discrete volume of control

за два года до исхода «СПАРИВАНИЕ ОГНЕННЫХ ШАРОВ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ», — кричал заголовок. Подзаголовок услужливо добавляет: «Сотни Погибших Магглов. Конца Этому не Видно». Джинни прервала возню со слюнявчиком Ала и выхватила газету из рук Гарри. — Эй. Брось, — отрезала она, словно выговаривала псу, стащившему толстый ломоть ветчины с разделочной доски на столешнице. Увидев, как Гарри вздрогнул, она раздражённо вздохнула. На краткий миг он оказался на иной кухне, в чужой семье. Не своей. В той, где от него хотели лишь одного: чтобы его не было видно и слышно. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Джинни опустила газету, и вид у неё стал виноватый. — Прости, Гарри. Просто… — она выдохнула. — Поможешь его покормить? — Да. Конечно, — он взял ложку. — Прости. Сама знаешь, как оно с работой. Похоже, там полный бардак. Джинни поджала губы. — Думаешь, Шеклболт снова тебя пошлёт? — её взгляд метнулся к заголовку. — В Китай? Это так далеко… Обещание никуда не ехать балансирует на кончике языка. Он просто не может заставить эти слова слететь с губ так, как им следовало бы. Тишина между ними натянулась до предела. Джинни явно ждёт, что он её нарушит. Он смотрит, как Ал взволнованно лепечет, и подносит ему очередную ложку детского питания — оливково-зелёного — из маленькой баночки. Отношения с магглами были напряжёнными, и Британия возглавила усилия по сглаживанию острых углов. Это почти наверняка выходит за рамки обычных обязанностей младшего аврора, но все знают, что должность Гарри — чистая формальность. Звание Победителя Волдеморта налагает высокие обязательства. Джинни называет их суровыми, даже непомерными, но Гарри никогда не был из тех, кто жалуется. Каждая речь, которую ему подсовывают, звучит всё меньше похоже на него. С другой стороны, с каждым днём Гарри чувствует себя собой всё меньше, так что, возможно, это справедливо. В суде общественного мнения Гарри — добровольный шут, торгующий надеждой, а не остротами. Иногда это слишком сильно смахивает на то, будто на нём уже затянута петля. — Я с ним поговорю, — обещает он Джинни в ответ. Он взял на заметку попросить миссис Уизли заглянуть к ним после его отъезда. Молли часто помогала, и Гарри был ей особенно благодарен, учитывая, как часто сам отсутствовал дома. Год выдался неровным. Они с Джинни поженились почти сразу после выпуска, а вскоре после этого появился и Ал. Гарри знал, как быть героем, но всё ещё учился быть мужем и отцом одновременно. Однажды он признался в своих страхах миссис Уизли. Что, если Ал вырастет таким же сломленным, как он? Он почти не бывает дома, не видит сына. Что, если это причиняет Алу боль? Что, если… так будет лучше? — Всё будет хорошо, — сказала она и со слезами на глазах обняла его. — С первым ребёнком всем тяжело. Услышать это было огромным облегчением. Друзья тоже давали массу сочувственных советов во время редких посиделок в пабе, пусть и не понимали всей глубины его страха. Все его поддерживали. Даже шутили, что он недолго пробудет один в окопах: Грейнджер-Уизли ждали ребёнка и были абсолютно на седьмом небе от счастья. С какой стороны ни посмотри, Гарри жил сказочной жизнью. Почти нормальной. Кроме работы. Кроме этого постоянного зова — нырнуть обратно в прибой. Кроме того, что людям он всегда нужнее. В глубине души он знал, что никто другой с этой задачей не справится. По пути в Министерство он размышляет о преимуществах того, чтобы броситься прямо на этих двух Китайских Огненных Шаров. Что самое худшее может случиться? И Шеклболт, и Джинни знают: на самом деле Гарри не может умереть — как-никак, он же Повелитель Смерти. Эта мысль пела ему, звала обратно к морю. наши дни Том возвращает дневник Матриса Певерелла на пыльную полку; его руки дрожат. Стоит ему открыть Тайную Комнату и выпустить чудовище Слизерина, его наследие окажется неоспоримым. Никто не посмеет оспорить его право на законный титул. А Комната где-то в Хогвартсе, совсем рядом. Почти что предопределено. Нужно лишь найти. Он спешит наверх, на верхние ярусы библиотеки, где хранятся толстые фолианты по архитектуре Хогвартса за все века, и с головой уходит в поиски. В последующие ночи, начав с подземелий, он прочёсывает замок в поисках хоть малейшего намёка на вход. Комендантский час становится ещё более досадным ограничением. Ему постоянно приходится прятаться от патрулей старост, а блуждающие призраки то и дело срывают его попытки. Постепенно до него доходит, что Хогвартс куда огромнее, чем он когда-либо мог себе представить. Из-за ошеломляющих масштабов Хогвартса и неэффективности собственных тайных вылазок он вынужден признать: разведать даже подземелья не выйдет — до конца года осталось всего несколько недель. Днём он ищет любые зацепки о своей родословной. С фамилией Певерелл он находит множество разрозненных упоминаний о семье на протяжении веков — но лишь разочаровывается. Род давно канул во тьму веков. Истощённый многочисленными браками с менее знатными семьями, пока само имя не исчезло несколько столетий назад. Хотя теперь Том и знает, что является прямым потомком Матриса Певерелла, сплетение оборванных ветвей генеалогического древа невозможно проследить. После нескольких дней неустанных поисков все следы обрываются. К отысканию матери он не приблизился ни на шаг. К несчастью, это далеко не единственное его поражение. Ни следа Тайной Комнаты, ни его семьи, ни — что хуже всего — Грима. Больше всего на свете он жаждет вновь ощутить этот потусторонний жар; наброситься, заявить права на всё, принадлежащее по праву. Увидеть эту гриву дикой чёрной шерсти и сияющие зелёные глаза, ужасные, как сама смерть. Но нет ничего, ни единого намёка на это существо. По всем внешним признакам Том процветает… и всё же, как горька победа, если она, похоже, лишает его ещё одной встречи с Гримом. Аргентумный ошейник, сколь бы прекрасен он ни был, с каждым днём всё тяжелее ощущается на его пальце. Когда он садится в «Хогвартс-экспресс», разочарование бурлит в нём так яростно, что хочется излить его в крике. Словно на груди лежит огромный валун, сокрушая его. Он ничего не может с этим поделать. Мука сжимает его в тисках; рёбра превращаются в ножи, вонзающиеся в собственное сердце. Всё самое нежное в Томе превратилось в истерзанное месиво. Его неудачи — открытая рана на душе. Ему почти кажется, что любой мог бы, просто взглянув на него, увидеть это ужасное зрелище. Четвёртый курс начался так блистательно, а теперь на языке лишь привкус пепла. Пока поезд отъезжает от его дома — его сокровища, его вотчины, — ногти впиваются в ладони, оставляя гневные полумесяцы. Он смотрит в окно невидящим взглядом. Пытаясь успокоиться, он машинально перечисляет свои достижения за год. Во-первых, он нашёл доказательство своего благородного происхождения. Во-вторых, его магия выросла настолько, что может соперничать с магией волшебников вдвое старше него. В-третьих, место старосты на пятом курсе ему гарантировано. Ночные дежурства дадут ему достаточно времени для беспрепятственных поисков Тайной Комнаты. Его прогресс очевиден. Этот год потрачен не впустую. Он опускает взгляд на руки. На гневных красных полумесяцах жемчужинами выступает кровь. Медленно выдохнув, он заставляет руки спокойно лечь на колени. Проводит пальцем по ранам на каждой ладони и обвивает их магией, словно тончайшей нитью. Они сшиваются, бледнея до светло-розовых отметин. Любой оставшийся след исчезнет в течение часа. Он представляет, что почувствует, когда найдёт Тайную Комнату, — славный триумф. Он прокручивает эту картину в голове снова и снова, пока тяжёлый груз на сердце не начинает спадать.

