно плакал, не решаясь войти.         — Он идёт, — произнес блондин, и в его голосе прозвучала надежда, которой он сам не ожидал.         Тёмный Лорд не заставил себя ждать. Он появился не из камина и не с хлопком аппарации — он просто возник, соткавшись из воздуха, как призрак, который перестал играть в прятки. Сначала обозначился смутный силуэт — высокая, прямая фигура, чёрный шлейф мантии, который ещё не полностью материализовался, но уже отбрасывал тени на стены. Потом воздух сгустился, задрожал, и из этой дрожи, как из кокона, вышел человек.         Мужчина лет сорока, не больше. Высокий — под метр девяносто, с широкими плечами и узкими бёдрами. Длинные, прямые тёмные волосы, зачёсанные назад и падающие на воротник мантии тяжёлыми, маслянистыми прядями. Лоб высокий, чистый — ни одной морщины, словно время не смело коснуться этой кожи. Скулы острые, почти режущие, скулы, под которыми залегали глубокие тени. Нос прямой, с тонкой переносицей и чуть раздувающимися ноздрями — как у змеи, когда она принюхивается к добыче.       Губы тонкие, бескровные, сжатые в ровную линию, которая изредка изгибалась в полуулыбке — не доброй, не злой, а какой-то потусторонней, будто он знал то, что не дано знать живым.         Кожа смуглая, но неестественно бледная под этим оттенком — как у человека, который не видел солнечного света годами. Не восковая, не серая, а скорее пергаментная, с лёгким желтоватым отливом, который становился заметным только под определённым углом свечей. На висках и на шее проступали тонкие, едва уловимые вены — не синие, не фиолетовые, а тёмно-красные, почти чёрные, пульсирующие в такт сердцу. Они были похожи на трещины на старой фреске, на карту подземной реки, которая питала его магию.         На нём была длинная чёрная мантия — не парадная, с золотой вышивкой, которую он надевал на собрания Пожирателей, а простая, почти аскетичная, из тяжёлого шёлка, который не блестел, а впитывал свет. Мантия доходила до пола, скрывая ноги, но, когда он двигался, из-под подола на секунду показывались носки высоких чёрных ботинок из мягкой кожи — бесшумных, как лапы кошки. Рукава были длинными, широкими, и из них время от времени выглядывали длинные, тонкие пальцы с идеально остриженными ногтями — без колец, без украшений, только палочка из чёрного дерева, которую он держал с расслабленной грацией музыканта, держащего смычок.         Обычный человек — если бы не глаза.         Глаза остались змеиными. Вертикальные зрачки, узкие, как лезвие ножа, разрезали радужку надвое. Радужка была цвета запёкшейся крови — не ярко-красная, не алая, а тёмная, вишнёвая, с коричневатым отливом, как у хищника. Они светились изнутри — не лампой, а углём, который тлеет под пеплом. И когда этот взгляд падал на человека, тот чувствовал, как его собственная магия сжимается в комок, как зверь, почуявший более сильного противника. Глаза не моргали, или моргали так редко, что это казалось бесконечностью. В их глубине отражались свечи — но не жёлтым, а холодным, мертвенным светом, который не грел, а только подчёркивал пустоту.         Эти глаза смотрели из почти красивого человеческого лица — с правильными чертами, с гладкой кожей, с чувственным ртом — и от этого контраста кровь стыла в жилах. Потому что это лицо могло бы принадлежать античной статуе, если бы не глаза. Если бы не что-то скользкое, змеиное, что таилось в каждом жесте, в каждом повороте головы. Движения его были плавными, почти ленивыми, но в этой лени чувствовалась сдержанная сила — как у удава, который не торопится, потому что уверен, что добыча никуда не денется.         Тишина, которая наступила с его приходом, была не просто отсутствием звука — она была весомой, давящей, как крышка гроба. Портреты замерли, даже не дыша. Свечи перестали трещать. Воздух в ванной стал густым, как патока, и каждое движение требовало усилий. В комнате запахло серой и горьким миндалём — запахом цианида, который использовали для убийств маглы. Но был и другой оттенок: старые книги, пыль, ладан, и что-то сладковато-гнилостное, как от долго стоявших цветов. Это был запах магии — древней, тёмной, голодной магии, которая впиталась в его кожу, волосы, одежду и больше не выветривалась.         