***

Вторая мировая война истерзала Лондон. Том находит это название пугающе банальным. Как будто такое душераздирающее событие можно представить как простой сиквел. Город — лишь оболочка былой славы, и, подобно своим многочисленным раненым солдатам, он прихрамывает каждый день. Тень Блица всё ещё омрачала улицы завалами, копотью и скорбью разбитых семей. И хотя бомбы умолкли, будущее оставалось туманным. Том старательно избегает мыслей о том, в какой он ловушке, вернись бомбардировщики. К несчастью, уроки трансгрессии начинались лишь с шестого курса. Это был один из немногих разделов хогвартской программы, который он не решался осваивать самостоятельно. Конечно, он хотел. Очень хотел. Но он не мог вообразить смерти более унизительной, чем расщепление в Запретном Лесу. Он заставил себя воздержаться — ещё одно ограничение его прискорбной смертной участи. В приюте Вула дела обстояли не лучше, чем раньше, но в этом году Том подготовился основательно. Он привёз с собой солидный запас питательных лепёшек, которые по его особой просьбе раздобыл у хогвартских домовиков. В конце концов, даже от необходимости терпеть пресную некомпетентность Диппета была хоть какая-то польза. Он с головой ушёл в любимое развлечение — исследование бессмертия, — но, в отличие от прошлого лета, изыскания быстро сошли на нет. Первая вылазка в Хогвартсе породила лишь несколько полусформированных планов. Он часто возвращался к идее создания Хоркрукса, но сперва ритуал нужно проработать до мелочей. Располагая лишь парой разрозненных фрагментов, он понимал, что для завершения работы потребуется ещё много труда. Источники, необходимые для дальнейшего продвижения, скрывались глубоко в недрах Тёмной магии, и, несмотря на все его усилия, ему так и не удалось договориться о том, чтобы забрать с собой в приют хоть какие-то книги из Запретной Секции. Пока тянутся эти гнетущие, полные страха дни, он находит всё более изобретательные способы скоротать время. Главным его развлечением стало истязание других сирот — с последующим стиранием воспоминаний об этом. Те, кто постарше, больше не шли к нему добровольно. Вместо этого они дрожали, убегали и плакали, когда он их находил. Любопытно, что стирание осознанных воспоминаний, казалось, не затрагивает память тела. А может — что ещё более волнующе — ему удалось впечатать страх в самые их души. Ему хотелось вжать ладони в их тела и самому ощутить очертания этого страха. И всё же он не мог позволить себе зайти в потакании своим прихотям слишком далеко. Большинство ран он мог залечить одним движением руки, но маггловский организм не переносил крововосполняющие зелья. А о чарах с подобным эффектом Том не знал. В результате он ограничивал новый арсенал Тёмных заклятий, останавливаясь в шаге от по-настоящему тяжких ран. Особое удовольствие доставляли мучения Билли. Жаль, что для призыва Грима больше не требовалось никого убивать, иначе обидчик из детства стал бы идеальным кандидатом. Тем не менее, Тома пронзала вспышка жгучего удовлетворения, когда старший мальчишка шарахался от него — зная, что Билли не помнит, почему. Тщательно сдерживаемой жестокости едва хватало, чтобы утолить гнев. Палочка ощущается как недостающая конечность, что гниёт на дне сундука. Ему хотелось сжечь Вул дотла и завершить то, что не смогли сделать бомбы. Он бы сплясал на его пепле и прахе. И смог бы уйти куда угодно. Вместо этого ему остаётся лишь вышагивать по приюту, словно загнанному в клетку зверю. Магглы разбегались при его появлении, но все это было неправильно. Его здесь вообще не должно быть. Чего бы он только не отдал, чтобы лето закончилось хотя бы на день раньше.

***

Однажды душной ночью он лежал в кровати и пытался усилием воли прогнать удушающую жару. Когда ничего не вышло, он от скуки начинает переставлять буквы своего унылого маггловского имени. Просто причуда. Быть может, внутри сокрыто истинное имя его матери. Перебрав все комбинации, он не нашёл ничего, что походило бы на имена знатных родов. Но он всё же составляет одну анаграмму, которая почти похожа на то, что нужно. Я — Лорд Волдеморт. Он фыркнул. Слишком в лоб, но он решил, что ему нравится.