Он остановился на пороге, и на секунду показалось, что он колеблется. Но нет — он просто смотрел. Изучал разорённую комнату, трещины на стенах, чёрные нити магии, которые всё ещё вились в воздухе, но уже слабее, словно умирающие змеи. Его лицо не выражало ни гнева, ни удивления — только холодное, хищное любопытство. Как у скульптора, который оценивает глыбу мрамора перед тем, как начать работу.         Потом он шагнул вперёд. И мир изменился.         — Отойдите, — сказал Волдеморт.         Голос был негромким, но в нём звучала такая абсолютная власть, что ни Забини, ни Нотт не посмели возразить. Тео выпустил её руку и отодвинулся, не вставая с колен. Блейз осторожно опустил её на пол и отполз в сторону, его лицо было мокрым от пота, и он тяжело дышал, словно сам только что выдержал пытку. Тили прижался к косяку, не смея дышать.         Реддл опустился на колено перед ней — грациозно, бесшумно, как хищник, который не боится запачкать шкуру. Его длинные белые пальцы легли ей на лоб, и он замер, прислушиваясь к её магии, к её боли, к её тьме. На его лице мелькнуло выражение, которое Малфой никогда не видел: нечто похожее на любопытство, смешанное с одобрением.         Затем Тёмный Лорд начал читать.         Это был древний язык — не тот, на котором говорили даже в Хогвартсе тысячу лет назад, а более старый, первобытный, на котором маги общались с самой магией до того, как научились управлять ею. Слова были гортанными, шипящими, с долгими, тягучими гласными, и каждое из них падало в воздух, как камень в воду, расходясь кругами, которые сжимались вокруг ее тела.         — Sana mens, sana corpus, vinculum magicaefrangitur… — Очисти разум, очисти тело, узы магии разорвись… — переводил про себя Драко, и от этих слов кровь стыла в жилах. — Restauraordinem, impero tibi, sanguis et anima… — Восстанови порядок, приказываю тебе, кровь и душа…         Чёрные нити магии, которые вырывались из неё, дёрнулись, замерли, а потом бросились на Реддла. Это произошло так быстро, что никто не успел прийти на помощь: нити обвили его руки, грудь, шею, пытаясь задушить, разорвать, убить. Магия Лианы — дикая, ослеплённая болью — не узнавала своего повелителя. Она видела в нём угрозу. Она пыталась защитить хозяйку единственным способом, который знала: уничтожить всё, что приближается.         Волдеморт не шелохнулся. Его змеиные глаза сузились, и он продолжил читать, не повышая голоса, но теперь в его словах звучала сталь. Нити зашипели, как змеи, которых прижигают калёным железом. Они дёрнулись, пытаясь отступить, но он не отпускал их — он держал их не руками, а волей. На его бледной коже выступили красные полосы — следы от удушающих нитей, — но он не обратил на них внимания.         Пот катился по его лицу — впервые Драко видел Лорда вспотевшим. Это длилось не секунды — это длилось минуты, и каждая из них растягивалась в вечность.         Реддл читал уже четвёртую минуту, и его голос, усиленный магией, заполнил всю комнату, заставив стены вибрировать, а крошечные трещины в штукатурке расползаться дальше, как паутина под ударами молота. Вода в ванной, до этого стоявшая неподвижно, вдруг взбурлила — чёрные пузыри поднялись с её поверхности, лопаясь с маслянистым звуком, и в воздухе запахло серой и старой кровью. Нити её магии, ослабевшие, но не сломленные, продолжали биться вокруг Лорда, и каждая их попытка дотянуться до его горла разбивалась о невидимый щит, который он выстроил вокруг себя, не отрывая пальцев от её лба.         Но что-то менялось. Тео чувствовал это кожей, каждой клеткой — напряжение в комнате достигало своего пика. Воздух стал таким плотным, что трудно было дышать, а свет свечей дрожал, вытягивался, превращая тени на стенах в длинные, дрожащие пальцы, которые тянулись к лежащей хозяйке, к стоящему на коленях Реддлу, к замершим в ужасе свидетелям.         А потом она открыла глаза.         