***

Лето наконец-то кончается, и Том, приколов к мантии новенький блестящий значок старосты, возвращается домой — в Хогвартс. Замок гудит, наполненный непривычной энергией. Днём его однокурсники жужжат, словно разъярённые шершни. Осиное гнездо пятикурсников разворошила неотвратимая реальность экзаменов СОВ. Ночами же Том вовсю пользуется новой привилегией — возможностью свободно бродить по замку в поисках Тайной Комнаты. Он заучивает маршруты других старост, а затем дюйм за дюймом прочёсывает школу. Тихо и методично он рыщет по коридорам. Лёгким касанием палочки сканирует каждую стену и шипит в каждый тёмный закоулок. Он выясняет, что в замке далеко за сотню гобеленов, — и заглядывает за каждый. Однако главная перемена этого года со школой никак не связана. В любое время суток, из десятков разных уст, доносятся тихие, нервные перешёптывания. На континенте набирает силу новый Тёмный Лорд: Геллерт Гриндевальд. Его имя произносят на одном дыхании с немыслимой трагедией — злодей, ставший синонимом безжалостной резни волшебного люда. Его террор движим одной-единственной целью, о которой без обиняков заявляют потоки пролитой крови: с помощью своего тёмного Альянса Гриндевальд стремится сокрушить Статут о Секретности и установить абсолютное, безоговорочное господство над магглами. Разумеется, Том согласен. Установление эры господства магии было задачей многих великих волшебников. Но в одном ключевом моменте взгляды Тома и Гриндевальда расходятся. Эти великие волшебники часто неспособны считаться с реальностью: само магическое общество тоже нуждается в порабощении. Гриндевальду не хватает твёрдости покорить всё. Он взывает к миру, который настолько погряз в гнили и застое, что ослеп к собственному разложению. И сам Гриндевальд слеп. Амбиции Тома куда более всеобъемлющи. Он направит мир к бескомпромиссному величию. В частности, политику чистокровных семей придётся демонтировать. Для этого потребуется твёрдая рука. Если судить по меркам Тома, цель Гриндевальда в лучшем случае недозрелая. А методы — и того хуже. По отнюдь не скромному мнению Тома, бессмысленное истребление волшебников, стоящих на пути, — вопиющая растрата ценного магического генофонда. Разумный правитель осознаёт ценность своего народа как ресурса; сокращать и без того убывающую популяцию магов — чистое безумие. Больше всего Тома, конечно, раздражает то, что имя Гриндевальда часто упоминают в связке с Дамблдором. В Хогвартсе бытует убеждение, будто его нелюбимому Профессору самой судьбой предначертано одолеть Гриндевальда. Дамблдор — спаситель Британии. Мерзость. Слабым утешением служит то, что хоть кто-то на его факультете разделяет это мнение. В конце концов, симпатии Слизерина всегда склонялись на тёмную сторону. К слову о Слизерине, пятый курс знаменует собой серьёзный сдвиг в «романтических» настроениях его сверстников. Совершеннолетие маячит всего в годе-двух, а вместе с ним растёт и давление — необходимость найти подходящую партию. Социальный пузырь Слизерина подрагивает от тревожного предвкушения. Несколько однокурсников уже вступили в зарождающиеся ухаживания. Слухи разлетаются молниеносно: о робкой летней переписке, скандальных интересах и о том, как чьи-то руки скользнули под чью-то мантию. Участники этих слухов, как правило, то хвастаются своими подростковыми неуклюжими попытками, то маринуются в чопорном смущении после неизбежных разрывов. Том, естественно, прекрасно осведомлён о мнениях на свой счёт. Слизеринцы могут славиться своей сдержанностью, но в проявлении симпатий немногие из них стеснительны. Даже на первом курсе Том был для многих объектом праздного развлечения. «Ах, Том такой милый и умный. Но какая жалость, что с кровью не повезло», — судачили они. Том рано усвоил, что, в отличие от маггловского общества, в мире волшебников мало кто терзается угрызениями совести по поводу однополых отношений. Пол не имеет большого значения для наследия. Как и само драгоценное наследие «Священных Двадцати Восьми»: свора наследников, грызущихся за крохи признания родителей. И лишь горстка из них может претендовать на звание «волшебников с выдающимся потенциалом». Том, конечно, числится среди них, но его магическое ядро далеко превосходит всех остальных. Быть сваленным в одну кучу со столь жалким наследием — почти оскорбительно. Благородные семьи по-прежнему отдают предпочтение союзам мужа и жены, но скорее из соображений логистики, нежели приличий. Строгий режим приёма зелий может позволить любой паре зачать ребёнка, но недостатки этого метода весьма серьёзны. Процесс дорогой, сложный, а эффективность низкая. Хуже того, мать часто подвергается смертельной опасности. В этом отношении Том не видит ничего особенного. Рождение и смерть тесно переплетены, будь то естественный процесс или нет. Единственное, что Том знал о своей матери почти шестнадцать лет, — это то, что она не смогла даже назвать своего имени, прежде чем истекла кровью, рожая его. В лучшем случае дети кажутся разочарованием. В худшем — обузой. Хотя Том не испытывал личного интереса к подобным связям, некоторые перемены игнорировать было нельзя. Несмотря на все старания приюта Вула уморить его голодом, лишние питательные лепёшки принесли свои плоды. Он не так уж много времени проводил у зеркала, но переломный момент в своей внешности осознавал. Он вытянулся — стал выше большинства сверстников, но не выглядел долговязым. Его мальчишеская миловидность преобразилась в нечто значительно более соблазнительное. Черты лица заострились, а улыбка, как его заверили надёжные источники, была сокрушительно очаровательной. Пленительной. Даже Профессор Бабблинг при первой встрече после каникул остановила его в коридоре, чтобы повосторгаться его «аристократическим видом». Она заставила его пообещать не разбивать слишком много сердец. Харизма куда полезнее напускной невинности. Для его однокашников с факультета его острая притягательность была сродни глянцевой кожуре яблока: спелая, полная соблазна и опасно тонкая. Один сильный укус — и наружу хлынет гнилой ихор. Но даже зная, что скрывается под ней, они искушались. Слишком часто Том слышал, как какой-нибудь болван треплется о том, как бы его «захомутать». Несмотря ни на что, его никогда не рассматривали как серьёзную партию. Предположение, что он легко падёт жертвой их внимания, было одновременно оскорбительным и самонадеянным. За завтраком Илия Лестрейндж довольно недвусмысленно рассуждает, не будет ли связь с Томом выглядеть так уж дурно, если она разорвёт её до лета. Том с нарочитым безразличием ест свой тост. Лучше не обращать внимания. Позже на той же неделе что-то идёт не так. Он думает о ней больше дюжины раз за день. Переживание это глубоко диссонирует с его натурой — он никогда не интересовался женщинами. Это безошибочный признак действия любовного зелья. Осознание приходит холодным шоком: кокон неприкосновенности усыпил его, сделав беспечным. Самоуспокоенность, от которой его грубо пробуждает шквал ужасающе приторных мыслей об Илии Лестрейндж. Скорее всего, зелье подмешали в его кубок. Безвкусные яды были фамильной особенностью Лестрейнджей. Он баррикадируется в спальне для мальчиков пятого курса, пока действие не пройдёт. Когда он выходит, то знает с ледяной уверенностью: он не оставит это оскорбление без ответа. На следующий день он наносит ответный удар. Используя ту же технику, что и Лестрейндж, он подливает ей сыворотку, от которой её волосы выпадают неровными, тёмно-каштановыми клочьями. Она выбегает из Большого Зала в потоке слёз. Тому доставляет огромное удовольствие, что она больше не рассуждает так недвусмысленно. Он не собирался потакать похотливым тварям, которые хотели лишь пожевать его и выплюнуть. К несчастью, урок, преподанный Лестрейндж, не останавливает дальнейших нежелательных поползновений. Всего через несколько дней, на уроке Травологии, Медея Гринграсс театральным шёпотом вещает своим подругам: — Ах, как бы я хотела написать домой и умолять о помолвке с Томом, но как же это ужасно несправедливо, что нет никакой надежды преодолеть его запятнанное происхождение. За этим следует волна отвратительного хихиканья. Когда она проходит мимо Тома на выходе из класса, то пользуется случаем, чтобы «упасть» на него и повиснуть на руке. Он не помогает ей подняться. Вместо этого — небрежный взмах палочки. Её запястье ломается. Посыл ясен: его внимание — не забава. Том не согласится на меньшее, чем заслуживает. Дамы Слизерина были вмиг отпугнуты, но «джентльмены» оказались смелее, чем он ожидал. Поначалу его даже озадачило, насколько они могут быть наглыми. Он проклинает распускающие руки и понимает, что лучше избегать мест, где его легко загнать в угол. Не один слизеринский юноша совершает неожиданное полуночное омовение в Чёрном Озере. В конце концов, их неуклюжие попытки затащить Тома в постель увенчались не большим успехом, чем попытки девушек. Но всё это не значит, что Том лишён сексуальности. Пусть общество других мальчишек по большей части и внушает ему отвращение, время от времени он… наблюдает. Он несколько раз экспериментировал с собой — и счёл результаты достаточно приятными. Впрочем, это не вызывает в нём того же бешеного рвения, с каким иные его сверстники ублажают себя, надолго оккупируя ванную. Но когда взору представало приятное зрелище, он ведь не из камня сделан. Ему, бесспорно, любопытно, но своих ровесников он находил безвкусными. Неточными. Несдержанными. В его представлении, секс — это тонко просчитанная игра. В неё уж точно не играют, поддаваясь чему-то столь бессмысленному, как страсть. При определённых обстоятельствах секс может стать даже полезным инструментом. Поэтому Том смотрит.