Это было не пробуждение — это было нечто иное, страшное и прекрасное одновременно. Её глаза, обычно тёмно-карие, почти чёрные, стали абсолютно чёрными — без белков, без радужки, без зрачков. Две бездонные воронки, в которых исчезал даже свет свечей, и когда Драко взглянул в них, ему показалось, что он падает, летит в пустоту, где нет ни времени, ни надежды. И кончики её пальцев — тех самых, которые лежали на холодном мраморном полу, сжимавшие разбитые костяшки, — тоже почернели, словно кто-то окунул их в саму тьму. Тёмный цвет поднимался по рукам, по венам, пульсируя в такт сердцу, и кожа вокруг становилась бледной, почти прозрачной, так что чёрные вены казались картой подземной реки.         Из её рта вырвался звук — не крик, не стон, а низкое, вибрирующее шипение, от которого стены покрылись инеем. Иней пополз по каменной кладке, по зеркалу, по потолку, и свечи, до этого горевшие ровно, погасли — все разом, оставив комнату в мертвенном голубоватом свете, который исходил от самой магии.         Том замер. Его чтение прервалось на полуфразе, и в комнате повисла звенящая тишина — такая глубокая, что Тео слышал, как бьётся его собственное сердце, как капает вода из сломанного крана в ванной, как Тили беззвучно плачет, зажимая рот ладонями.         Она подняла руку.         Движение было медленным, неестественным, словно её тело не слушалось, словно кто-то другой управлял этими тёмными, пульсирующими венами пальцами. Они сомкнулись на горле Реддла с силой, которой не могло быть у девушки в обморочном состоянии. Её пальцы впились в его шею, оставляя глубокие отпечатки на бледной коже. Там выступили багровые пятна.         Красные змеиные глаза встретились с абсолютной чернотой её взгляда.         — Ты… не… властен… — прошептала она, но голос был не её. Он был низким, гортанным, обертонным, будто говорили не одни уста, а сотни — тихие, злые, мёртвые. И в этом голосе Блейз услышал эхо давно ушедших жертв, тех, кого магия впитала в себя за века. — Никто не властен над Смертью.         Волдеморт не отшатнулся. Он даже не попытался освободиться. Вместо этого он улыбнулся — тонко, почти ласково, как учитель, увидевший талантливого ученика, который превзошёл все ожидания. Из его глаз вырвался слабый красный свет, и чёрные нити, сжимавшие его горло, дёрнулись, но не ослабли.         — Вот оно, — прошептал он, и в его голосе звучало восхищение, граничащее с благоговением. — древняя магия рода Дюмортье. Наконец-то ты показываешь своё истинное лицо. Я ждал этого шесть лет, Лиана. Или… кто бы ты ни был сейчас.         Он поднял палочку — движение было резким, почти отчаянным — и продолжил читать, но теперь его слова были подобны ударам хлыста, каждое — сгусток воли, который он вкладывал в заклинание, не жалея сил. Голос его стал громче, властнее, и в комнате начали происходить странные вещи.         Вода в ванной вздыбилась, поднялась мутным фонтаном, смешиваясь с тенями, которые плясали на стенах, и этот фонтан ударил в потолок, разбивая плитку, осыпая их градом осколков. Стены застонали — глубокий, протяжный звук, похожий на стон старого дерева под напором урагана. В комнате столкнулись две магии: нестабильная, дикая, первобытная магия Дюмортье, которая не знала правил и не признавала границ, — и холодная, расчётливая, вековая магия Реддла, отточенная десятилетиями тёмных ритуалов и убийств.         Девушка сжимала его горло, и её черные пальцы оставляли на бледной коже всё более глубокие следы. Реддл не обращал на это внимания — его глаза горели красным, а из-под пальцев, лежащих на лбу Лианы, вырывались серебристые нити, которые пытаясь подчинить, успокоить, усмирить магию.         Но Лиана не сдавалась. Её глаза смотрели в его без страха, без ненависти — только с ледяной решимостью. Её губы шевелились, и из них вырывались слова на том же древнем языке, на котором читал он, но её версия была более дикой, более первобытной, и от этих слов воздух становился холоднее, а иней на стенах — толще.         — *Ex tenebris, ex sanguine, ex dolore — surgam…* — Из тьмы, из крови, из боли — восстану… — прошептала она, и голос эхом разнёсся по комнате, заставляя портреты кричать — не слова, а бессвязные, животные звуки ужаса.         Том почувствовал, как его щит трещит под напором магии. Его палочка дрожала в руке, и впервые за многие годы он испытал страх — не перед смертью, а перед тем, что это создание, эта девчонка, может стать сильнее его.         — Не смей! — выкрикнул он, и в голосе прозвучало нечто похожее на отчаяние. — Я твой повелитель! Я создал тебя! Ты — моё оружие!         — Оружие не подчиняется кузнецу, — ответила она, и пальцы сжались сильнее. — Оружие убивает.         Малфой стоял у стены, и его поза была не застывшей от страха, а выверенной, боевой — ноги на ширине плеч, палочка в правой руке, чуть приподнята, готовая к заклинанию. Его магия — та, что ещё не была связана с ней ритуалом, но уже начинала откликаться на её присутствие, — пульсировала в кончиках пальцев, требовала выхода, жаждала действия. Он чувствовал её, как чувствует охотник тетиву натянутого лука. Она не бурлила хаотично — она ждала сигнала. Он сжимал палочку, и каждый нерв в теле кричал: «вмешайся, помоги, ударь». Но разум, холодный и расчётливый, перебивал инстинкты: любое заклинание сейчас — всё равно, что спичка в пороховой бочке. Он мог не спасти, а убить. И Драко не двигался. Не потому, что боялся, а потому, что выбирал правильный момент. Он ждал. Как учили.          Рядом, чуть позади, замер Нотт. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он не прятал взгляд, не закрывал лицо руками — он смотрел прямо на Волдеморта и Лиану, анализируя каждое движение, каждое заклинание. Его палочка была направлена в пол, но пальцы лежали на ней с такой готовностью, что казалось — одно движение, и заклинание сорвётся. Он не молился, не дрожал. Он просчитывал варианты, держал в голове десяток возможных действий на случай, если Лорд не справится. Тео был не из тех, кто надеется на чудо. Он был из тех, кто создаёт его сам.         А Блейз, стоявший на коленях в нескольких шагах от Лианы, не выглядел ни испуганным, ни сломленным. Его поза была низкой, но не сжатой — он сидел на пятках, готовый в любой момент подняться и броситься вперёд или назад. Одна рука лежала на палочке, вторая была вытянута в сторону, пальцы чуть растопырены — позиция для мгновенного щита. Его глаза — тёмные, блестящие — бегали по комнате, фиксируя каждую деталь: где чёрные нити магии бьют сильнее всего, где ослабевают, где Лорд чуть пригибается под напором. Как целитель, он знал, что его время придёт потом — сейчас он нужен был как наблюдатель и как последний рубеж. Если Реддл упадёт, именно Блейз попытается вытащить Лию из эпицентра. И он был готов.         Все трое молчали. Все трое смотрели. И ждали.         Битва магий длилась пятую минуту. Шестую. Седьмую.         Волдеморт ослабел. Его лицо, всегда такое непроницаемое, покрылось потом, и красные глаза потускнели. Чёрные нити Лианы обвивали его всё плотнее, и его собственное заклинание, то, что должно было усмирить её магию, начинало давать сбои.         А потом она открыла рот шире, и из её горла вырвался дым — густой, удушливый, пахнущий горелой плотью и старыми костями. Дым обвил лицо его, и он закашлялся — впервые за многие годы Тёмный Лорд кашлял, как обычный человек, задыхающийся в пожаре.         — Остановись, — прошептал он, и в его голосе не было приказа — была мольба. — Ты убьёшь нас обоих.         Лиана не слушала. Её глаза сияли, и пальцы сжимались всё сильнее, и дым заполнял комнату, скрывая от парней лица, стирая границы между реальностью и кошмаром.         Тогда Волдеморт сделал последнее, что у него оставалось. Он перестал произносить заклинание и вместо этого прошептал одно слово — тихо, почти неслышно, но так, что его услышала она:         — Прости.         И она замерла. Дым остановился. Её пальцы на его горле ослабли. Глаза моргнули — и в них появились первые проблески нормального цвета.         Волдеморт не ждал. Он собрал остатки своей магии и ударил — не по ней, а по её чёрным нитям, которые держали его в плену. — FINITE — не заклинание, а крик, полный боли и ярости, от которого стены содрогнулись, а пол под ногами пошёл трещинами.         Чёрные нити взвизгнули — высокий, тоскливый звук, похожий на крик раненого зверя, — и опали. Втянулись обратно в тело Лианы, оставляя после себя запах горелой шерсти.         