***

После первой победы Слизерина в квиддиче после Йоля — разгрома Гриффиндора — команда вваливается в гостиную, лица раскраснелись от самодовольного торжества. Когда празднование набирает ход, Нотт с парой семикурсников вскрывают свой обычный запас спиртного. Это вопиющее нарушение школьных правил, но Тому нет до этого дела. Староста-паинька не снищет ничьей благосклонности. Он собирает свои книги, чтобы продолжить занятия в библиотеке, но взгляд его притягивает это буйство — точнее, пара гибких, сильных плеч. Альфард Блэк подхватывает на плечи первокурсника и кружится перед камином, пока зардевшаяся ноша визжит от восторга. У Тома пересыхает во рту при виде того, как перекатываются мышцы на бёдрах Блэка. Блэк привлекателен по любым объективным меркам: поджарый, но хорошо сложенный. Ему недостаёт аристократических черт Тома, но и в более мягких чертах есть своё очарование. Его фарфоровое лицо можно было бы счесть даже умным, если бы он хоть раз соизволил приложить усилия; но вместо этого он обычно носит совершенно бесхитростную улыбку. Тёмные, как смоль, пряди собраны в короткий хвост — но только ради матча. В остальное время он носит их распущенными, и вьющиеся локоны спадают до подбородка. Намеренно обезоруживающая. Они уже много лет кружат друг вокруг друга. Блэк окружает себя красивыми вещами — такими же, как он сам. Совершенно очевидно, что он хочет, чтобы Том стал частью его коллекции. Соблазнять ему легко благодаря одному только магнетизму его имени: Благороднейший и Древнейший Род Блэков. И пусть от титула Лорда его отделяет несколько ступеней, его родословная всё равно привлекает поклонников, точно мух. А то, что он так хорош собой, лишь упрощает задачу. Неудивительно, что в этом году Блэк стал предметом нескольких скабрёзных слухов, гуляющих по подземельям. Том избегает быть втянутым в чью-либо орбиту, но в конце концов вынужден признать: это внимание — настойчивое, но деликатное — по большей части безобидно. Как и сам Блэк. Он один из очень немногих на их факультете, кто ни разу не обмолвился о чистоте крови Тома. В их немногочисленных контактах Блэк оказывал Тому те же элементарные знаки вежливости, что и любому другому чистокровному Наследнику. И максимум, что он себе позволяет, — это смотреть на Тома с откровенным интересом во взгляде. После минувшего лета взгляд Блэка на Тома накалился от умеренного интереса до чего-то более тёплого — едва уловимого желания. Том может признать, что ценит красоту. Что до уважения… Что ж, они ни в коем случае не «ровня». Неясно, действительно ли Блэк так ненасытен, или же просто играет на публику. Но итог один. Он, откровенно говоря, распутник. Кажется, весь его острый ум направлен лишь на то, чтобы находить всё более бессмысленные способы оплевать ожидания семьи. Он делает ровно столько, чтобы вызвать их недовольство, но никогда не заходит так далеко, чтобы спровоцировать скандал. Его стремление стать художником, из всех бесполезных занятий, — ошеломительная трата таланта, ведь его магический резерв на их курсе уступает только резерву Тома. Упущенный потенциал прискорбен. Они смотрят друг на друга через всю гостиную. Любопытство щекочет затылок. Вокруг Блэка гремит шумное празднование после матча, но его внимание приковано. Словно Том — самая низкая точка в комнате, и каждая капля внимания Блэка неизбежно стекает к нему. Самолюбие Тома ликует. Он и сам размышлял об этом. Его однокурсники уж точно не переставали трепаться на сей счёт. Можно было выбрать куда хуже, чем Блэк. И он позволяет кокетливой улыбке тронуть губы и медленно, нарочито опускает взгляд. Начинает с плеч Блэка, скользит ниже к груди, задерживается на мгновение ещё ниже… прежде чем резко вздёрнуть взгляд обратно к лицу парня. Он закидывает сумку с книгами на плечо и, вместо того чтобы направиться в библиотеку, сворачивает в проход, ведущий в их комнату. Блэк следует за ним в погружённый в сумрак коридор; щёки раскраснелись от Огневиски и — Том почти уверен — от возбуждения. Том вжимает его в стену и целует. Поначалу — целомудренно, лишь касание губ. Не зная точно, что делать дальше, Том позволяет другому парню вести, и под напором языка Блэка поцелуй становится куда грязнее. Когда они, спотыкаясь, вваливаются в комнату, Том в перерывах между поцелуями начинает стягивать с них одежду. Он неуклюже возится с пуговицей на брюках Блэка, и другой мальчик, вздрогнув от неожиданности, отшатывается. — Ты уверен? — спрашивает Блэк. Какая-то глубоко клиническая, рассудочная часть Тома хочет понять секс. Только поэтому он здесь. — Да. Мантии, рубашки, брюки небрежно разбросаны по полу, от двери до самой кровати Тома, точно хлебные крошки. Как и ожидалось, Блэк сложен прекрасно — плод долгих недель квиддичных тренировок. Если бы Том потребовал, он, вероятно, мог бы раздавить Тому горло. Блэк как раз засасывает на шее Тома болезненный синяк, когда имеет наглость пробормотать: — Ты уже делал это раньше? — Разумеется, — лжёт Том. Будто ему грозило стать чьим-то девственным трофеем. Невеждой в том, как устроен секс, он не был. Старшие сироты никогда не отличались сдержанностью в своих полуночных забавах, а однажды за «Харродсом» Том стал свидетелем того, как девица лёгкого поведения и её клиент спаривались с безоглядным пылом. Простое соитие двух тел. Едва ли великое свершение. Том прижимает Блэка к кровати и опрокидывает на неё, смакуя, как расширяются серые глаза. — Я не… — Ты, — шепчет Том, — будешь делать ровно то, что я скажу. Они смотрят друг на друга одно застывшее мгновение. Затем Том позволяет своему вниманию побродить по просторам бледной кожи, так сладко заполонившей его постель, вниз, к тёмной поросли и твёрдой линии вставшего члена. Кожей он ощущает голодный взгляд Блэка, оценивающий его в ответ, точно заточённое остриё. Блэк тяжело сглатывает, дёргается кадык. Затем он коротко кивает и расслабленно откидывается на кровать. — Ладно уж. Я бы не каждому позволил, но… — щёки его заливает румянец, — …ты, похоже, не в настроении торговаться. Том ухмыляется. — Какой уж тут торг, когда ты так хорош, лёжа на спине? — Тебе повезло, что ты до нелепости красив, — надув губы, отвечает Блэк, притягивая Тома вниз для нового поцелуя. Когда они размыкают губы, Том берёт его за руку. Быстрые чары покрывают их пальцы скользкой смазкой. — Тогда покажи мне, — требует Том, усмехаясь, — насколько сильно ты этого хочешь. Горячий интерес разгорается в нутре Тома, пока Блэк медленно растягивает себя — одним пальцем, затем двумя. Тихо ахает, то и дело скользя взглядом по лицу Тома и тут же отводя глаза, будто это зрелище обжигает его. Румянец густеет, становится розовым. Том твёрдо кладёт ладонь на бедро Блэка, удерживая того на месте, и опускает руку к скользкому входу. Два пальца раздвигают его непристойно, но этого явно недостаточно, чтобы вместить член целиком. Теряя терпение, он накрывает ладонь Блэка своей и вскальзывает внутрь третьим пальцем — разводит ещё шире. — О, боги, — хрипит Блэк, тихо постанывая, когда Том начинает двигать их пальцами сильнее и быстрее прежнего. — Нетерпеливая ты задница. — Нет, — поправляет Том, надавливая внутрь. Блэк вздрагивает: — Ах! — Это всё ты. — Чёртов… — Блэк выдёргивает их пальцы с коротким вздохом. — Вполне достаточно. Я готов. Он прикусывает губу, когда Том приставляет головку. Том мельком глядит на Блэка; получает короткий кивок. Проталкивается внутрь. Давление вокруг одной лишь головки уже божественно, и он продолжает одним долгим, безжалостным скольжением. Горячо и тесно, Блэк вздрагивает под ним, вскрикивая. Том погружается до упора, глубоко внутрь. — Подожди! — резко вскрикивает Блэк, дёрнувшись. Он замирает. Том замирает. Что-то странно кислое и болезненное вспыхивает в груди. — Ты сказал, что готов. — Мерлин, Том, — выдыхает Блэк дрожащим голосом. — Ты не маленький. Просто… дай мне минутку привыкнуть, хорошо? Несколько неловких секунд они не двигаются, и Том проводит ладонями вниз по подрагивающим бокам Блэка, выжидая. Том может быть кем угодно, но быть плохим любовником он отказывается. Блэк тянется его поцеловать, и Том позволяет. Видимо, это отвлекает Блэка от ощущения растяжения, но тёплое скольжение их языков — желанная передышка и для Тома. Тиски вокруг его члена трудно игнорировать. Глубинный, инстинктивный голод требует выйти и ворваться обратно. Он заставляет себя не шевелиться. Блэк стонет в поцелуй и затем отстраняется, одурманенный. — Ладно. Можешь двигаться. — Могу? — ядовито уточняет Том. Блэк, сконфуженно заикаясь, выпаливает: — Да! И Том начинает — быстрыми, неглубокими толчками, преследуя это тесное тепло. — Том, о, Мерлин, — исступлённо шепчет Блэк, извиваясь и притираясь задницей к Тому. — Глубже, пожалуйста, пожалуйста, Том, ещё! Том кладёт твёрдую ладонь на грудь Блэка, обездвиживая, и выходит почти полностью, оставляя одну головку у самого входа, затем входит снова — нарочито медленно. Погружается глубоко, пах вжимается в ягодицы Блэка, и тот жалобно стонет. — Да! Блять… Вот здесь! Каждый раз, когда Том проворачивает член именно так, Блэк содрогается, сжимаясь вокруг. Так тесно, что больно почти так же сильно, как и приятно. Смазки почти не осталось, но он вбивается сквозь жгучее трение, теряя терпение в погоне за разрядкой, и упивается тем, как тело Блэка неудержимо бьётся в спазмах удовольствия при каждом погружении на всю глубину, — марионетка на его ниточках. Блэк выглядит полностью сломленным. Отчаявшимся и до предела уязвимым. Том полностью контролирует ситуацию. Его собственное дыхание учащается, подгоняемое настойчивыми ощущениями. Так вот почему его соседи не могут заткнуться о сексе. Том вбивается, пока оба не начинают исступлённо задыхаться, а Блэк не вскрикивает — «Ох!» — при каждом перекате бёдер. Блэк лепечет под ним, мольбы смешиваются с проклятиями. — Быстрее. Мерлин. Быстрее. Пожалуйста, Том. О, боги, ты так глубоко. Ты убьёшь меня им… Тому нравится звук его мольбы. Толчки становятся жестокими, когда оргазм достигает пика. Крики Блэка становятся захлёбывающимися. Веки Тома смыкаются. Он воображает себя на троне, Блэка на коленях перед ним, с опущенным лицом, умоляющим хотя бы об одном взгляде на его лицо, об одном прикосновении губ — Салазар, что за прелестная картина. Наследники Слизерина молили его и под палочкой, но это… Это другое. Первобытное. Мощное. Это перебрасывает его через край. Он изливается внутрь карающей тесноты, ритм бёдер сбивается. Блэк выстреливает себе на живот, бурно кончая. — Мрффф, — произносит он, обмякнув. Том часто дышит, пытаясь отдышаться. Голова будто ватная. Странный порыв — рухнуть рядом и наслаждаться послевкусием. Затем пелена похоти лопается, как мыльный пузырь. Что ж, это был поучительный опыт. Он выходит — влажный член сочится скользкой дорожкой семени на простыни — и очищает себя невербальными чарами. Блэк и сам справится. — С моей стороны оценка «Выше ожидаемого», — с придыханием выдаёт Блэк. Выглядит он невероятно довольным, греясь в своём посторгазменном блаженстве. Том пытается не оскорбиться из-за того, что не получил «Превосходно». Попытка проваливается. В порыве досады он сталкивает Блэка с кровати, и Блэк с удивлённым «уф» приземляется на пол. — Вон. Блэк глядит широко распахнутыми глазами. В них мелькает мимолётное чувство — изумление, или даже некое уважение, — прежде чем он смеётся и поднимается на ноги. — Это и моя комната тоже, — протестует он беззлобно, и в уголках его глаз прорезаются морщинки. — Но ладно. Стоило догадаться, что ты не из любителей обниматься. Том лениво откидывается на постели. Судя по голодному блеску в глазах Блэка, пока тот собирает одежду и небрежно натягивает её на себя, эта поза ему чертовски льстит. — Спокойной ночи, Блэк, — твёрдо отсылает его Том. Блэк выгибает бровь в усмешке. — Во мне побывал твой член, Том. Зови меня Альфард. Разум Тома отшатывается от этого требования. Это чересчур интимно. Даже более, чем только что случившийся секс. Он открывает рот, чтобы отказать, — и замирает. — Спокойной ночи, Альфард, — поправляется он с отрепетированной улыбкой. Не стоит растрачивать чужую благосклонность из-за простого неудобства. Альфард шлёт ему воздушный поцелуй, уходя. Том воображает, как проклинает его за это.