Её рука, сжимавшая его горло, дрогнула, разжалась. Кончики пальцев начали бледнеть, возвращаясь к нормальному цвету — медленно, сантиметр за сантиметром, как отступающая тьма на рассвете. Её глаза — сначала медленно, потом быстрее — очистились от черноты. Белки стали белыми, радужка — тёмно-каревой, и она посмотрела на него с недоумением, будто не понимала, что только что произошло, где она, кто она.         А потом веки её дрогнули. Ресницы, тяжёлые от крови и пота, опустились, и она закрыла глаза. Тело её обмякло — не рывком, не судорогой, а медленно, словно из него выпустили воздух. Она перестала сопротивляться, перестала бороться, перестала даже дышать той рваной, судорожной агонией, которая терзала её последние минуты. Она просто обмякла в его руках, безвольная, лёгкая, как перо.         Волдеморт не спешил. Он аккуратно, почти нежно, опустил её на мокрый каменный пол. Его длинные пальцы поддерживали затылок, пока голова не коснулась холодных плит. Только тогда он разжал руки и выпрямился — медленно, плавно, как хищник, который не делает лишних движений. Поправил мантию — жест почти светский, человеческий, от которого становилось ещё страшнее.         Он потёр шею. На ней остались пять тёмных отпечатков — следов от её пальцев, которые уже начали синеть, превращаясь в глубокие кровоподтёки. Он посмотрел на них с любопытством, почти с уважением. Его лицо было бледным, как мел, и он тяжело дышал — впервые Драко видел волшебника - уставшим.         — Сильнее, чем я думал, — сказал он. — Гораздо сильнее. Хорошо. Очень хорошо.         Затем он медленно, очень медленно повернулся к Блейзу.         Мулат сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, но сухим — без слёз, без страха. Только испарина на лбу, следы напряжения, которое он не мог скрыть, но и не пытался. Он смотрел на Реддла снизу вверх спокойно, с тем холодным достоинством, которое отличает бойца, привыкшего смотреть в лицо смерти. Его руки лежали на коленях, пальцы чуть сжаты — не от дрожи, а от готовности. Блейз Забини был лучшим колдомедиком среди Пожирателей, и Тёмный Лорд знал его цену. Блейз знал это тоже. Он не отводил взгляда.         Волдеморт сделал шаг вперёд, и его голос, когда он заговорил, был спокоен, почти ласков — от этого спокойствия кровь стыла в жилах.         — Ты не давал ей стабилизирующие зелья, — произнес он. — Я спрашивал тебя. Я приказывал. Ты клялся, что она будет принимать их. И что я вижу? Её магия пытается убить меня, и, если бы не моя сила, она умерла бы. Или я. Ты подвёл меня, Забини. Ты подвёл её. Ты подвёл всех.         Блейз не оправдывался. Он не сказал «она отказывалась». Он не сказал «я не мог». Он просто опустил голову ещё ниже, признавая свою вину.         — Я знаю, мой Лорд. Я не заслуживаю прощения.         — Прощения? — Редл усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем в любом проклятии. — Ты не получишь прощения. Ты получишь урок.         Он не произнёс заклинание вслух. Он даже не поднял палочку — она уже была в его руке, готовая. Просто движение пальцев — и Блейза скрутило.         Круцио ударило беззвучно, невербально, и от этого — ещё страшнее. В тишине, которая наступила после его прихода, эта внезапная, немая вспышка боли казалась издевательством, насмешкой над самой возможностью сопротивляться. Блейз не успел даже вдохнуть — тело скрутило, как сухую ветку в пламени костра. Он вскрикнул — коротко, сдавленно, как от удара током, — и рухнул на пол. Его тело билось в конвульсиях, пальцы вцепились в мраморные плиты, ногти сломались, оставляя на камне кровавые полосы.         Но это было только начало.         Тёмный Лорд подошёл ближе, опустился перед ним на корточки, и его красные глаза впились в лицо мулата. Он не снимал заклинание — он держал его, вкладывая в каждую секунду всю свою ярость, всю свою досаду от того, что его ценное оружие едва не погибло, и всю свою власть, которую он должен был доказать снова и снова.         — Считай, — прошипел Реддл. — Считай каждую секунду. Запоминай её. Запоминай, что эта боль — твоя вина.         Пять секунд. Шесть. Семь. Восемь.         Блейз уже не кричал. Он хрипел, и его тело выгибалось в неестественных позах, и изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Его глаза закатились, но он не терял сознание — Лорд не позволял ему. Каждый нерв, каждый мускул, каждая клетка тела горели, и это пламя было единственной реальностью.         Десять секунд. Двенадцать. Пятнадцать.         Малфой стоял у стены, сжав палочку так, что костяшки побелели, но не двинулся. Он чувствовал, как его собственная магия начинает откликаться на чужую боль — бурлит под кожей, желая вырваться, защитить, ударить. Он подавил это желание. Если он вмешается, Волдеморт убьёт их всех. И Блейз умрёт не за что.         Тили, стоявший в дверях, закрыл глаза ладонями, и его беззвучные слёзы катились по морщинистым щекам, капая на наволочку, оставляя тёмные пятна.         Восемнадцать секунд. Двадцать.         И Лорд снял заклинание.         Забини остался лежать на полу, тяжело дыша, вытирая кровь с подбородка дрожащей рукой. Его тело била мелкая дрожь — последствие Круциатуса, которое не пройдёт ещё несколько часов. На его лице застыла маска боли, но он не сказал ни слова, не попросил пощады, не упрекнул.         — В следующий раз, — сказал Реддл, и его голос снова стал спокойным, как поверхность чёрного озера, — ты проследишь, чтобы она принимала всё, что я назначаю. Даже если придётся вливать силой. Даже если она будет плеваться и проклинать тебя. Даже если тебе придётся держать её, пока она не выпьет. Это приказ. Ты меня понял?         — Да, мой Лорд, — прошептал Блейз, с трудом поднимаясь на четвереньки. Его руки дрожали так сильно, что он не мог опереться, и он упал лицом в пол, но снова поднялся.         Волдеморт не помог ему. Он перевёл взгляд на Тили.         Эльф съёжился, его уши прижались к голове, а глаза стали размером с блюдце. Он весь трясся, и его наволочка промокла от слёз. Он знал, что сейчас его очередь.         —А ты, — произнес Лорд, и его голос стал ещё мягче, ещё опаснее, — ты знал, что она не пьёт зелья. Ты был рядом с ней каждый день. Ты приносил ей еду, ты помогал ей мыться, ты спал у двери её спальни. И ты молчал. Почему?         — Тили… Тили не посмел… — залепетал эльф, и его голос ломался, как у ребёнка. — Хозяйка сказала, что сама справится, а Тили плохой эльф, Тили не хотел беспокоить Лорда, Тили думал, что всё будет хорошо, что хозяйка знает лучше, Тили…         — Думал? — Волдеморт наклонил голову, и его красные глаза сузились. — Домашние эльфы не должны думать. Они должны служить. И докладывать. Ты не доложил — ты предал свою хозяйку. Ты предал меня.         Он взмахнул рукой, и Тили отлетел к стене, ударившись спиной о каменную кладку с глухим, мокрым стуком. Эльф вскрикнул от боли — не магической, а физической, от удара, и сполз на пол, хватая ртом воздух. Но Волдеморт не остановился. Он поднял палочку и направил её на Тили, и эльфа подняло в воздух, прижало к стене, а затем начало медленно сжимать, будто невидимая рука сдавливала его грудную клетку.         Тили захрипел, его глаза вылезли из орбит, ноги и руки задергались в воздухе. Он пытался кричать, но из горла вырывались только сиплые, булькающие звуки.         —Ты позволил ей рисковать жизнью, — и его голос был ровным, почти скучающим, будто он обсуждал погоду, а не пытал домашнего эльфа. — Ты не пришёл ко мне. Ты не позвал на помощь. Ты просто стоял и смотрел, как она умирает. Ты, чья единственная обязанность — служить и защищать. Ты ничтожество.         Он сжал пальцы — невидимая рука сдавила сильнее. Тили захрипел громче, и из его носа потекла кровь.         —Тили… простите… — прохрипел эльф. — Тили не хотел… Тили люб… любит хозяйку…         Реддл разжал хватку, и домовой эльф упал на пол, кашляя и задыхаясь, сворачиваясь калачиком. Он обхватил голову руками, и его слёзы, теперь ещё более горькие, смешались с кровью из носа.         —Если ты любишь её, — произнес Реддл, — то докажи это. Следи за ней. Каждый её шаг, каждый вздох, каждый глоток зелья. Если она пропустит хотя бы одну дозу — я убью тебя. Не своей рукой — я отдам тебя ей. И тогда ты увидишь, как твоя хозяйка, которую ты любишь, будет смотреть на тебя пустыми глазами, когда ты будешь умирать.         Тили всхлипнул, но не посмел ответить. Он только кивнул, прижимая ладони к груди, где остались следы от невидимой хватки.