***

После той ночи Том не ищет встреч с Альфардом. Любопытство удовлетворено, и ему вполне хватает общества собственной руки. А ещё один перепихон, без сомнений, лишь глубже затянул бы его в тошнотворный мир слизеринской подростковой политики. Так бы оно и вышло — если бы Альфард тоже не сохранил эту ночь в секрете. Бахвальство наверняка принесло бы ему вес на факультете — а заодно, бонусом, взбесило бы его семейку, — но стопроцентно навлекло бы презрение Тома. Очевидно, Альфард пришёл к тому же выводу: он держит рот на замке и продолжает виться рядом. Том ясно даёт понять, что не заинтересован в повторе, но намеренную дистанцию Альфард, кажется, не воспринимает как оскорбление. Напротив, он, похоже, осознаёт, что его использовали, и ничуть не против. Скорее даже, та единственная ночь ещё сильнее смягчает Альфарда к Тому — и, возможно, Тома к Альфарду. Будто они — пара змей, укусивших друг друга, и с удивлением обнаруживших обоюдный иммунитет к одному и тому же яду. Том всегда знал, что Альфард не обделён талантом к манипуляциям — слишком уж легко он завлекает людей на свою орбиту. Но после проведённой вместе ночи куда очевиднее проступило, сколь хладнокровен Альфард на самом деле. Приятно узнать, что хотя бы ещё один парень на их факультете обладает толикой мозгов. Постепенно их рыхлое знакомство перерастает в чуть более тесное. Пусть остальные слизеринцы не принимают Тома, молчаливое одобрение Альфарда обтачивает самые острые углы. Завеса изоляции приподнимается — по дюйму за раз. Спустя несколько недель Том всё чаще ловит себя на том, что сидит рядом с Альфардом за обедом. Сам он почти не участвует в разговоре, но Альфард болтает за двоих. Болтает, но никогда не говорит ничего по-настоящему содержательного. Впрочем, это недурное развлечение. Однажды за ланчем Малфой подаёт голос, интересуясь их внезапной близостью. Альфард скалится. — Завидуешь, что я тусуюсь не с тобой? — тянет он, наслаждаясь подвернувшейся возможностью. — Что ж, к твоему несчастью, Абраксас, — он прикусывает вилку, растягивая губы в лукавой усмешке — невежливо и, безусловно, чуточку чересчур томно, — я предпочитаю компанию, у которой в головах водится чуть больше мысли. Полстола давится смешками. Можно сколько угодно уважать состояние Малфоев — ровно до тех пор, пока их Наследник регулярно выставляет себя дураком. Белобрысый заливается до корней волос яростным румянцем и гневно брызжет слюной, но победитель очевиден. Том ловит себя на том, что ему весело.

***

Меняются не только приёмы пищи. Альфард часто присоединяется к нему за столом в библиотеке, хотя редко приходит один. Том разбирается со своими заданиями с молчаливой деловитостью, пока Альфард перебирает череду девушек. Его пассии с разных факультетов и с разным статусом крови — впечатляющий ассортимент. Часто они сидят на одном стуле, ничем особо не занимаясь, кроме неряшливых поцелуев и нежного воркования. Это раздражает, но Том видал вещи и похуже. Альфард наслаждается своими маленькими спектаклями, а Том с лёгкостью их игнорирует. Однако сегодня Альфард впервые приводит парня. Внимание Тома то и дело ускользает от работы. Он закипает, чувствуя, что его застали врасплох. И прежде чем он успевает велеть им обоим проваливать, Альфард отсылает своего последнего питомца в постель без него, извиняясь с приторной сладостью. Тому интересно, ощутил ли Альфард гневное покалывание, вибрирующее у него под кожей. — Ты, должно быть, уже знаешь, — говорит Альфард без всякого вступления, — что ты мой любимчик. Ты на особом счету даже в нашем маленьком Доме элиты. Том не отрывает взгляда от эссе. Ему стыдно, что слова Альфарда и правда помогают ему почувствовать себя лучше, но, к счастью, он сохраняет бесстрастное лицо. — Очевидно, — отвечает он коротко. В конце концов, он талант поколения. Альфард фыркает. — Я не о твоих талантах. Очевидно, ты очень умён. Красив до умопомрачения. Ты мог бы выбрать любого на курсе. Но, — Альфард наклоняется вперёд. Том упорно смотрит на свою работу и позволяет Альфарду болтать дальше, — есть причина, по которой ты не ложился в постель ни с кем, кроме меня, во всей этой школе. — И?.. — бесцветно произносит Том. Альфард выхватывает свёрнутый пергамент из стопки готовых эссе Тома и вертит его в пальцах. — Ты видишь меня таким, какой я есть, и при этом, каким-то чудом, миришься со мной. И, разумеется, — Альфард многозначительно шевелит бровями с похотливой усмешкой, — безусловно помогает то, что я весьма приятен на вид. Том цокает языком, но его перо продолжает скрипеть. — Похоже, я слишком терпим. Альфард усмехается. Он постукивает свитком Тома по столу в сбивчивом, призрачном ритме — размышляя. Между ними повисает тихий момент. — Знаешь, Том, — произносит Альфард, и его тон смещается чуть ниже. — Ты всё время прячешься. Даже сейчас настоящий Том Риддл похоронен глубоко внутри. Но под твоим значком старосты и тем самым единственным идеально уложенным тёмным локоном я тоже вижу тебя. Взгляд Тома резко вскидывается. Будь Альфард воистину мудр, он держал бы подобные наблюдения при себе. Но Том понимает: этот мальчишка всё ещё его недооценивает. Персона Тома — сознательно выстроенный фасад. За пределами факультета Слизерин он — любезный, талантливый староста. Внутри — отчуждённый, но могущественный. Каждая капля завоёванного уважения далась ценой осторожных, сдержанных усилий. Его стремление к величию достаточно очевидно, но Тому интересно, как глубоко Альфард заглянул за поверхность. — И зачем бы мне прятаться? — спрашивает он легко. — Рыбак рыбака, наверное, — произносит Альфард. Под тихим взглядом Тома он издаёт сдавленный смешок. Напряжение спадает, когда на лицо возвращается слой фальшивой весёлости — возвращение беспечного Альфарда Блэка. Он продолжает: — Без обид, конечно. Никому не захотелось бы быть у тебя в немилости. Умный мальчик. — Осторожнее, Альфард, — с ноткой презрения произносит Том. — Можно подумать, у тебя и впрямь есть задатки неплохого политика. Блэк наигранно ахает. — У меня? Задатки? Упаси Мерлин от такой мысли. Том возвращается к своему эссе. Ему интересно, действительно ли Альфард считает их друзьями.

***

Том отказывается от всего, кроме необходимого минимума, чтобы оставаться лучшим в классе, и тратит освободившееся время на поиски Тайной Комнаты. Дополнительные занятия и учебные дуэли в лесу отходят на второй план — всё его внимание поглощено укреплением собственного наследия. В одну из тихих зимних ночей его методичные поиски наконец приводят его в женский туалет на втором этаже. Месяцы кропотливого труда сводятся к одной-единственной раковине, в одном-единственном туалете — из сотен, тысяч возможных мест. Он проводит большим пальцем по маленькой серебряной змейке, выгравированной на кране. — Вечно находится там, куда заглядываешь в последнюю очередь, — презрительно бормочет он. Он вежливо просит раковину открыться. Та откликается мгновенно, словно всё это время только его и ждала. Она разверзается тёмным жёлобом — непроглядный мрак, ведущий в неизвестность. Он спускается. В коридоре темно и холодно. Дыхание вырывается облачками пара в морозный воздух. Том замирает на мгновение, давая глазам привыкнуть. Сердце бьётся быстро, но ровно, подгоняемое нетерпеливым желанием увидеть, что ждёт впереди. Он чувствует лёгкое движение воздуха — едва уловимый сквозняк, идущий с одной стороны коридора, — и движется туда; под ногами хрустят кости неизвестного происхождения, и наконец он достигает стены с двумя переплетёнными каменными змеями. На вид — тупик, но инстинкт подсказывает ему: это порог, за которым лежит подлинное величие. Стена с содроганием расступается, повинуясь его шипящему приказу. Перед ним простирается огромный зал в древнем величии. Вдоль стен выстроились массивные каменные змеи, застывшие в беззвучном шипении. В дальнем конце зала высится гигантская статуя, властно взирающая на пещерное пространство, — сам Слизерин. Необузданное предвкушение захлёстывает Тома, и он проходит дальше, в самое сердце зала. В самом сердце Комнаты разбросаны кости животных — сотни крошечных скелетов, остовы покрупнее, расколотые, и, что странно, несколько черепов, отчётливо лошадиных. Среди этого жуткого кладбища спит чудовище его предка: прекраснейший из Василисков. Дыхание застывает у него в груди. Это всё, о чём он мечтал долгие, пустые годы. Неоспоримое доказательство. Живое наследие, связывающее его с веками безграничной власти и высочайших амбиций. Этот Василиск — дар его праотцев. Его, чтобы привести мир к неоспоримому будущему. Маленького сироты Тома Риддла больше нет. Как последний в роду Слизерина, он должен лишь повелеть ему на змеином языке. — Проснись, моя прелесть, — нежно шипит он. Тяжёлые кольца приходят в движение, чешуя мерцает тёмными звёздами, пока из могучей толщи не появляется голова. Огромные рептильи глаза, моргнув, открываются. — Говорящий! — вскрикивает она. — Наследник… Свершилось. Мне было так, так одиноко. В памяти проносятся воспоминания о его маленькой коричневой садовой змейке, и дыхание перехватывает от боли. Он не ожидал, что будет так тронут. Он закрывает глаза лишь на миг — пока не отступит задержавшаяся грусть. Затем он скользит взглядом по её исполинскому телу. Верхушка чешуйчатой морды доходит ему почти до плеч. Она — великолепное создание: никак не меньше нескольких десятков футов в длину и в обхвате с вековой дуб. Невозможно в полной мере оценить её истинный размер, пока она свёрнута кольцами. Даже зная, что взгляд Василиска убивает, Том ловит себя на том, что заворожён её взглядом, околдован. Прекрасные глаза, жёлтые, как распустившийся мак, искрятся вожделением к охоте. Странное притяжение обрывается. Том моргает, вздрогнув. А затем издаёт недоумённый смешок. Подумать только, умри он в это мгновение — Том Риддл, окаменевший в открытой им же Комнате. Погибший от собственной гордыни. Василиск подползает ближе; язык-жало выстреливает к его лицу — обнюхивает. Она отстраняется с явным разочарованием. — А… Ты иной Наследник. Последний не был настолько… холоден. — Последний Наследник? — оживляется Том, заинтригованный. — Как его звали? — Имя? Имени его я не помню. Но он приносил мне много маленьких лакомств… Куда вкуснее тех безмясых крох, что шныряют здесь. Да… такие лакомства… Вкусные, но слишком маленькие! Он никогда не разрешал мне охотиться! — в её шипении звучат отчётливо капризные нотки. Внезапно её грузные кольца приходят в лихорадочное движение, извиваясь всё быстрее. — Новый Наследник! Ты позволишь мне охотиться? Обещаешь? Она наклоняется совсем близко, её дьявольски острые клыки ярко блестят жидкой смертью. — Обещаю! — быстро шипит он, заставляя себя не дрогнуть. — Но молю о терпении, красавица. Сперва я должен обеспечить нашу безопасность. Мы начнём очень скоро. Прошу, вернись к отдыху. Побереги силы. Она недовольно бьёт хвостом. Один такой удар мог бы снести целую стену. Это действует на нервы. — Нет. Я ждала, и ждала, и ждала, а ты просишь меня ждать ещё! Здесь, в этой Комнате без добычи, — ёё шипение становится резким, выдавая волнение. Закончив, она мощно устремляется к коридору. — Стой! — кричит Том. Василиск, не слушая, продолжает свой путь. Он должен её убедить. — Если дашь мне время подготовиться, я обещаю тебе бесконечный кровавый пир, — Василиск замирает, медленно поворачиваясь. Том продолжает нажимать: — Ты получишь полную свободу действий в Хогвартсе. Сможешь ходить, где пожелаешь. — Обещаешь, Наследник? — Да, — лжёт он, наполняя голос искренностью. Василиск на свободе — при любых обстоятельствах затея не из мудрых, но он ведь не клятву давал. Том отказывается испытывать вину за обман существа, пусть даже столь ошеломительного. Она меняет позу, обдумывая предложение, а затем медленно склоняет голову. — Хорошо, маленький говорящий. Грудь отпускает с облегчением. Уладив дело с Василиском, он не спеша исследует остальную часть Комнаты. Он натыкается на пару пристроек, отходящих от главного зала. Первая пуста, если не считать пыльной паутины. Во второй, однако, стоят старинный деревянный стол и стул. Ящик стола со зловещим протестом скрипит, когда Том его открывает, словно вот-вот развалится. Он извлекает оттуда свиток. Тот выглядит новым, без единого пятнышка. С замиранием сердца Том разворачивает его и обнаруживает список имён. Начиная с самого Салазара, жившего почти тысячу лет назад, он пробегает глазами по внушительному списку всех тех, кто открывал Тайную Комнату до него. На полпути он замечает имя Матрис Певерелл — автора дневника на змееписи. Приближаясь к концу списка, он отмечает длинную вереницу Гонтов. Марш Гонт. Корвинус Гонт. Оминис Гонт — последнее имя в списке. Пульс учащается. Наконец-то настоящая ниточка к его родословной. Он призывает перо и с росчерком подписывается: «Том Марволо Риддл». На миг, поддавшись слабости, он представляет, каково было бы поставить подпись «Том Марволо Гонт». Он фыркает и отбрасывает мысль. Взмахом палочки он стирает написанное и заменяет его на «Лорд Волдеморт». Мир научится бояться этого имени — имени, созданного им самим, свободного от заурядности, которое он избрал, чтобы высечь в истории. Удовлетворённый, он возвращает свиток на место и тем же путём возвращается из главного зала в коридор, а оттуда — в женский туалет. Выкарабкиваясь наружу, он замечает боковым зрением неожиданное движение. Миртл Уоррен, третьекурсница с Рейвенкло, рыдая, вваливается в туалет. «Грязнокровка» — презрительно добавляет его разум. В тот же миг она замечает его. — Что ты забыл в женском туалете?! — взвизгивает она. Лицо её раскраснелось и покрыто дорожками слёз, но их возмутительная встреча, похоже, вырывает её из мелодраматического настроения. Том сверлит её мрачным взглядом. — А ты что здесь забыла? Уже давно за полночь. — Нет, я первая спросила! Я знаю, кто ты, староста Риддл. Все девчонки считают тебя таки-и-и-им красивым, а ты, оказывается, жуткий тип! — она хихикает, глаза мечтательно затуманиваются. По крайней мере, настолько мечтательно, насколько это возможно для глаз с красными ободками. — Красавчик-жутик, — томно вздыхает она. Том вытаскивает из мантии палочку. У него нет на это терпения. Её глаза расширяются, и она застывает на месте. А затем валится на пол. На миг его охватывает недоумение, которое тут же сменяется тревогой. Он ведь даже ничего не сделал. Он плавно опускается на колени и прижимает пальцы к её пульсу. Ничего. Миртл Уоррен мертва. Тревога стынет, превращаясь в страх, сердце подкатывает к горлу. Василиск. Поглощённый другим, он не заметил, как та тихо выскользнула из тёмного жёлоба. Она громко шипит за его спиной: — Другие Наследники тоже многое мне обещали. Ничто не сбылось. Ты считаешь меня дурой! Том резко оборачивается. Половина её исполинского тела уже вылилась из прохода, голова нависла высоко над ним. Наполнив голос магией, он приказывает: — Вернись в Комнату и спи! Она качается, гневно шипя в сопротивлении. После напряжённой паузы она наконец замирает. Чешуя шелестит по плитке, когда она соскальзывает обратно в жёлоб. Он поспешно приказывает входу захлопнуться. Затем поворачивается к очевидно мёртвому телу Уоррен, мысли лихорадочно несутся. Каковы были шансы? Что глупая девчонка наткнётся на вход именно сегодня? Что она столкнётся с одним из самых смертоносных существ, известных волшебному миру? Его обычно быстрый, как ртуть, ум напоминает колесо, увязшее в грязи: крутится отчаянно, но без толку. Эта ночь должна была пройти совсем не так. По крайней мере, у него есть всё, что нужно! Открытие Комнаты — неопровержимое доказательство. Он должен ликовать от успеха. Но теперь у него лишь мёртвая девчонка в туалете. Если он попытается публично заявить о своём титуле Наследника Слизерина так скоро после столь странной смерти, да ещё и грязнокровки, подозрения прилипнут к нему, как смола. Он скрипит зубами. Белая ярость вырывается из груди рваными, неровными вздохами. Должен же быть способ спасти положение. Если бы только разум мог избавиться от этих беспомощных эмоций! Злость выжигает нервы, но он заставляет себя думать и обводит Комнату взглядом, и его смятенный разум наконец цепляется за перемену. Зеркала вдоль стены теперь подёрнулись бледно-белым свечением, запотев от края до края. Ярость Тома всё ещё тлеет, но едкий зной, от которого задыхается сам воздух, принадлежит не ему — хотя он прекрасно его знает. Жар проникает до самого костного мозга. Словно душный жар из кузницы Нефритового Хребта. Нечто инородное пронизывает воздух, плотное, живое, отчего волосы на затылке встают дыбом. Он делает резкий вдох от осознания. Должен был догадаться сразу, как только Уоррен замертво рухнула на пол. Грим всегда является в самые отчаянные, самые чёрные минуты его жизни. Буря всепоглощающих эмоций схлынула в одно мгновение, вместо неё нервы зажглись дьявольским предвкушением. Все чувства обострились. В туалете внезапно стало намного светлее. Словно все тени в Комнате стеклись к дверному проёму, образуя омут кромешной тьмы. Лунный свет, льющийся из высоких окон, кажется, изгибается в этом самом месте, искажённый невозможным, потусторонним присутствием. Он приводит мысли в порядок, железной рукой натягивая поводья. В дверном проёме стоит Грим, заполняя его целиком. Кончики его иссиня-чёрной шерсти подрагивают от невыразимого чувства. Он в неприкрытой ярости. Но его электрически-зелёные глаза прикованы к полу. К остывающему телу Уоррен. А значит, он не обращает внимания на Тома. Том срывается с места. Быстрое заклинание возвращает аргентумному ошейнику на пальце его полный размер. Как и ожидалось, артефакт легко высасывает магию. Левитировать ошейник на Грима не выйдет, поэтому Том выбирает следующий по удачности вариант: броситься на Грима, выставив ошейник. Вцепившись Гриму в косматый загривок, он натягивает ошейник на огромную голову. Грим взвизгивает и отшатывается от неожиданности. Слишком поздно. Том уже натягивает ошейник на его пушистую морду. Ошейник проталкивается дальше, через глаза и уши, пока не смыкается на мощной, густо покрытой мехом шее. — Редуцио! Ошейник туго затягивается. Магия Тома трещит в воздухе, пока заклинание активируется — резко и колко, как оставшийся после пожара дым. Вспыхивает яркий золотой свет, отбрасывая длинные тени на плитку туалета. Грим бьётся в бешеном исступлении. По спине Тома пробегает электрический импульс восторга; то же самое прекрасное чувство, которое он когда-то испытал, пряча в шкафу очередную украденную игрушку. Рычание эхом разносится по туалету так громко, что у Тома кости дрожат. Когти размером с ножи впиваются в плитку, словно в размякшее масло. Том не вздрагивает. Он наблюдает, затаив дыхание. Грим скребёт по ошейнику, скрежеща зубами. Бесполезная попытка; серебряная полоска не сдвигается с места. Наконец он издаёт тихий скулёж — сломлен. Триумф захлёстывает Тома. Его гениальное творение. Нерушимое и совершенное — ставящее на Гриме его клеймо. — Тебе его не снять, — говорит Том, ухмыляясь. — Право, ты должен быть польщён. Я сделал его специально для тебя. Грим замирает, а затем его смертоносные зелёные глаза впиваются в Тома. Эмоции зверя обрушиваются тугой волной — страх, смятение и испепеляющий гнев. Том заворожённо наблюдает за дрожью зверя. «Что это такое?» Голос эхом раздаётся в голове Тома, ледяной от едва сдерживаемой ярости, покалывая его легилименцию, как и раньше. — Это ошейник, — самодовольно отвечает он. — Очевидно. Грим шагает к Тому, его зловещая аура вспыхивает, сам воздух мерцает. «И что он делает?» Том не может удержаться от желания позлорадствовать. — У него две весьма удобные функции. Ты будешь являться на мой зов и подчиняться моим приказам. Грим рычит, ножеподобные клыки сверкают обещанием мучительной смерти, а затем бросается вперёд. Пульс Тома подпрыгивает к горлу. Их всё ещё разделяет несколько метров, но неприкрытая жажда насилия в глазах Грима заставляет кровь стынуть в жилах. Если он подпустит тварь слишком близко, это будет последнее, что он сделает. — Стой! — приказывает он. Мягкое золотое свечение окутывает серебряный ошейник — его путы активировались. Грим замирает как вкопанный… Работает. Работает! …яростные когти прочерчивают глубокие борозды в полу. Облегчение захлёстывает его — не то чтобы он сомневался. Том всегда уверен в собственной гениальности. Радость переполняет, яркая и окрыляющая. Ему кажется, он мог бы воспарить на этом чувстве — просто вверх, вверх, и прочь, через окно и прямо к луне. Том снова встречается с горящим взглядом Грима. — Теперь ты мой, Грим. «Пошёл ты». — Нам придётся поработать над твоим поведением, — произносит он, довольный, несмотря на дерзость. «Я скоро отобью у тебя привычку к язвительности». — Ты помнишь мои прежние вопросы? «Нет», — тон Грима капризен, шерсть на загривке встаёт дыбом. — Отвечай мне правду, — приказывает Том. Ошейник снова вспыхивает золотом. — Почему ты здесь? Грим фыркает, сильно встряхивая всем телом, уши хлопают. Ошейник тускнеет. «Нет. Я так не думаю». Том хмурится, чувствуя, как от зверя исходит волна гордости и удовлетворения. «Так это всё? — продолжает Грим. — Всё, на что ты способен? После того, как работал над ним больше года?» Но ведь раньше сработало. Ошейник светился. Приказ должен… «Ха! Видел бы ты своё лицо, — Грим выпрямляется, гордо помахивая хвостом по полу. — Удивлён? Империус на меня не действует. Небольшой просчёт в конструкции, гений.» Холодный пот прошибает спину. Неужели в первый раз Грим просто испугался? Подыгрывал? — Это едва ли что-то столь примитивное, как простой Империус, — автоматически возражает Том. Шестерёнки в его голове бешено заскрежетали. Если Приказные Чары не работают, то почему Грим до сих пор не разорвал его на куски? Он заманивает его? Ждёт, когда он потеряет бдительность? Неужели Грим умнее, чем предполагал Том? И что важнее — бежать? А он сможет? Слова льются сами собой, пока он пытается выиграть время. — Схема следует классическому замыслу приказа, но подрывает… «О, ради Мерлина! — тварь обрывает его резким рыком. — Сейчас не время, чёрт возьми, разглагольствовать о твоём гениальном изобретении». Грим мотает головой и демонстративно указывает носом на Уоррен. Плотная атмосфера в Комнате сжимается ещё сильнее. «Если ты не заметил, ты кое-кого убил». — Я не убийца, — немедленно парирует Том. Это правда. — Её убило чудовище Слизерина. Неудачная встреча, но я к этому не причастен. «Чудовище, которое сбежало только потому, что ты открыл Комнату! Ты серьёзно хочешь спорить со мной о формальностях?» — Формально, — язвит Том, — Комнату открыл кран. Грим смотрит на него с пустым выражением. «Ты шутишь». Каким-то непостижимым образом они обмениваются колкостями. Вопящий ужас в груди Тома ослабевает. Он снова оценивает ситуацию. Грим всё ещё в нескольких шагах от него и, на данный момент, больше не жаждет крови. Любопытство борется с инстинктом самосохранения. Палочка всё ещё в руке. На таком расстоянии он уверен, что успеет выкрикнуть Убивающее заклятие, прежде чем Грим вырвет ему глотку. Ему хочется продвинуться ещё немного дальше. Не авантюра — эксперимент. Он высокомерно вскидывает подбородок. — Какие уж шутки. Уоррен была ужасной ведьмой. Я оказал всем услугу, открыв Комнату. «Услугу, — повторяет Грим. — О Боги, как всё безнадёжно». — Что «всё»? «Ты. Ты безнадёжен. То есть, ты совершенно потерянный случай». Том ощетинивается. Он чувствует, как лицо горит от смеси гнева и стыда за потерю контроля. Слова срываются с губ прежде, чем он успевает их осознать. — Я не потерплю, чтобы меня отчитывал зверь. Аура Грима вспыхивает с захватывающей дух силой, и он встаёт на все четыре лапы. «Я не зверь!» — рявкает он, скаля зубы и подбираясь всё ближе. Том крепко сжимает палочку. Эти смертоносные клыки уже почти на расстоянии удара. Он сотни раз практиковал Убивающее заклятие, но под давлением случаются ошибки. Он должен быть безупречен. «Уж кто-кто, а я имею полное право читать тебе нотации. По всем законам я должен прямо сейчас вырвать твоё убийственное горлышко! Всем бы услугу оказал!» Грим останавливается — достаточно близко, чтобы дотронуться, — и нависает над Томом. Его глаза пылают дикой яростью. Но он не нападает. Том мог бы уложить Грима на месте. Убивающее заклятие — это два жалких слова. И всё же он медлит. Жадность борется с инстинктом самосохранения, подчиняя его. Отчаянно хочется узнать больше. Если бы только он мог найти способ утихомирить Грима… Если не командой, то словами. В конце концов, лучшим оружием Тома всегда был его отточенный язык. Они неподвижно смотрят друг на друга. Медленно, на губах Тома расползается хитрая улыбка. Дыхание учащено, тело напряжено, поэтому он расслабляется; усмиряет страх. Обаяние тем и сильно, что действует мягко. Грим настороженно смотрит на него, словно чувствуя перемену. — Если ты должен убить меня, — легко говорит Том, — то не заслуживаю ли я по крайней мере знать истинное имя своего убийцы? Он медленно поднимает свободную руку к морде зверя. Шерсть всё ещё выглядит невероятно пушистой. Опасно-манящей. Рука с палочкой, скрытая мордой Грима, нацелена на сердце существа. Если понадобится, Том сможет сотворить невербальное оглушение — достаточно сильное, чтобы обеспечить себе побег. — Разве это не будет справедливо? — мягко спрашивает он. Грим дрожит. Тонкие волоски на его морде подрагивают. Том касается кончиком пальца его морды. Грим рычит, но не отстраняется. Мучительно медленно, стараясь не спугнуть его, Том полностью погружает руку в мягкую шерсть. Ощущение, будто под ладонью радиатор, горячий, как печь. Успокаивающая волна покоя и уюта пульсирует между ними. Большие, одухотворённые глаза Грима моргают. Странное чувство тоски мелькает в его взгляде, и дрожь пробегает по его широкому телу. Чудесное чувство разрастается в Томе. Он, должно быть, первый. Кто ещё осмелился бы прикоснуться к Гриму вот так? Зверь дёргается и отводит взгляд, упрямо уставившись в потолок. — Твоё имя, — шепчет Том, поглаживая нежную шерсть на морде Грима. — Уж я-то точно не смогу сделать ничего ужасного, имея лишь имя. Грим неохотно смотрит на Тома с раздражённым ворчанием. «От тебя я ожидаю чего угодно». Том фыркает. Нелепо. Высокое мнение Грима о хитростях Тома почти льстит. Как он мог так бояться всего несколько мгновений назад? — Тогда, — высокомерно говорит Том, — у меня не останется выбора, кроме как продолжать называть тебя «зверем» или «грязной дворнягой»… — он делает паузу. — Или ты можешь назвать мне своё имя, и мы будем цивилизованны. «Цивилизованность. Как будто ты знаешь, что это такое». Уголки губ Тома дёргаются. — Неужели ты так напуган пятнадцатилетним ребёнком? — дразнит он. — Я заставляю тебя дрожать в твоей шкуре? Тебя? Ты в несколько раз больше меня, а храбрости в тебе — как у блохи. Грим наконец отстраняется от руки Тома с рычанием, его аура вспыхивает жаром негодования. «Ты никогда не сможешь меня напугать». Том выдерживает его яркий, сияющий взгляд. — Тогда докажи. Меня зовут Том. Могу я узнать твоё имя? Между ними повисает напряжённая тишина. «Гарри». — Гарри, — с улыбкой вторит ему Том.